Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Если это слово вообще применимо к его холодной, нечеловеческой красоте.

«Милым?!»

Я мысленно одёрнула себя. Смешинка вспыхнула и тут же погасла под грузом воспоминаний.

Память обрушилась разом: наслаждение, боль, грубость. Всё сливалось в безумный круговорот, от которого до сих пор шумело в ушах и покалывало кончики пальцев. Где заканчивалось одно и начиналось другое — не понять. Границы размылись, оставив лишь эхо ощущений.

Потом передо мной снова возник он. Ледяной. Неприступный. С саркастической усмешкой, развенчивающий мои убеждения одно за другим. А после — внезапная перемена: непринуждённая поза на подушках, рука, небрежно закинутая на моё плечо, тихий тёплый смех. И фильм. Провокационный. Откровенный. От которого щемило в груди и перехватывало дыхание.

Воспоминания об отце и Теде вспыхнули острой болью, будто в сердце вонзили раскалённую иглу. Как я могла забыть о них? Как могла раствориться в этом, в нём?

Я проклинала себя за слабость, за то, что позволила чужим чарам затмить главное. Но даже раскаяние не гасило тепло, разливавшееся по телу при взгляде на спящего Диаманта. Оно пульсировало под кожей — вопреки голосу разума.

Я осторожно приподнялась на локте и всмотрелась в его лицо. Во мне боролись противоречивые чувства: ненависть к его власти, к жестокости, к боли, которую он принёс моей семье. И что-то ещё. Пугающее. Необъяснимое. Но настолько явственное, что отрицать его было бессмысленно. Это «что-то» шевелилось внутри, как живое существо, готовое вот-вот вырваться наружу.

Я не должна этого чувствовать. Я должна ненавидеть его.

Но не ненавидела.

И это осознание ужасало больше всего остального.

Чтобы вернуть равновесие, я скользнула взглядом по комнате — и заметила на столике у кровати хрустальный кувшин с водой. Капли конденсата стекали по граням и сверкали в утреннем свете крошечными бриллиантами.

Я замерла.

В голове вспыхнула шальная мысль. Глупая. Почти детская. Но такая манящая, что сопротивляться ей было невозможно. Всего лишь шалость.

Стараясь не шуметь, я выбралась из постели. Босые ступни касались прохладного паркета, и каждый шаг отдавался в ушах оглушительным стуком сердца.

Это глупо. Это бессмысленно.

Но пальцы уже смыкались на кувшине, а в груди росло тревожное, почти детское предвкушение.

С кувшином в руках я остановилась над кроватью.

И наклонила его.

Холодная вода хлынула на лицо инквизитора. Не потоком — лёгкой, но ощутимой волной.

Он вздрогнул и резко распахнул глаза. На мгновение в них застыло чистое недоумение, как у ребёнка, внезапно вырванного из сладкого сна. Потом пришла вспышка гнева. Но тут же сменилась изумлением: перед ним стояла я. С кувшином в руках. С широко раскрытыми глазами, в которых плясали то ли страх, то ли озорство, то ли ещё что-то неуловимое.

— Ты… — начал он.

Слова застряли в горле. Он фыркнул, провёл рукой по длинным мокрым волосам, стряхивая капли. И вдруг рассмеялся. Громко. Искренне. Запрокидывая голову так, что брызги разлетались во все стороны, будто капли шампанского.

— Ты что, решила утопить меня во сне?

2

Я замерла.

Мир схлопнулся до единственной точки. До него.

Второе правило нарушено.

Тишина обрушилась мгновенно, как гильотина. Каждый удар сердца отдавался в висках гулко и мокро — так стучит кулак по крышке гроба. Воздух густел, пропитанный запахом старого дуба и сандала, становился тяжёлым, почти погребальным. Я ощущала этот запах на языке, как привкус собственной ошибки.

Мышцы окаменели. Лёгкие забыли, как расширяться.

Игры закончились.

Он двигался как хлыст: одно движение — и его рука уже впечатала меня в его тело, сминая рёбра, вышибая из лёгких остатки воздуха. Хватка зверя, почуявшего кровь.

Его глаза — два осколка небесно-голубого льда, в которых вспыхивал холодный, нечеловеческий огонь. Губы сжимались в тонкую нить. Тот, кто вчера смотрел со мной фильм, небрежно закинув руку мне на плечо, исчез. Растворился без следа, будто не существовал никогда.

