Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Он замолчал, дыхание стало рваным.

— Первым был Калеб. Ты его помнишь? Высокий такой, с рыжей бородой. Он всегда смеялся громче всех.

Я кивнула, хотя в груди уже начинал сжиматься ледяной ком.

— Ему ломали пальцы, — продолжил Тед, и его голос стал глухим, далёким. — По одному. Палач брал палец и медленно, очень медленно, загибал его назад. Пока не раздавался хруст. А потом ещё раз. И ещё. Знаешь, какой это звук? Не как ветка. Как… как будто раздавили что-то мокрое. Хруст, а потом — мокрый треск.

Он обхватил себя руками, будто пытаясь согреться.

— Калеб кричал. Сначала терпел. Стискивал зубы. А потом — закричал. Так, что у меня до сих пор звенит в ушах. Он умолял. Называл их «господами». Клялся, что всё расскажет. Всё, что угодно.

Тед поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я не видела раньше. Пустота. И ужас.

— Но они не остановились. Им нужен был не ответ. Им нужно было сломать. Показать остальным. Чтобы видели. Чтобы боялись.

Он сглотнул.

— Потом были рёбра. Палач взял щипцы. Такие… с загнутыми концами. Он вставил их под ребро и надавил. Сначала кожа лопнула. Я слышал, как она расходится. Как брызнула кровь. А потом — хруст. Громкий. Отвратительный. Калеб уже не кричал. Он визжал. Как животное. Как раненый зверь.

Тед закрыл глаза.

— Когда он потерял сознание, на него вылили воду. И продолжили.

Я стояла неподвижно. Меня не было. Я была там, в его рассказе, видела всё это. Слышала хруст. Чувствовала запах крови, пота, рвоты. Той рвоты, что выходила из Калеба, когда боль стала невыносимой.

— А потом была Ида, — продолжил Тед, и его голос стал совсем тихим. — Ты её знаешь. Та, что лечила нас травами. Она всегда говорила, что настоящий воин должен уметь не только убивать, но и исцелять.

Он усмехнулся. Горько. Надломленно.

— Ей они связали руки за спиной. Подвесили. Знаешь, как вешают свиные туши? Вот так же. За руки. И начали резать.

Он снова сглотнул.

— Не глубоко. Тонкими полосками. По всему телу. Она кричала. Просила. Умоляла. А Диамант… Диамант стоял рядом и смотрел. Не как палач. Как зритель. Как человек, который пришёл в театр и наслаждается представлением.

Тед открыл глаза.

— Он улыбался. Понимаешь? Улыбался. Когда Ида обмочилась от боли, он поморщился. Будто она испортила ему вечер. И сказал: «Уберите её. Она портит моё эстетическое восприятие».

Он замолчал. И в этой тишине я услышала, как бьётся моё сердце. Глухо. Медленно. Как похоронный колокол.

— После этого они перестали, — произнёс Тед. — Не потому, что пожалели. А потому, что я сломался.

Он поднял на меня глаза.

— Я заплакал. Как ребёнок. Я не выдержал. Хотя ко мне даже не прикасались. Я просто смотрел. И сломался. Потому что понял: это не человек. Это демон во плоти. Что-то, у чего нет ни души, ни жалости, ни совести.

Он сжал кулаки.

— И теперь я постоянно вижу это. Слышу их крики. Чувствую запах крови. И знаю, что я ничего не сделал. Ничего. Просто сидел и плакал.

Тед опустил голову.

— Он сломал меня, Сильвана. Не пытками. Тем, что заставил смотреть. Тем, что отнял у меня последнее, что у меня было, — веру в то, что я смогу защитить. Хоть кого-то. Хоть тебя.

Я молчала. Грудь сдавливало так, что становилось трудно дышать.

Он описывал пытки. Пытки, после которых Диамант пришёл ко мне и трахал меня так, что я кончила. Дважды. Пытки, после которых он смотрел со мной фильм, закинув руку мне на плечо, и буднично рассуждал о прелестях анального секса, будто обсуждал погоду. А я стояла здесь и помнила, как сегодня утром стояла перед этим «демоном» на коленях, с его членом во рту, и глотала. И мне это нравилось.

