В плену Танго

Она умоляла дежурную медсестру присмотреть за Варей на час. Та, видя ее побелевшее лицо, кивнула без слов.

Кабинет нотариуса был другим миром: тихим, теплым, пахнущим дорогой бумагой и законностью. Сама нотариус, женщина лет пятидесяти с бесстрастным лицом, подтвердила все.

– Завещание составлено корректно. Ваша мать была в здравом уме и твердой памяти на момент подписания. Свидетели. Все чисто. Она завещала всю свою недвижимость, а именно однокомнатную квартиру, фонду «Милосердие» для помощи страждущим детям. Вы, к сожалению, в завещании не упомянуты.

– Но я же ее дочь! Единственная дочь! У меня ребенок-инвалид! Это же… это мошенничество! Ее обманули!

– Доказательства? – нотариус подняла на нее взгляд. – Если у вас есть доказательства недееспособности или давления – обращайтесь в суд. Но на основании этого документа, – она похлопала ладонью по копии, – фонд уже вступил в права. Десять дней на освобождение – это их милость. По закону могли бы и меньше.

Рита вышла на улицу. Поздняя осень, моросящий дождь. Она стояла на тротуаре, и дождь смешивался со слезами бессильной ярости и отчаяния. Куда? С Варькой? На улицу? В кармане – несколько сотен рублей до зарплаты. Кредиты за лечение уже висели дамокловым мечом. Она позвонила по номеру из уведомления.

Встреча с «юристом» фонда состоялась в кафе. Молодой человек в дорогом костюме с безразличными глазами выслушал ее прерывистую, полную отчаяния речь.

– Понимаем вашу ситуацию, – сказал он, отпивая латте. – Но право есть право. Фонд планирует продать квартиру и направить средства на благое дело. Ваши личные проблемы… не в нашей компетенции. Можем порекомендовать обратиться в соцслужбы. Возможно, вам положено место в приюте для матерей с детьми.

«Приют». Слово ударило пощечиной. Она, Маргарита Вышнепольская, чьи выступления когда-то собирали залы, которая поднималась в пять утра, чтобы отработать три тренировки до уроков с Варей… в приюте.

– Дайте мне хоть немного времени! Полгода! Я найду деньги, выкуплю у вас квартиру! Я…

– Фонд не занимается торговлей, – холодно парировал юрист. – Десять дней. Не освободите – будет выселение через суд и приставы. Уверяю, вам это не понравится. Особенно… ребенку.

В его глазах мелькнуло что-то хищное. Он знал. Знал, что Варя прикована к кровати. И использовал это как последний аргумент.

Следующие девять дней превратились в марафон унизительных, душераздирающих поисков. Рита существовала в каком-то лихорадочном, пограничном состоянии: несколько часов в больнице рядом с Варей (объяснить дочери, что происходит, она не решалась, говорила о «временном переезде»), затем – рывок на работу, где приходилось надевать маску нормальности и терпеливо ставить на ноги неуклюжих учеников, а после – в бешеной гонке по городу, по объявлениям, которые все больше напоминали списки ловушек.

Первый вариант: комната в коммуналке в старом доме. Сосед – немолодой мужчина с мутным взглядом и стойким запахом перегара. Он «случайно» оказался в коридоре, когда хозяйка вела Риту показывать комнату. Его взгляд, медленно ползущий по ее фигуре, сказал больше, чем слова. «Для девочки тихо будет?» – спросила Рита, уже зная ответ. «Тише воды, – усмехнулся сосед. – Я сам люблю тишину. Особенно ночью». Они ушли, не договариваясь.

Второй: квартира микроскопических размеров на пятом этаже хрущевки без лифта. «А как выносить ребенка?» – «На руках, милая, на руках. Молодая, справишься». Хозяйка, пухлая женщина с безразличным лицом, пожала плечами. Спускаясь по лестнице, Рита представила, как несет на руках восьмилетнюю Варю (пусть и худенькую, но все же ребенка) вниз и вверх, вместе с сумками, вместе с коляской, если вдруг… Нет. Это была бы каторга, а не жизнь.

Третий, четвертый, пятый… Все одно и то же: или неподъемная цена, или неприступные этажи, или соседи, от которых мороз по коже. Однажды она приехала в квартиру на первом этаже, которую в объявлении называли «уютным гнездышком». На деле это был сырой, темный подвал с зарешеченным окном под потолком. На стенах – плесень. «Отопление работает, – бодро сказал агент. – И влажность для дыхательных путей полезна». Рита развернулась и ушла, чувствуя, как сжимается горло от слез и ярости.

