Птица счастья

Я обижался.

На неё?

Конечно. Я же старался.

Паша усмехнулся.

Она могла сидеть в очень дорогом ресторане и всё равно быть несчастной. Меня это буквально возмущало. Я считал, что она неблагодарная. Сейчас думаю, человеку было плохо, а я ещё требовал, чтобы она быстро перестала, потому что оплатил красивый ужин.

Ты сейчас рассказываешь так, будто был ужасным.

Нет.

Паша посмотрел прямо на неё.

В этом и проблема. Я был довольно приятным.

Дина рассмеялась.

Очень самокритично.

Серьёзно. Я не кричал на неё. Не изменял. Не контролировал. Хорошо зарабатывал, много дарил, устраивал поездки. Её подруги говорили, что ей повезло. Мои друзья считали меня отличным мужчиной. Я сам больше всех так считал.

Он ненадолго замолчал.

Но я почти не вовлекался в её жизнь там, где нельзя было быстро что-то исправить.

Дина слушала внимательнее.

Например, у неё сложно болела мать. Не смертельно, но долго. Обследования, врачи, постоянное ожидание. Я помогал деньгами, нашёл хорошего специалиста, оплатил часть лечения. И был искренне уверен, что сделал всё возможное.

А она хотела?

Чтобы я иногда просто поехал с ней.

Ты не ездил?

Паша покачал головой.

Один раз. Потом всё время находилась работа. Я говорил: «Позвони, если что-то нужно». Очень удобная фраза.

Он посмотрел в окно.

Теперь понимаю, что «если что-то нужно» означало: сначала ты сама пойми, что тебе нужно, потом организуй это, потом сформулируй мне задачу, которую я могу выполнить.

Дина вспомнила маму, врачей, бесконечное «скажи, что купить», «скажи, чем помочь».

А потом ты ушёл с большой работы?

Да.

И денег стало меньше.

Сильно меньше. Не бедность, конечно. Просто закончились рестораны через день, поездки бизнес-классом, спонтанные выходные в другой стране. Я был счастлив. Наконец снова занимался математикой. Аня нет.

И вы расстались.

Не сразу. Мы ещё почти год пытались.

Он помолчал.

Она говорила, что я всё изменил, не спросив её. Что у нас была одна жизнь, а потом я решил, что теперь будет другая.

А разве не так?

Паша посмотрел на Дину и коротко рассмеялся.

Вот за это я тебя и люблю.

Она замерла.

Паша тоже.

Это сейчас...

Да.

Ты впервые сказал?

Кажется.

Он нахмурился, словно сам проверял факт.

Отлично. Я опять всё сделал не по сценарию.

Дина почувствовала тепло где-то под рёбрами.

Но не спасла его от неловкости.

Продолжай про Аню.

Паша посмотрел на неё с подозрением.

Жестокая женщина.

Ты начал.

Он вздохнул.

Да. Она не хотела менять жизнь. Ей действительно нравились деньги, путешествия, определённый уровень комфорта. И долго после расставания я рассказывал эту историю очень просто: пока я много зарабатывал, она меня любила. Перестал, любовь закончилась.

А теперь?

Он молчал довольно долго.

Теперь думаю, что всё сложнее. Может быть, когда закончились деньги, оказалось, что я почти ничего другого туда и не положил.

Дина не ответила.

Паша взял чашку, но пить не стал.

Я четыре года сам учил её тому, что моя любовь выглядит вот так. Подарки. Поездки. Решения. Возможности. Я редко приходил просто быть рядом, если ничего нельзя починить. А потом убрал половину языка, на котором с ней разговаривал, и возмутился, что у нас вдруг стало нечем разговаривать.

Она тоже могла научиться другому.

Конечно.

Паша кивнул.

И она не захотела. Это тоже правда. Она довольно прямо сказала, что не выбирала жизнь с исследователем, который живёт на существенно меньшие деньги и думает о формулах за ужином. Мне было больно это слышать. Но сейчас я уже не считаю её злодейкой.

А тогда?

Тогда считал поверхностной и меркантильной.

А себя?

Глубоким страдальцем.

Дина улыбнулась.

Убедительно.

Очень. Я ещё год всем рассказывал, что деньги разрушили любовь.

А сейчас?