Передо мной стоял Инквизитор. Изваяние из мрамора, лишённое сострадания. Прекрасное в своей жестокости так, как прекрасен нож: чистыми линиями, безупречной функцией.

— Ты себе приговор подписала, — произнёс он низким, ровным голосом.

По позвоночнику прокатилась волна инея. Волоски на руках поднялись. Кожа стянулась.

— Я говорил: не прикасаться ко мне без разрешения. А вылить воду… Это был верх глупости, Сильвана. Ты забыла, с кем имеешь дело. Я напомню.

Я открыла рот, чтобы оправдаться, объяснить, найти хоть одно слово, способное остановить надвигающееся. Но горло перехватило. Слова скомкались в ком из страха и растерянности и застряли между языком и нёбом.

Я только кивнула, чувствуя, как пульс рвётся из-под кожи. Пойманная птица в клетке рёбер, обезумевшая, бьющая крыльями до крови.

— На колени.

Не крик. Не приказ. Констатация. Почти шёпот.

Я опустилась. Ковёр был мягким, но холод пола прошивал его насквозь: ледяное прикосновение впивалось в колени, ползло вверх по бёдрам, пробирало до костей. Кожа покрылась мурашками.

Я подняла взгляд, пытаясь прочесть хоть что-то в его лице. Но видела лишь маску. Непроницаемую. Отстранённую. Пугающе спокойную. Ни тени вчерашнего смеха. Ни намёка на ту лёгкость, что ещё вчера наполняла комнату тёплым звуком.

Он шагнул ближе. Его тень накрыла меня целиком. Густая. Плотная. Лишая даже иллюзии свободы.

Его пальцы коснулись моих губ. Прикосновение почти нежное. Почти. И от этого «почти» становилось страшнее, чем от удара: кожа вспыхивала, запоминая траекторию его пальцев, как ожог запоминает пламя.

— Нет, — покачал он головой с сожалением, настоящим или разыгранным, я не могла понять. — Ты сразу не сможешь. Сделаем по-другому. Открой рот.

Он повернулся и достал из ящика какой-то предмет. Мои глаза расширились, когда я разглядела его поближе. Гладкая кожа. Металлические фиксаторы, отполированные до зеркального блеска, в которых на миг мелькнуло моё искажённое лицо.

— Расширитель, — спокойно пояснил он. — С ним тебе будет легче. Или нет. Но по крайней мере кусаться не сможешь.

Я сглотнула. Горечь подступала к горлу. Рот пересох мгновенно, будто из меня разом выкачали всю влагу. Но я не отстранилась. Сопротивление — это не спасение. Топливо.

Он поднёс устройство к моим губам. Металл обжёг холодом. Ледяной поцелуй. Резкий контраст с жаром кожи. Тело содрогнулось от этого прикосновения, как от первого вдоха на морозе.

— Шире, — произнёс он. Пауза. — И не вздумай сжимать зубы.

Я подчинилась.

Металл вошёл в рот. Давящий. Неумолимый. Растягивал губы до тупой, ноющей боли. Дёсны запульсировали. Я пыталась сглотнуть, но слюна скапливалась у корня языка, мешая дышать. Каждый вдох становился осознанным усилием. Мышцы лица сводило судорогой протеста.

Он закреплял фиксаторы точными, выверенными движениями. Щелчок за щелчком. Как священнодействие. Древний ритуал, в котором я и жертва, и алтарь.

— Идеально, — прошептал он.

Его палец скользнул по подбородку медленно, собственнически. Остановился в ямке под нижней губой.

— Теперь ты не сможешь говорить. Только принимать.

Его руки переместились на плечи невесомо, почти ласково. И спустились к запястьям. Я почувствовала ремешки раньше, чем увидела: тугая кожа обвивала запястья, стягивала их за спиной. Не до боли. Ровно настолько, чтобы свобода стала воспоминанием. Я шевельнула пальцами. Бесполезно. Тело больше не принадлежало мне.

Он опустился передо мной на корточки. Его лицо оказалось вровень с моим. Так близко, что я ощущала его дыхание на мокрых, растянутых губах. Улавливала запах его кожи: сандал, дым, корица, гвоздика. Его взгляд проникал внутрь, как скальпель. Мимо защит, мимо стен, мимо всего, что я выстраивала годами.