— А когда нас схватили, — продолжил Тед с горечью, — он подошёл ко мне. Посмотрел так, будто я — мусор под его сапогом. И сказал…

Он осёкся. Сжал зубы.

— Что он сказал?

— Он сказал, что ты… — Тед запнулся, с огромным усилием выталкивая слова. — Что ты была с ним. Что тебе… понравилось. Что я зря на что-то надеюсь.

Он поднял на меня глаза. В них была боль. Такая сильная, что я не выдержала и отвела взгляд.

— Я не верю ему. Слышишь? Не верю. Он лжёт. Он хочет сломать нас. Но у него не получится.

Он шагнул ко мне. И вдруг опустился на колени.

Я замерла. Сердце остановилось на мгновение. А потом забилось с удвоенной силой.

— Тед, что ты…

— Я не знаю, что он с тобой сделал, — произнёс он дрожащим, ломающимся, как сухая ветка, голосом. — Но я знаю, что ты всё ещё моя Сильвана. Где-то внутри. Там, куда он не добрался. Там, куда он не сможет добраться.

Он схватил мои руки и прижал к своей груди. Я чувствовала его сердце. Бешеное. Отчаянное. Рвущееся изнутри.

— Вернись ко мне. Пожалуйста.

Слёзы текли по его щекам, капали на каменный пол. Плечи вздрагивали. Пальцы сжимали мои ладони с такой силой, будто он пытался удержать меня на краю пропасти.

«Он стоит на коленях передо мной. Мой Тед. Моя любовь. Моё прошлое. А я не чувствую ничего. Только пустоту, стыд, жалость. И отвращение к себе за то, что не могу ответить ему тем же».

Той Сильваны больше нет. Он искал её — а её нет. Он молил её вернуться — а она мертва. И я не знала, кто стоит на её месте.

— Скажи что-нибудь, — прошептал он. — Пожалуйста. Скажи, что ты всё ещё моя.

Я открыла рот. Но слова не приходили. Я не могла лгать ему. Не так. Не сейчас. Не когда он стоял передо мной на коленях, сломленный, истекающий болью, как кровью. И не могла сказать правду. Потому что правда убьёт его быстрее, чем любая пытка.

— Прости. Прости меня.

Он медленно поднялся. Лицо бледное, мокрое от слёз. В глазах пустота, которая была страшнее любой ярости.

— Ты уже не моя.

Это была не констатация. Приговор.

Я не отвечала. Потому что ответ был очевиден.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Будто расстояние могло защитить его от правды, которая висела между нами, как занесённый клинок.

— Я всё равно буду бороться, — сказал он. — За тебя. За нас. Даже если ты сама в это больше не веришь.

Он снова протянул руку. Мост между нами. Хрупкий. Едва заметный. Но всё ещё существующий.

Я смотрела на него. И на мгновение заколебалась. А затем взяла его за руку. Отчаянная попытка склеить то, что уже почти распалось. Но мои пальцы больше не помнили его тепло. Они помнили другое: хватку Диаманта, его ладони на моём горле, его пальцы в моих волосах, его член у меня в горле.

Я ненавидела себя.

— Верь мне, Сильвана.

Я сжимала его пальцы, пытаясь передать хоть каплю того, что когда-то было между нами. Той безмятежной, светлой любви, казавшейся незыблемой. Но в голове билась мысль: «Это неправда. Ты лжёшь ему и себе».

И всё же я не отпускала его руку. Потому что это было единственное, что ещё связывало нас. Я смотрела на наши переплетённые пальцы, словно ища ответ в линиях на коже. Но в памяти вспыхивал образ Диаманта. Тяжёлый взгляд. Властные прикосновения. И я вздрагивала. Волна жара прокатывалась по спине, противореча всему, что я должна была чувствовать сейчас.