Сейчас думаю, что деньги долго скрывали, насколько мало близости мы построили.

Дина опустила глаза.

Поэтому ты теперь всё время спрашиваешь, чего я хочу?

Паша усмехнулся.

Возможно.

Раздражает.

Знаю.

Иногда кажется, что ты сдаёшь экзамен на экологичного мужчину.

Ужас.

Вот именно.

Он помолчал.

Я не хочу сдавать экзамен. И вряд ли буду всегда правильно реагировать. Вчера, например, когда ты ушла, первая моя реакция была совершенно не возвышенная.

Какая?

Я разозлился.

Дина посмотрела на него.

На меня?

Да.

Это неожиданно понравилось.

Почему?

Потому что я пять месяцев тебя хочу. Потому что ты сама пришла ко мне. Потому что всё было прекрасно, а через минуту ты оделась и ушла, и я вообще не понимал, что произошло.

А потом?

Потом понял, что моё разочарование не делает тебя обязанной остаться.

Он пожал плечами.

Я могу быть расстроен. Это моя часть.

Дина медленно кивнула.

Паша продолжил:

Мне раньше как раз плохо удавалось это выдерживать. Если женщине рядом было плохо, мне срочно требовалось сделать ей хорошо. В том числе потому, что её плохое настроение портило моё.

То есть всё-таки эгоист.

Конечно. Просто сейчас чуть лучше диагностированный.

Она рассмеялась.

Он посмотрел на неё.

А ты правда пять месяцев думаешь, что я всё делаю правильно?

Почти.

Очень обидно.

Исправил.

Отлично.

Паша ушёл через час.

Не поцеловал её.

У двери спросил:

Можно обнять?

Дина кивнула.

Он обнял крепко и недолго.

Что теперь? - спросила она.

В каком смысле?

С нами.

Паша задумался.

Завтра среда.

И?

Я предлагаю сначала пережить среду.

Очень масштабный план.

После неё четверг.

Ты математик или шаман?

Междисциплинарный специалист.

Дина улыбнулась.

А секс?

Он посмотрел на неё.

Когда захочешь.

А если нескоро?

Буду недоволен.

Она засмеялась.

Очень поддерживающе.

Ты зачем всё время хочешь сделать из меня святого? Я буду хотеть. Иногда злиться. Иногда, возможно, говорить глупости. Но заниматься сексом с женщиной, которая в этот момент не хочет, всё равно не собираюсь.

Вот так это и началось.

Не новый отказ от близости.

Не обещание ждать бесконечно.

Просто несколько месяцев, в которых секс перестал быть задачей, которую отношения обязаны решить.

Они много целовались.

Иногда лежали рядом, и Паша откровенно сообщал:

Мне тяжело.

Я вижу.

Это не приглашение что-нибудь исправить.

Записала.

Иногда Дина сама заходила дальше, потом останавливалась. Паша мог разочарованно выдохнуть, уйти в душ, вернуться и предложить заказать еду.

Однажды сказал:

Знаешь, в юности мне казалось, что сексуальная зрелость это когда ты умеешь довести женщину до оргазма.

А сейчас?

Когда способен пережить отсутствие собственного.

Стареешь.

Катастрофически.

Он не становился от этого безупречным. Иногда спрашивал слишком много. Иногда Дина видела, что его задевает очередное «сегодня нет», хотя он старается скрыть. Один раз они даже поссорились, потому что она обвинила его в давлении только за то, что он спросил, хочет ли она остаться ночевать.

Я спросил, - сказал Паша.

Я почувствовала ожидание.

Конечно у меня есть ожидание! Я тебя хочу.

Вот.

Что «вот»? Дина, у меня может быть желание. Это не приказ тебе его исполнять.

Она молчала.

Ты хочешь, чтобы я вообще перестал показывать, что хочу тебя?

Иногда да.

Паша нахмурился.

А я не хочу.

Это был первый момент, когда его граница столкнулась с её страхом.

Почему?

Потому что тогда я снова начну управлять своим поведением так, чтобы у женщины рядом всегда было нужное состояние. Я уже жил так. Не хочу.

Дина посмотрела на него.

И что предлагаешь?

Я буду говорить правду. Ты тоже. Я хочу. Ты сегодня нет. Мы оба как-нибудь переживём.