Она звонила бывшим коллегам, знакомым, почти незнакомым людям. Голос становился все более надтреснутым, просящим. Ответы были вежливыми, сочувствующими, но бесполезными. «Рит, я бы рад, но у нас самих теснота…», «Знаешь, я бы могла одолжить немного денег, но с жильем…». Мир, который когда-то аплодировал ей стоя, теперь разводил руками.

Ночь на восьмой день она провела, сидя на табуретке в больничном коридоре, уткнувшись лицом в колени. Отчаяние было густым, черным, физическим. Она думала о том, чтобы сдаться. Отвести Варю в тот самый приют. Но мысль о глазах дочери в казенном, пахнущем хлоркой помещении, среди чужих, озлобленных людей, была невыносимее всего. Нет. Никогда.

На девятый день, когда часы буквально тикали в ушах, она нашла. Одна медсестра из тех, что работали в отделении, узнав об их ситуации, шепотом сказала: «Я знаю одну хозяйку. Дом старый, но на первом этаже. Она… странная. Но, может, договоритесь».

Адрес был на другом конце города, в спальном районе, который казался краем света. Хозяйка, Галина Петровна, оказалась суровой женщиной лет шестидесяти с пронзительным, испытующим взглядом. Осмотр квартиры был молниеносным: одна комната, совмещенная с «гостиной», крохотная кухня, санузел. Чисто, но бедно. Зато пол – линолеум, пороги почти отсутствовали, до остановки – две минуты.

– Кто будет жить? – коротко спросила Галина Петровна.

– Я и моя дочь. Ей восемь. Она… после аварии. Передвигается с трудом, нужна кровать специальная.

– Инвалид, значит, – констатировала женщина, и в ее глазах что-то мелькнуло. Не жалость. Что-то вроде понимания. – Муж?

– Нет.

– Деньги есть?

Рита выдохнула. – Есть на три месяца вперед и залог. Но это… это последнее. Больше нет ничего.

Галина Петровна долго смотрела на нее, на ее изможденное, но гордое лицо, на потрескавшиеся от нервов и холода руки.

– Ладно, – резко сказала она. – Беру. Но правила: плата строго по числам. Шуму не терплю. Порчу – за ваш счет. И соседи у меня тут пьющие. Сама разбирайся. Ключи.

Она протянула два ключа. Рите показалось, что она протягивает соломинку тонущему. Но соломинка была ледяной и резала ладонь.

– Спасибо, – прошептала Рита, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Это была не радость. Это было изнеможение.

Утро десятого дня было серым, безнадежным. Варю из больницы пока не стали выписывать, и это стало находкой – медсестры, сжалившись, обещали присмотреть. Рита приехала в старую квартиру одна. Грузчики, два немолодых таджика – Азамат и Рустам, – ждали у подъезда, куря в сторонке. Они видели таких, как она, много раз. Их лица были усталыми и отстраненными.

Квартира, еще не тронутая, была полной. Но эта «полнота» была обманчива – она состояла из воспоминаний, вросших в стены. Рита стояла посреди гостиной и медленно окидывала взглядом все, что предстояло оставить или вывезти в убогий новенький «дом».

Ее взгляд упал на стену у окна. Там, на скромных, когда-то позолоченных крючках, висели ее награды. Не все, конечно, самые значимые: две медали с чемпионата страны, кубок «Надежда России», несколько дипломов в рамках. Это были не просто безделушки. Это были вехи ее старой жизни, жизни, где боль измерялась растяжениями, а победа – аплодисментами зала. Где она была не матерью-одиночкой в отчаянии, а звездой, парившей над паркетом.

К ним, как магнитом, потянулась ее рука. Она сняла первую медаль. Металл был холодным. Ленточка выцвела. Чемпионат России. Юниоры. Первое место. Она помнила тот день. Помнила платье, цветы, лицо мамы в зале – еще здоровой, еще своей. Помнила, как потом они с мамой ели мороженое, смеясь, строили планы на большой спорт.

Резким движением она сдернула медаль со стены. Крючок, вбитый много лет назад, с хрустом вылетел из штукатурки, оставив некрасивую дыру. Потом – вторую. Потом – кубок. Он был тяжелее. Она обхватила его обеими руками, словно пытаясь в последний раз ощутить его вес – вес той победы, того триумфа. Но триумф рассыпался в прах, оставив в руках лишь холодный, бездушный пластик под видом хрусталя.