Что я делала? Почему не могла сказать правду? Потому что правда убьёт его? Или потому что боялась признать её сама?

Я хотела верить. Хотела вернуть ту себя, которая знала, что правильно, а что нет. Но сейчас всё смешалось, закружилось в вихре. И я не могла понять, где заканчивалась правда и начиналась ложь. Где заканчивалась я и начиналась та, кем я стала.

Мне надо было как-то успокоить его. Подобрать слова, которые не ранят и не обнажат всю глубину моей внутренней борьбы. Тед не заслуживал этого. Он заслуживал счастья. А я не знала, заслуживала ли чего-либо вообще.

— Тед, послушай меня, я…

Я обхватила его руку обеими ладонями, чувствуя тепло кожи и биение пульса под пальцами. Пытаясь передать ему хоть каплю любви, хоть тень того чистого, светлого чувства, которое сейчас казалось таким далёким.

Почти нереальным.

8

Дверь камеры лязгнула. Звук прокатился по коридору трижды, словно подземелье склонялось перед тем, кто стоял в проёме. Перед Диамантом. Факел на стене дрожал при его появлении — пламя втягивалось в себя, сжималось, будто живое существо, уступающее место чему-то более тёмному. Тени за его спиной вытягивались и сплетались. Послушные. Преданные. Как свора чёрных гончих у ног хозяина.

Он был облачён в чёрное. Весь, с горла до сапог. И свет не ложился на эту ткань, а проваливался в неё, исчезал. Оставалась только тень. Холодная. Властная. Неумолимая.

Он шагнул внутрь. Воздух густел, и я чувствовала это физически: как давление на грудь, как запах железа и сырого камня, ставший вдруг удушающе плотным. Само подземелье затаило дыхание. И в этой тишине я слышала, как капала вода где-то за стеной. Мерно. Неотвратимо. Как отсчёт до чего-то страшного.

Он был здесь. В этой камере. Рядом с Тедом. Рядом со мной. И моё тело — проклятое, предательское — отзывалось на его присутствие: соски сжимались под тканью платья, между ног становилось влажно, дыхание сбивалось.

Тед стоял в двух шагах. Тед всё видел. И я не могла это остановить.

Взгляд Диаманта скользнул по Теду мимолётно и равнодушно, как по трещине в стене. И замер на мне. Его ярко-голубые глаза — цвет зимнего неба над замёрзшим озером, красивый и мёртвый. Но в глубине мелькнуло нечто, что он тут же спрятал за привычной маской: короткая, почти неразличимая вспышка. Не гнев. Что-то более сложное и острое. Может быть, ревность? Нет. Показалось. Ему нет дела. Это игра.

Тед сжимал кулаки. Жилы на предплечьях вздувались, выдавая то, что лицо пыталось скрыть. Он был готов броситься, разорвать эту тишину, разорвать самого Инквизитора. Голыми руками, зубами, чем угодно. Но он знал: здесь, в этом месте, перед этим человеком, несмотря на то, что Диамант младше, сам он ребёнок перед бурей.

Инквизитор не удостоил его взглядом.

— Ты много времени потратила на визиты, — произнёс он ровным, почти ленивым голосом, в котором пряталось лезвие. Тонкое. Терпеливое. Готовое вонзиться без предупреждения. — Приятно видеть, как ты заботишься о близких.

Пауза. Медленная. Рассчитанная.

— Но не стоит тратить на это минуты, которые можно провести в более… приятной обстановке. За более приятным занятием.

Каждое слово — капля яда. Я чувствовала, как они впитывались в кожу, оставляя невидимые ожоги. Его взгляд лежал на мне. Тяжёлый. Осязаемый. Как ладонь на обнажённой коже. Он видел меня насквозь. До самых тёмных уголков. До тайн, спрятанных так глубоко, что я сама боялась к ним прикасаться.