Звучит неприятно просто.

Большинство работающих вещей именно такие.

После этой ссоры они не разговаривали до следующего дня.

Потом Паша прислал фотографию восстановленной механической птицы.

«Посредник сообщает, что стороны могут вернуться к переговорам».

Дина ответила:

«Посредник заинтересован».

«Он принадлежит одной из сторон. Конфликт интересов».

«Тогда отклонён».

Через минуту:

«Я скучаю».

Дина долго смотрела на сообщение.

Потом написала:

«Я тоже».

Птица счастья появилась той ночью.

Во сне Дина стояла у воды. Места она не знала. Может быть, моря вообще не было, только огромное тёмно-синее пространство, над которым начинался рассвет.

Сначала она услышала крылья.

Не громкий хлопок, а движение воздуха за спиной.

Золотисто-синяя птица пролетела низко над водой и поднялась вверх.

Дина смотрела ей вслед.

На этот раз Птица не приближалась.

Не спасала.

Не звала.

Просто летела.

И вдруг Дина почувствовала собственное тело целиком.

Грудь.

Живот.

Бёдра.

Тёплую тяжесть ног.

Пространство в середине груди, уходящее назад между лопатками.

Удовольствие поднялось изнутри само, без прикосновения, без мужчины, без воспоминания. Сначала тёплой волной, потом сильнее, почти до боли, до того детского счастья, когда невозможно понять, куда деть избыток жизни.

Дина проснулась до рассвета.

Несколько секунд лежала неподвижно.

Тело было расслабленным, тёплым и совершенно живым.

Она повернулась на бок.

На стуле лежала одежда.

На тумбочке телефон.

Никого рядом.

И всё равно ей было очень хорошо.

Дина улыбнулась в темноте.

Потом вспомнила:

перчатка.

Та самая вторая перчатка всё ещё оставалась у Паши.

Она посмотрела на часы.

Пять сорок семь.

Нормальные люди в такое время не пишут друг другу про перчатки.

Дина написала:

«У тебя моя перчатка».

Ответ пришёл через минуту.

«У меня вообще много твоего».

Она уставилась на экран.

«Например?»

«Перчатка. Зубная щётка. Книга. Ползарядки неизвестного происхождения».

«Привези перчатку».

Пауза была длиннее.

«Сейчас?»

Дина почувствовала, как сердце ускорилось.

«Да».

«Ты уверена?»

Она закрыла глаза.

Слова не вызвали ни раздражения, ни страха.

Дина прислушалась.

Не к правильному ответу.

Не к тому, чего ждёт Паша.

Не к прошлому.

К себе.

«Да».

Он приехал через сорок минут.

Дина открыла дверь в белой шёлковой пижаме и только после этого вспомнила, насколько она похожа на ту, в которой несколько месяцев назад сидела на подъездном окне.

Паша стоял с её перчаткой в руке.

Доброе утро.

Спасибо.

Она взяла перчатку.

Он посмотрел на неё.

Всё?

Наверное.

Очень сильный сюжет.

Дина улыбнулась.

Зайдёшь?

Паша не двигался.

Дин.

Что?

Ты уверена, что зовёшь меня именно для того, для чего мне сейчас кажется?

Нет.

Он моргнул.

Она засмеялась.

Зайди сначала.

Паша вошёл.

Дина закрыла дверь.

Несколько секунд они стояли в прихожей.

Она чувствовала волнение.

И страх тоже.

Небольшой, живой.

Раньше Дина решила бы, что страх означает «нет».

Сейчас он просто был рядом с желанием.

Она сама подошла к Паше и поцеловала.

Он ответил, но через несколько секунд отстранился.

Ты уверена?

Дина закрыла глаза.

Почувствовала его ладонь у себя на талии.

Пол под ногами.

Своё дыхание.

То самое пространство между лопатками.

Открыла глаза.

Да.

Паша кивнул.

Больше ничего не спросил.

На этот раз всё происходило иначе не потому, что Паша знал какую-то правильную технику.

Они несколько раз останавливались.

Дина сама двигала его руку, когда хотела иначе.

Сказала «медленнее».

Потом «быстрее».

В какой-то момент Паша засмеялся:

Вы очень требовательный клиент.