Она складывала их в пустую картонную коробку из-под телевизора. Каждый предмет отрывался со звуком – щелчком, хрустом, глухим стуком. Каждый оставлял на стене рану – дыру, скол, белое пятно на обоях. Это было похоже на ампутацию. Она отрезала от себя части собственной души и бросала их в картонную могилу.

Азамат и Рустам, войдя за очередной партией вещей, замерли на пороге, наблюдая за этим странным, почти ритуальным действом. Они молчали. Потом Азамат, старший, тихо сказал: «Дамша (сестра), может, помочь?»

– Нет, – коротко бросила Рита, даже не оборачиваясь. – Это мое.

Она сняла последний диплом. За стеклом улыбалось ее юное, сияющее лицо. Она не смогла смотреть. Резко перевернула его лицевой стороной вниз и бросила в коробку. Теперь стена была голая, уродливая, в шрамах. Как и она сама.

Вынос вещей проходил в гнетущем молчании, прерываемом только короткими указаниями: «Кровать только Варину аккуратно погрузите – чтобы она работала». Грузчики работали молча, эффективно, избегая ее глаз. Им было неловко. Они видели в этих вещах не хлам, а чью-то боль, и торопились поскорее закончить эту неприятную работу.

Когда вынесли последнюю коробку с книгами Вари, в квартире стало пусто и звеняще. Остались только голые стены, мебель, которую Рита оставляла, потому что ее просто некуда было тащить с собой, и та самая израненная стена у окна. Рита прошлась по комнатам в последний раз. На кухне провела рукой по подоконнику, где Варя любила расставлять своих нарисованных котиков. В спальне посмотрела на то место, где стояла ее кровать. Здесь было начало. И здесь же – конец.

В дверь постучали. Вошли двое: тот самый юрист в костюме и с ним – женщина. Лет сорока пяти, в идеальной норковой шубе короткого кроя, с безупречным макияжем и каменным, не терпящим возражений лицом. Запах дорогих духов въелся в пустую квартиру, словно отметив территорию.

– Маргарита Львовна? – сказала женщина, не здороваясь. – Я представитель фонда «Милосердие», отвечаю за прием имущества. Осмотрим?

Она прошлась по комнатам, ее каблучки четко отстукивали по голому паркету. Она не смотрела на Риту. Она оценивала состояние «актива». Юрист что-то отмечал в планшете.

– Паркет требует шлифовки, – констатировала женщина, прищурившись. – Стены – переклейка обоев, местами штукатурка повреждена. – Ее взгляд скользнул по стене с дырами от крючков. – Ванная? Сантехника старая. Учтем при финальной оценке.

Каждое ее слово было ударом маленького, острого ножа. Рита стояла посередине гостиной, сжимая в кармане куртки ключи. Она чувствовала себя не человеком, выселяемым из дома, а бракованным товаром, который мешает провести инвентаризацию.

– Ключи, – женщина протянула руку, наконец глядя на нее. Взгляд был пустым, как у бухгалтера, принимающего канцелярские скрепки.

Рита медленно вынула связку. Два ключа – от входной двери с домофоном и от квартиры. Они были теплыми от ее ладони, от последнего, отчаянного сжатия. Она положила их на холодную, ухоженную ладонь. Та моментально сжала пальцы, убрав ключи в карман шубы.

– Спасибо, – сказала женщина без тени благодарности. – Можете быть свободны. Ремонтная бригада заедет завтра.

Она развернулась и пошла к выходу, юрист следом. На пороге обернулась:

– И да… удачи. На новом месте.

Фраза прозвучала так цинично, так издевательски, что у Риты перехватило дыхание. Она не нашлась, что ответить. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал громко, окончательно, как приговор.

Она осталась одна в пустой, чужой квартире. На минуту. Потом глубоко, с судорожным всхлипом вдохнула, вытерла лицо рукавом куртки – слез не было, они высохли, не успев родиться, – и вышла в подъезд. Больше ей здесь нечего было делать.

На улице у тротуара ее ждала грузовая «Газель» с полуопущенным задним бортом. Азамат и Рустам уже закрепили последние коробки. Увидев ее, Азамат молча полез в кабину, достал бутылку с водой и протянул ей. Рита, глядя в его усталые, но не лишенные участия глаза, молча покачала головой. Она не могла проглотить ни глотка.