Он говорил о «приятном занятии». А я помнила, как сегодня утром стояла перед ним на коленях. Как мне это нравилось. Как я хотела, чтобы он снова прикоснулся ко мне. Стыд был жгучим и удушающим. Тед рядом. Тед слышит. И я ничего не могла с собой сделать. Тело не слушалось. Ноги приросли к ледяному каменному полу, холод поднимался по щиколоткам, по голеням. Но внутри всё горело.

Его голос проникал под кожу, обвивался вокруг рёбер, сжимал сердце, заставляя его биться так яростно, что гул отдавался в висках.

«Это страх. Только страх».

Но почему тогда всё внутри трепетало, отзываясь на его присутствие, как натянутая струна — на прикосновение?

Он шагнул вперёд. Я отступила. Но он оказался быстрее: его пальцы сомкнулись на моём запястье. Резко, жёстко, без тени нежности. Хватка горячая, сухая, точная. Я тихо, задушенно вскрикнула.

Тед рванулся вперёд. Но Диамант не обернулся.

Там, где его пальцы касались кожи, пульсировал жар. По позвоночнику пробегал холод, а следом — волна огня, поднимающаяся по шее к лицу. Я дёрнулась, но вырваться не могла: ловушка, тёплая, пахнущая кожей и пряностями. И я чувствовала, как тело расслаблялось под его хваткой. Будто оно ждало этого. Будто это было правильное положение вещей.

Я ненавидела себя. Но не могла отстраниться.

— Ты забыла, кому принадлежишь, Сильвана? — прошептал он, наклоняясь к моему лицу так близко, что я ощущала его дыхание на губах. — Или тебе нужно… напомнить?

Последнее слово он выдохнул мне в шею. Мурашки прокатились по коже, как рябь по воде. Я рванулась. Бесполезно. Его хватка — железо. Пальцы впечатывались в кожу.

Он спрашивал, кому я принадлежала. А я не знала ответа: моё тело знало, моё тело тянулось к нему. Но разум кричал, что это неправильно, что Тед рядом, что Тед всё видит.

Мой взгляд метнулся к Теду. Он стоял бледный, окаменевший, с побелевшими кулаками, повисшими вдоль тела. В его глазах — боль, перемешанная с яростью. Такая острая, что я чувствовала её физически, как нож между рёбер.

— Отпусти её, — произнёс Тед глухо, но твёрдо, как удар кулака о каменную стену. — Она не твоя.

Диамант медленно поднял взгляд. И улыбнулся.

— Не моя? — переспросил он.

И рассмеялся. Смех прокатился по камере, отразился от сырых стен, вернулся искажённым эхом.

— Ты уверен? — продолжил он тише. — Ты уверен, что знаешь, кто она? Что знаешь, что между нами?

«Что со мной? Почему я не могу его ненавидеть? Потому что он сильнее? Или потому что в его глазах я вижу то, чего никогда не видела в глазах Теда? Вызов. Страсть. Тьму, которая манит и засасывает, как омут».

Это неправда. Тед любит меня по-настоящему. Его любовь — свет, чистота, нежность. А Диамант — игра. Жестокая, красивая игра хищника с добычей. Но почему тогда сердце рвалось из груди?

— Ты не понимаешь, — мой голос надламывался. — Это не…

Он резко развернул меня к себе. Рука на подбородке. Жёсткая. Требовательная. Заставил поднять лицо, заставил смотреть. И я встретила его взгляд и замерла: столько власти в этом движении, столько неоспоримой, тёмной, завораживающей силы, что сопротивление гасло, как огарок свечи на ветру.

— Понимаю больше, чем ты думаешь, — произнёс он тихо, так тихо, что слова предназначались только мне и ложились на кожу, как поцелуй, как ожог. — И ты это знаешь.

Его пальцы скользнули по моей щеке. И это прикосновение прожгло меня насквозь: стыд, гнев и что-то ещё. Горячее. Тёмное. Запретное. Боль Теда висела в воздухе, густая, как ядовитый дым. И я вдыхала её, и задыхалась. И всё равно не могла отвести взгляд от голубых глаз Диаманта.