У тебя хороший сервис.

Я не обслуживающий персонал.

Тогда работай молча.

Он поцеловал её.

Когда Паша случайно коснулся запястья, Дина почувствовала короткий холодок. Он заметил движение.

Всё?

Она секунду прислушалась.

Нет. Нормально.

И сама переплела пальцы с его.

Позже, уже почти на рассвете, Паша лежал рядом и смотрел в потолок.

Можно задать ужасно романтичный вопрос?

Попробуй.

Это считается?

Дина повернула голову.

Что?

Ну... мы теперь официально люди, которые занимаются сексом?

Она рассмеялась.

Какой кошмар.

Мне нужна классификация.

У тебя без неё тревога?

У меня научный интерес.

Дина положила голову ему на плечо.

Да. Считается.

Спасибо.

Несколько минут они молчали.

За окном начинало светлеть.

Первые лучи медленно трогали верхние этажи соседних домов.

Паша сказал:

Ты улыбаешься.

Да.

Почему?

Дина посмотрела на его руку.

На свою.

На серые дома, которые снова понемногу набирали свет.

Хорошо получилось.

Очень профессиональная оценка.

Девять из десяти.

Почему не десять?

Чтобы было куда развиваться.

Паша повернулся к ней.

Я уже жалею, что познакомился с женщиной с таблицей показателей.

Поздно.

Он поцеловал её в висок.

Дина закрыла глаза.

Птицы не было.

Только свет, тепло чужого плеча и собственное тело, которое на этот раз никуда от неё не исчезло.

Глава 8. Чудо или катастрофа.

После занятия одна из женщин осталась лежать на коврике. Остальные уже собирали вещи: кто-то натягивал носки, кто-то искал телефон под пледом, у двери две женщины пытались выяснить, кому принадлежит одинаковый серый шарф. Дина выключила музыку, собрала пульт и только тогда заметила, что Оля по-прежнему лежит на спине с закрытыми глазами, хотя финальное расслабление закончилось несколько минут назад.

· Ты уснула? - спросила Дина, подходя ближе.

· Было бы хорошо.

Голос был слишком трезвым для человека, который только что проснулся. Дина присела возле коврика и привычно посмотрела на лицо Оли, пытаясь понять, не закружилась ли у той голова после практики. Оле было тридцать два, на занятия она ходила около полугода, всегда появлялась вовремя, носила почти одинаковые серые легинсы и любила шутить, что йога для неё единственный вид спорта, где можно совершенно законно лежать на полу и считать это развитием личности. Сегодня шуток не было.

Оля открыла глаза и сказала:

· Я беременна.

Дина на мгновение замерла.

· Поздравлять пока не надо, - быстро добавила Оля и села, обхватив руками колени. - Тест вчера сделала. Потом ещё два. Утром четвёртый. Видимо, трёх положительных результатов оказалось недостаточно моей внутренней комиссии по контролю качества.

Дина невольно улыбнулась.

· Срок маленький?

· Совсем.

· Он знает?

Оля кивнула и помрачнела ещё сильнее.

· Знает. Сказал, что поддержит любое моё решение.

Она произнесла эту фразу с такой злостью, словно мужчина вместо поддержки предложил ей самостоятельно выбрать способ казни.

Дина уже собиралась спросить, сколько они вместе, обсуждали ли детей, чего хочет сама Оля, когда та вдруг резко сказала:

· Ты понимаешь, как удобно он устроился? Какое бы решение я ни приняла, он останется хорошим человеком. Оставлю ребёнка - он поддержал. Сделаю аборт - тоже поддержал. А беременная я. Рожать мне. На аборт идти тоже мне. Если через год после рождения ребёнка он решит, что всё-таки не готов к отцовству, это тоже будет его зрелое решение, которое я должна уважать?

Разговоры возле двери стихли. Женщина, уже успевшая надеть пальто, задержалась, потом вернулась и села прямо в нём на край свободного коврика.

· А он сам чего хочет? - спросила она.

Оля пожала плечами.

· Говорит, что не планировал. Мы вместе меньше года. Самое противное, что он правда хороший. Я бы сейчас с удовольствием рассказала вам историю про законченного мерзавца, и всё сразу стало бы гораздо проще.