Она села в кабину рядом с водителем, грузным молчаливым мужчиной. Машина тронулась. Рита не обернулась. Она смотрела в лобовое стекло на мокрый асфальт, по которому бежали серые струи дождя. Они ехали через весь город, от центра, где осталась ее разбитая жизнь, на окраину, в новую, убогую реальность. Она думала только об одном: Мама, как ты могла? Как ты могла нас предать? Ответа не было. Был только стук дворников и гул двигателя, увозивший ее все дальше от себя прежней.

Рита сидела за кухонным столом в съемной однушке, сжимая в руках тот самый конверт с завещанием. Слез не было. Их выжгло давно. Осталась только та самая холодная, острая как бритва ярость, которую она носила в себе как броню. Ярость на мать, сбежавшую в мир иллюзий и оставившую их на растерзание. На фонд «Милосердие» и его холеных хищников в норковых шубах. На систему, где человеческое горе – лишь строчка в отчете о прибыли. И на него, Егора Краснова, который жил в своем стеклянном мире, где все решали деньги, и даже представить не мог, что такое – срывать свои награды со стен, потому что они больше не имеют цены, кроме как в виде шрамов на штукатурке.

Его предложение «решить вопрос с жильем», брошенное вчера в порыве, теперь воспринималось не как помощь, а как очередное, более изощренное унижение. Подачка свысока. Еще одна демонстрация его всемогущества: «Смотри, я могу одним звонком решить то, с чем ты билась, как загнанный зверь, и проиграла. Я могу заставить этих людей в норковых шубах вернуть тебе ключи. Но только если ты будешь послушной». Он хотел купить и это. Стереть еще один след ее поражения, ее борьбы. Но он не мог купить назад те десять дней ада, тот взгляд женщины, принимающей ключи, тот холод чужого парадного, в который они с Варей заносили их жалкий скарб под дождем. Не мог вернуть те крючки, вырванные из стены вместе с кусками ее былой гордости.

Ее телефон вибрировал на столе. Не клиника. Незнакомый, но настойчивый номер. Сердце на мгновение упало – не случилось ли что с Варей по другой линии? – но она взяла трубку.

– Алло?

– Маргарита Львовна? – голос был вежливым, почтительным, но в нем слышался знакомый холодный оттенок. Голос из того самого мира, где все решают бумаги и связи. – Добрый вечер. Вас беспокоит Андрей Карелин, помощник Виктора Сергеевича, помощника господина Краснова.

Рита замерла. Кровь медленно отхлынула от лица.

– Что вам нужно?

– Господин Краснов поручил нам в срочном порядке разобраться с вашей жилищной ситуацией. Нам потребуются документы на старую квартиру, данные о фонде «Милосердие», любые договоры и уведомления. Мы готовы начать процедуру оспаривания завещания в суде и вернуть вам жилье. Для ускорения процесса нам также потребуется ваша доверенность и…

Он говорил быстро, деловито, выкладывая план действий как готовое решение. И каждая его фраза была спичкой, поднесенной к бикфордову шнуру ее терпения.

– Стоп, – перебила она, и ее голос прозвучал тихо, но с таким ледяным свинцом, что помощник на другом конце провода на секунду замолчал. – Кто вам дал право копаться в моей жизни?

– Маргарита Львовна, я понимаю ваши эмоции, но господин Краснов действует исключительно из…

– Из чего? Из желания еще раз показать, что он тут хозяин? Что все проблемы решаются по щелчку его пальцев? Вы передайте господину Краснову, – она говорила четко, отчеканивая каждое слово, – что моя жилищная проблема – это МОЯ проблема. Проблема, которая родилась не вчера. И решать ее буду я. Сама. Когда смогу. И каким образом – решу тоже я. Мне не нужны его юристы, его спецоперации и его благотворительность, на которую потом придется отрабатывать каждую секунду. Понятно?

В трубке повисло короткое, ошарашенное молчание.

– Но… Маргарита Львовна, это нерационально. У нас есть ресурсы, чтобы…

– А у меня есть принципы, – оборвала его Рита. – И один из них – не брать то, за что потом придется расплачиваться свободой. Все. Больше не звоните по этому вопросу.

Она положила трубку. Руки дрожали мелкой, нервной дрожью. Не от страха. От бешенства. Он даже не потрудился позвонить сам. Послал слугу. Как царь – провинциальному бунтарю, предлагая милость в обмен на покорность. «Вот видишь, я могу все исправить. Просто будь удобной. Будь благодарной».