— Пожалуйста, — выдавила я. — Отпусти меня.

— А если не отпущу? — он наклонился ещё ближе, губы у самого уха, горячее, влажное дыхание скользило по шее. — Что тогда?

И в этот момент что-то во мне сломалось тихо, как ветка под снегом. Я не могла больше стоять здесь, между ними. Не могла выносить этот взгляд, эти слова, эту близость, от которой хотелось одновременно бежать и шагнуть навстречу. Тело уже предавало меня: соски горели под тканью платья, пульс бился между бёдер. Влажный. Неумолимый.

— Прости, — прошептала я, повернувшись к нему, голосом, треснувшим, как сухая глина. — Прости меня, Тед…

Слёзы хлынули горячие, солёные. Стекали по щекам, капали с подбородка на ключицы. Я рванулась из рук Диаманта. Он не удерживал. И я кожей чувствовала, как каждая точка, где он касался, остывала, словно ожог на морозе. Его взгляд скользил по моей спине. Я не видела, но знала, чувствовала: он не отпускал. Он давал фору.

Я бежала. Ноги подкашивались. Дыхание рвалось клочьями. Сердце колотилось уже не в груди — в горле, в висках, в кончиках пальцев. Каменные плиты гулко отзывались на каждый шаг. Звук множился под низкими сводами, будто за мной бежал кто-то ещё. Коридор подземелья дышал в лицо сыростью и плесенью. Холодный воздух обжигал мокрые щёки. Но тело горело изнутри. И никакой холод не мог его остудить.

За спиной оставались двое. Один — с холодным, почти сытым взглядом хищника, отпустившего добычу побегать. В его позе, в развороте плеч, в том, как он стоял, расслабленно и властно, читалось абсолютное знание: она вернётся. Другой — с болью, неприкрытой, живой, как рана, в которую снова ткнули пальцем. А между ними — я. Разорванная пополам. Корабль с переломленным килем в чёрной воде.

В полумраке коридора я вжалась спиной в стену. Камень шершавый и ледяной. Холод проползал сквозь ткань, впивался в лопатки, в позвоночник. Я закрыла лицо ладонями. Они пахли им. Сандалом и железом. Его запахом, въевшимся в кожу там, где он держал. Слёзы текли сквозь пальцы. Я не вытирала: пусть текут. Пусть смоют хоть каплю этой грязи, осевшей на душе чёрной копотью.

Я пыталась вспомнить Теда. Его улыбку, его глаза, его руки, которые всегда были такими тёплыми. Вспомнить, как любила его. Но вместо этого перед внутренним взором всплывало другое: лицо Диаманта, его голос, его прикосновения. Я заставляла себя вспомнить первый поцелуй с Тедом. Робкий, нежный, пахнущий летним дождём и свежей травой. Но даже это воспоминание теперь казалось блёклым, выцветшим, чужим.

Где ты, прежняя Сильвана?

Ответа нет.

Я спрашивала себя, что делаю, как могу так с ним. Просила у Теда прощения, говорила, что не хотела, что не знаю, что со мной происходит. Почему не могу ненавидеть Диаманта так, как должна. Почему моё тело помнило его руки лучше, чем мои собственные молитвы. В тишине звучало эхо, застрявшее под рёбрами, как осколок: «Ты забыла, кому принадлежишь?»

И самое страшное — я не знала ответа. Не знала, кому принадлежит моё сердце, душа, тело, которое отзывалось на чужой голос влажной судорогой внизу живота.

Кто я теперь? Та Сильвана, что любила Теда чисто и ясно, как ключевую воду? Или женщина, чья кровь вскипала от одного присутствия Диаманта, чьи зрачки расширялись от его шёпота?

Я сделала глубокий вдох. Воздух тяжёлый, густой. Сырость, плесень, мокрый камень. Замок дышал мне в затылок. И его дыхание — дыхание Диаманта.