Женщина в пальто тихо усмехнулась.

· Понимаю.

Оля повернулась к ней.

· У тебя было такое?

· Похуже.

Она сняла пальто и положила рядом. Дина вспомнила, что её зовут Марина. Стройная, чуть старше сорока, короткие светлые волосы, дорогая спортивная одежда и удивительно спокойная манера держаться. Из тех женщин, про которых окружающие легко придумывают благополучную жизнь просто потому, что у них всегда чистые кроссовки и хорошая стрижка.

Марина некоторое время молчала, будто ещё решала, хочет ли произносить это вслух, потом сказала:

· Я дважды делала аборт от мужа.

Оля перестала теребить край коврика и подняла голову.

· Первый раз он сказал, что мы только встали на ноги, - продолжила Марина. - Второй раз ему предложили новую должность. Он всегда хотел детей. Просто позже. В какой-то момент это «позже» стало у нас отдельным членом семьи.

У двери всё ещё стояла ещё одна женщина. Она оглянулась на коридор, закрыла дверь зала и повернула замок.

· Чтобы уборщица нас сразу не выгнала, - пояснила она и тоже вернулась к остальным.

Марина благодарно кивнула и продолжила. После второго аборта она снова начала принимать таблетки. Презервативы муж не любил: ощущения были хуже, спонтанность пропадала, а потому почему-то совершенно естественным считалось, что вопрос контрацепции решит она.

· Я сама тогда считала это разумным, - сказала Марина. - У него же неудобство. А у меня всего лишь таблетки каждый день. Очень равноценный обмен.

· А потом? - тихо спросила Оля.

Марина взяла бутылку воды, несколько раз повернула крышку, но так и не открыла.

· А потом я узнала, что он мне изменяет. На прошлой неделе.

Тишина в комнате стала плотнее. Уже никто не собирал сумки. Женщины рассаживались на ковриках, словно занятие просто перешло в какую-то другую, никем не запланированную часть.

· И знаешь, что самое смешное? - Марина посмотрела на Олю. - Секс меня почти не добил. Добила переписка.

Она подняла телефон и тут же снова опустила его.

· Он помнит, какой кофе она любит. Спрашивает, как прошло собеседование. Присылает ей фотографию луны. Пишет: «Теплее оденься». Мужчина, который десять лет рассказывал мне, что у него просто нет ресурса на «всю эту эмоциональную ерунду», оказывается, прекрасно умеет быть внимательным. Мне последний раз «теплее оденься» мама писала.

Несколько женщин невольно улыбнулись, и Марина тоже усмехнулась, но глаза у неё блестели.

· Я читаю эту переписку и не понимаю, кем вообще была все эти годы. Удобной прислугой? Я готовила, его мать по врачам возила, помогала ему с работой. Два раза сделала аборт, потому что он был не готов. Потом годами пила таблетки, потому что презервативы ему не нравились. И теперь думаю: зачем я жила с человеком, который меня не любил? Зачем портила своё здоровье ради него? Как я могла столько лет не замечать его безразличия?

Последнюю фразу она произнесла почти шёпотом.

«Он был не готов».

Дина почувствовала, как эти слова входят под рёбра. Совсем недавно она сама раскладывала на части семь лет собственной жизни, выросших из точно такого же «потом». Ей захотелось немедленно сказать Марине, что тогда та принимала решения из той реальности, которую видела, что невозможно судить прошлую себя сегодняшними глазами, что доверие тоже влияет на выбор. Все эти слова были разумными, бережными и сейчас совершенно лишними.

Марина вдруг подняла голову.

· Знаете, что меня больше всего бесит? Он был не готов, а наркоз был у меня. Кровь была у меня. Таблетки потом пила тоже я. Почему его неготовность всё время происходила с моим телом?

Оля закрыла лицо ладонями.

Дина всё-таки начала:

· Ты ведь тогда не могла знать...

Марина посмотрела на неё.

· Дин, можно я хотя бы сегодня не буду его понимать?

В голосе не было агрессии. Скорее усталость человека, который слишком долго выполнял сложную интеллектуальную работу вместо того, чтобы просто почувствовать боль.