Она встала, подошла к окну, распахнула форточку. Морозный воздух обжег легкие. Она глубоко, с силой вдохнула, пытаясь потушить пожар внутри. Не получилось. Он, Краснов, был повсюду. Он купил ее время, вторгся в ее пространство, теперь лез в ее прошлое, пытаясь «исправить» ошибки, к которым сам, через свою мать и созданную ею систему ценностей, был причастен. Фонд «Милосердие»? Кто знает, может, его матушка, Жанна Львовна, была знакома с такими же «благотворителями»? Мир хищников был тесен.

Она вернулась к столу, сунула конверт с завещанием обратно в коробку, захлопнула крышку. Эти битвы – с фондом, с прошлым – сейчас были ей не по силам. У нее была одна задача – десять уроков. Выстоять их. Дождаться Вари. Все остальное – белый шум.

Но где-то в глубине, под пластами усталости и ярости, шевельнулась крошечная, слабая мысль. Мысль о том, что он, возможно, действительно пытался помочь. Не просто купить, а помочь. И она эту попытку затоптала в грязь, с наслаждением показав ему его место. Потому что доверие было сожжено дотла. Вместе с квартирой. Вместе с верой в родных. Вместе с ее старым, наивным «я».

Они были не просто из разных миров. Они были из разных вселенных, где даже язык «помощи» и «благодарности» звучал по-разному. Для него помощь – это проект, задача для подчиненных, строка в отчете. Для нее – это вопрос выживания и сохранения последних крох достоинства. То, что он предлагал, отнимало у нее это достоинство, превращая ее из бойца в просительницу. То, что она требовала – уважения к ее границам, к ее праву на собственный ад и свою борьбу – было для него непонятной, вредной, иррациональной прихотью.

Она погасила свет на кухне и осталась стоять в темноте, глядя на слабый отсвет фонаря во дворе на потолке. До следующего урока оставалось меньше двенадцати часов. И она знала – он придет. Не извинится за звонок своего помощника. Скорее всего, даже не вспомнит. Он придет требовательным, нетерпеливым учеником, ожидающим, что его деньги уже должны были волшебным образом превратить его в танцора. А она будет стоять напротив, закованная в свою броню из боли, ярости и непродажных принципов, готовая снова вести эту изматывающую, бессмысленную войну на гладком паркете. Войну, где каждое прикосновение будет напоминать о пропасти между ними. О том, что общего у них нет ничего. Абсолютно.

Кроме скользких следов от его неправильной обуви на полированном дереве. И кроме хрупкой, за тысячи километров, девочки, чье существование было одновременно и единственным мостом между ними, и самой глубокой, непреодолимой пропастью, вырытой годами лжи, предательства и разного понимания слова «помощь».

Глава 6.

Звон метронома все еще стоял в ушах, сливаясь с ритмом шагов по пустому коридору танцевальной школы. Каждый шаг отдавался в ступнях колющей, хорошо знакомой болью – визитной карточкой Егора Краснова как ученика. Второй день, который они полностью провели в танцевальном зале, был не просто адом. Это была мастерская демонстрация того, как можно быть абсолютно беспомощным, обладая всеми ресурсами мира. Он в новых, нелепо дорогих танцевальных туфлях уподобился быку, убежденному, что он филигранный ювелир. Он не наступал на ноги – он вколачивал их в паркет. Он не вел – он прокладывал путь силой, как бульдозер. «Вы должны чувствовать, а не толкать!» – ее голос звучал механически, заученной фразой из учебника для самых безнадежных. «Я чувствую, что ты меня ненавидишь, – рычал он в ответ, и пот с его виска капал на ее руку. – И это единственное, что я тут чувствую!»

И он был прав. Ненависть была той самой адреналиновой смазкой, которая позволяла ей выстоять этот час. Но не только ненависть. Было отвращение к его насильственной, грубой энергии. Было леденящее презрение к его попыткам купить мастерство, как покупают новую машину. И было что-то еще, самое опасное – проблеск чего-то человеческого в его глазах, когда после очередной совершенной им нелепости их взгляды случайно встречались в зеркале. Не ярость. Стыд. Растерянность. И это выбивало ее из колеи сильнее любой агрессии. Со зверем можно бороться. Над неуверенным можно возвышаться. А что делать с человеком, в котором вдруг проглядывает тень того мальчика, которого когда-то, может быть, и можно было полюбить?

Он молча, тяжело дыша, собирал свои вещи. Его спина, обычно такая уверенная, была ссутулена. Он не сказал «до завтра». Просто кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на глубоких тенях под глазами – отметинах бессонных ночей у постели Вари и теперь – тревоги за ее полет. Он что-то хотел сказать. Его губы дрогнули. Но в итоге он лишь резко отвернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в раздевалке.