Нужно бежать дальше. Спрятаться. Найти место, где нет его взгляда. Но где? В этом замке таких мест нет: камни — его, тени — его, воздух, которым я дышу, — его. Даже тишина здесь принадлежала ему.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Смахнула, как слабость.

— Я должна… Я должна найти выход.

Слова упали в пустоту коридора и сгинули. Пустые. Мёртвые. Потому что я не знала, от кого бегу — от Диаманта или от себя самой.

Я закрыла глаза. В темноте под веками — два лица: Тед — боль, честность, нежность, от которой хотелось плакать. Диамант — холод, власть, голод, от которого хотелось сгореть. Где правда? Где ложь? Где я сама — в этом вихре, где страсть и страх сплелись так тесно, что не разнять?

Я выпрямилась, отлепила спину от стены. Камень отпускал неохотно, будто и он хотел удержать. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Четыре маленьких полумесяца на каждой. Белые, потом красные. Боль отрезвляла, возвращала в тело, в реальность. Где камень — это камень, а не его руки. И холод — это холод, а не его отсутствие.

Нужно действовать. Пока страх и желание не проглотили меня целиком.

Диамант

1

В тот миг, когда Сильвана скрылась за дверью, в камере повисла тишина. Настолько плотная, что её можно было взять в ладони и ощутить тяжесть.

Я смотрел на дверь, за которой она исчезла. Не на Теда, или как его там. На дверь.

И что-то внутри меня — то, чему я не давал названия, — сжималось тихо и беззвучно, как кулак, сжимающий пустоту. Я помнил, как она смотрела на него. Как держала его за руку.

И от этого — что-то. Не ревность. Нет. Ревность для слабых, для тех, кто сомневается в своей власти. А я не сомневался. Никогда. Это другое. Раздражение. Тёмное. Тягучее, как смола.

Она моя. Каждой клеткой, каждым вздохом. И то, что её руки прикасались к этому жалкому, сломленному человеку, — неправильно. И требует исправления.

Это млекопитающее должно понять. Должно запомнить. Должно навсегда усвоить: она не его. Она никогда не была его. Она принадлежит мне.

Резкий вдох разорвал тишину. Он вскинул голову. И в глазах, ещё полных боли, вспыхнул огонь. Не рассудок. Слепая, всепоглощающая ярость, кипящая в жилах и затмевающая разум.

«Как трогательно. Он всё ещё верит в справедливость. В то, что гнев и отвага могут что-то изменить».

Он рванулся вперёд, сжав кулаки. Всё, что он видел перед собой, — человек, который отнял у него Сильвану. Посмел прикоснуться к ней. Говорить с ней так. Смотреть на неё так.

Я не шелохнулся. В моём взгляде — ленивая насмешка. Почти скука.

Первый удар — размашистый, отчаянный, пропитанный безысходностью — я блокировал с небрежной лёгкостью, едва шевельнув кистью. Словно отмахиваясь от мухи. Второй — прямой в челюсть — парировал. И тут же ответил коротким точным ударом в солнечное сплетение. Кулак вошёл с глухим звуком, будто ударил по мешку, набитому усталостью и отчаянием.

Он захрипел. Под кожей дрожали рёбра, словно хрупкие ветки под натиском ветра. Он согнулся, хватая ртом воздух. На губах выступила пена, капля крови скатилась по подбородку, оставляя алую дорожку на бледной шее.

Выпрямившись, он увидел в моих глазах тень осознания: он проиграл ещё до начала этой схватки.

— Ты… Ты чудовище, — выкрикнул он дрожащим, с трудом прорывающимся сквозь комок ненависти голосом. — Ты надругался над беззащитной девушкой!

Я встряхнул волосами. Жест презрения. И рассмеялся. Смех разнёсся по камере, отразился от стен, вернулся эхом, множа свою жестокость.

— Надругался? — переспросил я, шагая вперёд. — Знаешь, что забавно? Она не просто не сопротивлялась. Она умоляла. Сначала — чтобы я остановился. А потом — чтобы не останавливался.