· Я всю неделю понимаю, - продолжила она. - Что у него кризис. Что мы отдалились. Что брак был сложный. Что людям свойственно влюбляться. Что он тоже, наверное, несчастен. Я всё могу объяснить. Я очень образованная женщина.

Кто-то тихо засмеялся.

· А сегодня я хочу просто сказать, что мне больно и я злая.

Дина кивнула.

· Хорошо.

Она вдруг почувствовала, насколько непривычно произносить это слово и больше ничего к нему не добавлять.

У стены всё это время сидела Света, женщина с зелёными динозаврами на носках, работавшая, кажется, в издательстве. Она подтянула ноги ближе к себе и сказала:

· А я сделала наоборот.

Все повернулись к ней.

· Забеременела в двадцать три. Случайно. Мужчина сразу сказал, что ребёнка не хочет. Я решила рожать. До восьмого месяца мы ещё изображали отношения, а потом он всё-таки окончательно понял, что морально не готов видеть последствия собственной спермы в коляске.

Марина фыркнула, но Света подняла палец.

· Самое интересное дальше. Сыну сейчас пятнадцать, я его обожаю. И если кто-нибудь попробует сделать вывод: «Ну вот, значит, ты правильно поступила», я могу укусить.

Оля с удивлением посмотрела на неё.

· Почему?

· Потому что мне было чудовищно трудно. Были периоды, когда я жалела, что оставила беременность. Не сына не любила, а именно жалела о своём решении. Иногда смотрела на него и думала, что без него моя жизнь была бы проще, а потом ненавидела себя за одну эту мысль. Потом снова любила его так, что воздуха не хватало. Материнство вообще оказалось гораздо менее приличной эмоцией, чем принято рассказывать.

Оля слушала, не отрываясь.

· Поэтому я тебе ничего не посоветую, - закончила Света.

· А я надеялась, - сказала Оля, и по комнате прошёл первый настоящий смех.

Света развела руками:

· Извини. Могу посоветовать по издательскому договору. Там у меня хотя бы есть квалификация.

Оля тоже засмеялась, потом вытерла глаза.

· Я просто всё время жду, что кто-нибудь скажет, как правильно.

· Было бы очень удобно, - сказала Марина.

· И очень опасно, - добавила Света.

Оля посмотрела на Дину. Остальные тоже постепенно повернулись к ней, словно в комнате всё-таки существовал человек, который обязан был выдать заключение.

Дина ощутила старую внутреннюю готовность взять ситуацию в руки. Можно было спросить, хочет ли Оля ребёнка, какие отношения с мужчиной, есть ли поддержка, чего она боится. Можно было предложить наблюдать телесные реакции на разные варианты, отделить страх от желания. Всё это ещё могло пригодиться. Но сейчас рядом сидели три женщины, каждая со своей правдой, и ни одна жизнь не могла служить инструкцией для другой.

· Мне кажется, у тебя есть время услышать себя, - сказала Дина. - А мы можем побыть рядом, пока ты слышишь.

Оля нахмурилась.

· И всё?

· Пока всё.

Марина усмехнулась.

· Кажется, йога всё-таки действует.

· Не привыкай, - ответила Дина.

Разговор мог бы закончиться на этом, но вместо этого будто только получил разрешение продолжаться.

Оля спросила Марину, собирается ли та уходить от мужа. Марина честно призналась, что вчера была абсолютно уверена в разводе, а сегодня утром муж впервые за последние годы встал раньше неё и приготовил кашу.

· И что? - спросила Света.

· Я разозлилась ещё сильнее. Представляете, десять лет понадобилось, чтобы человек научился варить овсянку, и произошло это ровно после того, как я нашла любовницу.

· С корицей? - серьёзно уточнила Света.

· И с ягодами.

· Манипулятор.

На этот раз рассмеялась даже Марина. Смех ненадолго разжал комнату, вернул женщинам лица, тела, обычную жизнь, в которой после измены всё ещё можно обсуждать овсянку.

И тогда из дальнего угла раздался голос:

· Я была любовницей.

Катя до этого почти не участвовала в разговоре. У неё были густые тёмные волосы, которые она всегда собирала в низкий хвост, и привычка после занятия складывать коврик до идеального прямоугольника. Сейчас коврик лежал перед ней совершенно неровно.

Марина напряглась.

Катя заметила это сразу.