— Это не просто наказание, — сказал он тихо. — Это урок. И новый опыт. Ты должна научиться контролировать свои порывы, Сильвана. — Пауза. Его пальцы подцепили мой подбородок, приподняли, заставляя смотреть прямо в эти бездонные зрачки. — Или я буду контролировать их за тебя.

Его пальцы скользили по шее медленно, как язык пламени по сухой бересте. Спускались к груди. Обводили контур ключицы. Задержались на мгновение. И резко сжали сосок.

Я вздрогнула. Воздух застрял в горле. Ни крика, ни стона. Только глухой спазм, прокатившийся от гортани до висков тёмной, пульсирующей волной.

Он замер, разглядывая моё искажённое, лицо. В его зрачках что-то вспыхнуло: не похоть. Восторг исследователя, увидевшего, как организм реагирует на раздражитель.

— Хорошая девочка, — произнёс он мягче и вкрадчивее. — Видишь? Ты умеешь быть послушной. Нужно лишь немного… постараться.

Его губы коснулись ключицы, потом шеи. Горячо. Влажно. Медленно. Он не целовал. Клеймил. Оставлял горячие метки на коже, помечая территорию, как зверь метит границы логова.

Я закрыла глаза и пыталась сосредоточиться на дыхании. Но каждое его прикосновение выбивало ритм, как кулак выбивает дверь.

Он поднялся во весь рост. Я осталась на коленях. Маленькая. Голая. На ковре, который больше не казался мягким. Его руки снова находили моё тело. Изучали. Помечали. Подчиняли. Каждое прикосновение одновременно наказание и награда. Раскалённое тавро и шёлковая лента. И от этой двойственности внутри что-то ломалось и перестраивалось заново.

— Сейчас ты будешь делать всё, что я скажу, — прошептал он. — И если справишься… возможно, я позволю тебе получить удовольствие. Но только после того, как ты отдашься полностью. Без остатка.

Его пальцы зарылись в мои волосы. Мягко, но с той уверенностью, которая не допускала сомнений. Притянули ближе.

Я подчинилась.

И в ту же секунду его плоть до упора вошла в мой рот.

Паника хлынула раньше мысли. Глаза обожгло слезами. Горло сжалось. На мгновение показалось, что он перекрыл весь воздух, всё пространство, весь мир. Расширитель впивался в углы губ, превращая каждое движение в муку. Горло спазмировало. Я задыхалась.

Его член заполнял рот целиком. Горячий. Тяжёлый. Он давил на язык, упирался в нёбо, растягивал челюсть до предела, заставляя губы скользить по стволу. Кожа его была горячей, с тонкой сеткой вен под поверхностью. Я чувствовала их языком. Каждую. По отдельности. Головка — гладкая, скользкая от предэякулята, который уже начал выделяться. Его вкус был солоноватым, терпким, отдавал мускусом и чем-то горьковатым.

Он начал двигаться. Медленно. Его бёдра подавались вперёд, вдавливая член глубже в мой рот. Потом отстранялись — и снова. Я чувствовала, как его головка касается моего нёба, как скользит по языку, как трётся о внутреннюю сторону щёк.

Слюна копилась во рту, и с каждым его толчком её становилось больше. Она стекала по уголкам губ, по подбородку, капала на грудь. Тёплая. Тягучая. Звуки были омерзительно откровенными: чавкающие, мокрые, булькающие. Когда он входил глубже, из моего горла вырывался сдавленный хрип.

Его запах — мускусный, звериный, с примесью пота и сандала — заполнял ноздри, оседал на языке, смешивался со вкусом его плоти. Я чувствовала, как его выбритый лобок вжимается в мой нос, когда он входил до конца. Как его яйца касаются моего подбородка — тяжёлые, горячие, подтянутые. Как его пальцы сжимают мои волосы, направляя, контролируя каждый мой наклон.

Он управлял мной, как куклой. И от этого — от полной, абсолютной подчинённости — внизу живота разгорался жар. Мои бёдра сжимались. Клитор пульсировал. Я была мокрой. Боже, я была мокрой — от того, что его член трахал мой рот.

— Вот так, — выдохнул он. — Ты можешь быть послушной. Ты можешь быть совершенной. Дыши через нос. Синхронизируйся со мной.

Его голос звучал как награда. Как ключ, повернувшийся в заржавленном замке. Как признание, которого я жаждала, сама не зная того, как цветок жаждет солнца в подземелье. Я продолжала. И внутри нарастал вихрь: унижение и восторг, стыд и голод, отвращение и желание. Сплетённые так тесно, что разделить их было уже невозможно.