Я улыбнулся, глядя, как его лицо белеет.

— Она была девственницей. Ты держал её рядом с собой все эти годы и даже не попробовал. А я попробовал в первый же вечер. То есть во второй, в первый я отправил её на дыбу. А на следующий трахнул. И ей понравилось. Настолько, что сегодня утром она стояла на коленях с моим членом во рту. И глотала. Всё. До последней капли.

Каждое слово — удар. Не физический. Но куда более болезненный. Проникающий глубже любого клинка. Я видел, как внутри у него что-то трескалось, ломалось, обнажая кровоточащие края души.

— Она кончила подо мной, — продолжал я, не отводя взгляда. — Два раза за одну ночь. А сегодня утром — намокла, когда я трахал её рот. Хотя это был минет, даже не полноценный секс. Но ей хватило. Она текла, как сучка во время течки. И всё это — без единого прикосновения к её киске. Просто от того, что мой член был у неё во рту.

Я сделал паузу, позволяя словам впитаться.

— А ты? Ты когда-нибудь видел её мокрой? Когда-нибудь слышал, как она дышит, когда возбуждена? Ты хоть раз трогал её там? Или твоя хвалёная любовь ограничивалась поцелуями в лоб и объятиями на ночь?

Я мог бы просто уйти. Но нет. Я хотел, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы каждое утро, просыпаясь в этой камере, он вспоминал эти слова и понимал, что проиграл окончательно и безвозвратно.

— Лжец! — выкрикнул он, и голос сорвался на хрип.

Последний отчаянный протест. Он бросился снова. Целясь в горло. Вкладывая в удар всю оставшуюся силу, всю боль, всю надежду на чудо.

Но я быстрее.

Уворот. Захват запястья. Резкий рывок. И он полетел на каменный пол, как сломанная кукла. Пытался подняться. Но я наступил сапогом ему на грудь, пригвождая к полу. Подошва давила так, что рёбра трещали, а дыхание становилось прерывистым и судорожным.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Тод? — произнёс я ровным, почти скучающим голосом, как у лектора, объясняющего очевидные истины нерадивому ученику. — Ты не смог. Не смог дать ей то, что она хотела. Не смог заставить её кричать. Не смог сделать так, чтобы она смотрела на тебя так, как смотрит на меня. Не смог даже взять то, что вроде как было твоим по праву. Ты был для неё просто… удобным. Безопасным. Скучным.

— Заткнись! — прохрипел он, пытаясь вырваться.

Но нога давила всё сильнее. Я наклонился ниже, чтобы каждое слово врезалось ему в сознание.

— А я смог. И буду. Снова и снова. Пока ты будешь гнить здесь, в этой камере… Девушка, которую ты назвал невестой и которая стала моей шлюхой, будет стонать подо мной. Будет умолять о большем. Будет забывать твоё имя.

Я усмехнулся.

— Знаешь, что она сказала, когда я спросил, хочет ли она кончить? Она сказала: «Да, пожалуйста». Вежливо. Воспитанно. Как настоящая леди. Вот только леди не стоят на коленях с чужим членом во рту. И не глотают сперму, как голодная шлюха.

Он зарычал. Звериный, рваный звук, полный ненависти и бессилия. Он вцепился в мой сапог, пытаясь столкнуть его. Но пальцы скользили по гладкой коже, оставляя кровавые следы.

— Ты сдохнешь за это! — хрипел он. — Клянусь! Я убью тебя! Своими руками! Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни!

— Убьёшь? Ты не можешь даже встать. Не можешь даже дышать нормально. Как ты собираешься меня убить? Силой мысли?

Он дёрнулся. Давление усилилось. Рёбра под сапогом трещали. Он застонал сдавленно, сквозь стиснутые зубы.

— Она никогда не была твоей, — произнёс я, и мой голос упал до шёпота, интимного, ядовитого. — Она с первой минуты была моей. А ты… ты был просто декорацией. Фоном. Местом, куда она могла вернуться, если бы ей стало скучно.