Рита осталась в зале, опустошенная не физически, а морально. Боль в ногах была лишь фоном. Главной болью была эта вынужденная близость, этот танец-борьба, где каждое прикосновение было не просто неловким, а символическим – напоминанием о власти, о долге, о прошлом, которое впивалось в нее когтями. Ей нужно было ехать домой. В пустую, гулкую квартиру, где единственным звуком будет тиканье часов и гул холодильника. Ждать звонка из Германии, чтобы пообщаться с дочкой, узнать, как у нее прошел сегодня день.

Она спустилась, автоматически рассчитывая маршрут: пешком до метро, две пересадки, автобус, снова пешком. Полтора часа минимум. Ее тело, измученное и физически, и морально, посылало сигналы бедствия. Но иного выбора не было.

У выхода из школы, у тротуара, стояло такси. Не просто машина с шашечками, а черный, ухоженный седан бизнес-класса. Водитель в форме, заметив ее, вышел и открыл заднюю дверь

– Маргарита Львовна? Для вас. Заказано господином Красновым.

Она замерла. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Первая реакция – яростный, внутренний протест. Наглость! Контроль! Очередная демонстрация: «Я могу купить даже твой комфорт, твое время, твое право не ехать в давке». Рука сама сжалась в кулак. Она открыла рот, чтобы сказать резкое «Нет, спасибо» и отправиться на свою добровольную Голгофу.

Но тут ее тело взбунтовалось. Ноги, будто налитые свинцом, горели огнем. Спина ныла тупой, изматывающей болью. Легкие, привыкшие к нагрузке, сейчас с трудом ловили холодный воздух. Мысль о давке в душном вагоне, о толчеях на пересадках, о долгой дороге в одиночестве вызывала почти физическую тошноту. Это была не просто усталость. Это было истощение всех резервов. И он, черт возьми, знал это. Расчетливый, холодный хищник. Он подсовывал отравленный подарок, зная, что у нее нет сил отказаться.

Битва между гордостью и выживанием длилась считанные секунды. Гордость кричала: «Не сдавайся! Не позволяй ему диктовать!» Выживание, мудрое и циничное, шептало: «Ты нужна Варе собранной и сильной завтра. Ты не имеешь права развалиться сегодня. Прими эту постыдную милостыню. Конвертируй ее в силы для новой битвы».

Она проиграла. Себе. Ему.

– Спасибо, – глухо, не глядя на водителя, бросила она и, скрипя зубами от ненависти к самой себе, скользнула на заднее сиденье.

Дверь закрылась с мягким щелчком, отсекая внешний мир. В салоне было тихо, тепло и пахло кожей, древесным ароматизатором и чужим, дорогим парфюмом – не его, а чем-то нейтральным, безличным, как в хорошем отеле. Мягкое сиденье обволакивало уставшее тело. Музыка – тихий, ненавязчивый джаз. Это была не просто поездка. Это была инсценировка нормальности, благополучия, которых у нее не было и быть не могло. И этот контраст между внешним комфортом и внутренней разрухой был невыносим.

Рита прислонилась головой к прохладному стеклу, глядя на мелькающие огни витрин, гирлянд, фонарей. Город готовился к празднику, к которому она не имела никакого отношения. Веки предательски смыкались. Тело, получив сигнал «безопасности» и «покоя», начало отключаться. И это было ошибкой. Расслабление – опасная роскошь. Оно открывало шлюзы, которые она так тщательно держала на замке.

Машина плавно закладывала вираж, шины мягко шуршали по снежной каше. Звук. Резкий, но привычный. И вдруг – щелчок в сознании. Плавность сменилась другим ощущением. Не сейчас. Тогда.

В салоне потрепанного такси пахло потом, бензином и усталостью. Рита сидела сзади, крепко обнимая шестилетнюю Варю. Девочка, несмотря на спортивный костюм, одетый под плотный пуховичок, была закутана в большой шерстяной плед – вечер выдался прохладным, резким, с колючим ветром, и Рита, как всегда, перестраховывалась. Они возвращались с тренировки Риты. Варя, как часто бывало, поехала с мамой – посмотреть, поболтать в раздевалке с другими тренерами, которые души в ней не чаяли. Девочка была абсолютно здорова – живой, яркий, гибкий ребенок, который обожал кружиться под музыку в пустом зале, когда у мамы выдавалась свободная минутка. Никаких операций, никаких диагнозов. Только светлое, беззаботное детство, которое Рита выстраивала для нее ценою невероятных усилий.