— Глубже, — прошептал он. — Ты можешь лучше. Прими его всего. Горло у тебя уже мокрое от слюны — так используй это.

Он двигался резче и глубже. Я чувствовала, как его головка проталкивалась в моё горло. Мышцы сжимались, сопротивлялись, но он не останавливался. Рвотный рефлекс подкатывал волнами. Я сглатывала, пытаясь его подавить. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной.

— Расслабь горло, — приказал он. — Прими. Ты можешь.

Я пыталась. Раз за разом. И с каждым толчком мне удавалось принять его чуть глубже.

— Да, вот так, — выдохнул он с хрипотцой. — Ты создана для этого. Твой рот создан для моего члена. Признай это.

Я не могла ответить. Могла только принять. И принимала. Глубже. Ещё глубже. Пока его член не вошёл в моё горло целиком. Пока мой нос не прижался к его животу. Пока мои губы не сжались на основании его члена.

Он держал меня так несколько секунд. Не давая дышать. Не давая отстраниться. Я чувствовала, как его член пульсирует в моём горле. Как мои стенки сжимаются вокруг него. Как по телу растекается странное, обжигающее наслаждение от этой заполненности.

Потом он отпустил. Я отстранилась, хватая воздух. Слюна и слёзы текли по лицу. Горло горело. Но я снова потянулась к нему. Сама. Без приказа.

Он усмехнулся — низко, удовлетворённо:

— Видишь? Ты уже учишься. Ты уже хочешь.

— Сейчас я кончу тебе в рот. И ты проглотишь всё. До последней капли. Поняла?

Я пыталась кивнуть, но он держал крепко. Пальцы в волосах — как тиски. Его движения стали быстрее. Грубее. Беспощаднее. Он трахал мой рот, как трахал меня саму. Глубоко. Жёстко. Не сдерживаясь. Мои стоны превращались в булькающие, влажные звуки. Слюна капала на пол. Слёзы застилали глаза.

Он запрокинул голову. Веки опустились. Тёмные волосы рассыпались по плечам, как пролитая тушь. Несколько резких, глубоких толчков. Его член запульсировал на моём языке. Я почувствовала, как он напрягся, как замер на мгновение.

И кончил.

Горячая, густая струя ударила в горло. Потом ещё. И ещё. Он содрогался всем телом. Сдавленный стон сорвался с его губ. Волна дрожи прошла по мускулам. И на одно короткое, жадно подсмотренное мгновение властный Инквизитор исчез: остался мужчина, покорный собственной плоти, обнажённый до сути.

Рот заполнил солоновато-металлический привкус. Резкий. Густой. Отдающий железом и потом. Желудок судорожно сжался. К горлу подступила тошнота. Я рванулась назад инстинктивно, всем телом.

И тут же получила пощёчину. Резкую. Обжигающую. Голова мотнулась вбок. В ушах — звон. Перед глазами — россыпь цветных искр в кромешной черноте.

— Глотай, сука, — прошипел он. — Ну же!

Его пальцы скручивали волосы в кулаке с такой силой, что корни выли болью. А в висках стучала кровь. Рука держала намертво, не давая отстраниться ни на миллиметр. Вторая пощёчина прилетела глухо, как сквозь вату. Я почти не чувствовала её. Стыд жёг сильнее. Разъедал изнутри кислотой, щёлочью, чем-то, от чего внутренности сжимались в комок, а лёгкие отказывались работать.

Я сглотнула рефлекторно, не думая. Горло сжалось в спазме. Мышцы восставали. Но я заставила их подчиниться. Слёзы хлынули горячие, беспомощные. Не от боли. От осознания: моя воля растоптана. Моё достоинство в его ладони, как фарфоровая птичка, которую он мог раздавить одним движением пальцев.

Он медленно отстранился. Пальцы всё ещё держали мои волосы. Цепко. По-хозяйски. Дыхание тяжёлое, рваное. Грудь ходила ходуном. На висках поблёскивали капли пота. Но глаза уже остыли: прежняя ярость схлынула, на её месте осталась холодная, отстранённая удовлетворённость.

— Вот так, — произнёс он.

Пальцы разжались. Тыльная сторона ладони скользнула по моей пылающей щеке. Почти нежно. Почти ласково. И контраст с недавней жестокостью был такой резкий, что внутри всё перевернулось.

— Знай своё место.

Я молчала. Сидела неподвижно на ковре, ощущая его под коленями. Внутри бушевало: унижение жгло кислотой, гнев ворочался глубоко, как зверь в берлоге, страх сковывал мышцы. Но на самом дне, на самом тёмном, непроглядном дне, пульсировало возбуждение.

Он окинул меня холодным, расчётливым взглядом. Пальцы скользнули по подбородку, стирая остатки влаги. Склонившись, он ловко отстегнул расширитель. Металл щёлкнул, освобождая рот. Челюсть свело болью. Я сглотнула, пытаясь избавиться от привкуса. Железного. Солёного. Чужого. Но он въелся в язык, в нёбо, в память.

— Встань, — произнёс он не терпящим возражений голосом. — Хватит сидеть в позе кающейся грешницы. И не смей плакать. Слёзы — это слабость. А ты… ты можешь быть сильнее.

Он выпрямился медленно, по-змеиному. Затянулся сигаретой. Кончик вспыхнул алым. Дым тёк вниз, обволакивая нас горькой, терпкой завесой.

— Хотя всё, что нужно, ты уже проглотила, — холодно усмехнулся он, прищурившись сквозь сизую пелену. — Предлагаю позавтракать. Если, конечно, у тебя ещё остался аппетит… после такого причастия.

Последнее слово он произнёс тише, почти нежно, как священник над коленопреклонённой. Его низкий, бархатистый смех тёк по стенам, отражался, возвращался, заполнял комнату, заполнял меня.

Я медленно поднялась. Колени дрожали. Мышцы бёдер горели. Ноги казались чужими, ватными, едва держали. Кожа в паху была влажная, саднящая. Я смотрела на него. На человека, который минуту назад был палачом и любовником в одном теле. И не могла разобрать, что чувствовала: ненависть, отвращение или то третье, тёмное, что ворочалось в самом низу живота.

А он просто стоял: сигарета между длинных пальцев, дым вверх, взгляд на мне. Ленивый. Внимательный. Как у кота, придавившего мышь лапой и наблюдающего, будет ли она ещё дёргаться. В тёмной глубине его зрачков читалось беззвучное, неоспоримое обещание: это только начало.

С трудом поднявшись, я пошла в ванную. Каждый шаг босых ног по холодному полу отдавался гулким стуком в висках. Между лопаток жёг его взгляд. Насмешливый. Собственнический. И я физически ощущала невидимый поводок, натянутый между его рукой и моим горлом.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Я прижалась к ней спиной, вдавилась лопатками в дерево. Но взгляд не исчезал: он оставался внутри, под кожей, в крови. Как метка. Как яд. Как клеймо, выжженное так глубоко, что ни одна вода в мире не смоет.

3

Холодный мрамор обжигал босые ноги, но я не чувствовала боли. Всё моё внимание было приковано к зеркалу над раковиной — огромному, в резной раме из чёрного дерева, с узором, похожим на переплетение корней. Оно вытаскивало на свет каждую мелочь, от которой хотелось сбежать. Но бежать было некуда.

В зеркале была я. И не я. Не та Сильвана, что годами возводила стену из вежливых улыбок и выверенных жестов. Передо мной стояла её оборотная сторона: растрёпанные волосы, пунцовые пятна на щеках, припухшие губы. Словно я целовала не человека, а само пламя. Хотя я не целовала. Мой рот просто использовали. Как и тело. Возможно, как и душу.

Но глаза... Глаза не просто блестели. Они горели — два зелёных уголька в темноте. И в этом огне трепетало то, что я годами прятала даже от себя. Желание. Не робкое, не стыдливое. Жадное. Неукротимое. Готовое сжечь меня дотла.

Я прижала ладонь к груди. Сердце колотилось как бешеное — то ли от страха, то ли от пьянящего возбуждения, которое всё ещё пульсировало в венах.

«Это я? Это правда я?»

Пальцы коснулись губ. Тёплых, чуть распухших. Прикосновение отозвалось дрожью. Нижняя губа пульсировала, будто жила отдельной жизнью. Я провела по ней языком — металл и соль — и тут же отпрянула, словно обожглась правдой.

— Нет...

Голос прозвучал неуверенно, почти по-детски.

В зеркале отражалась моя война. В глазах — стыд, жгучий, как кислота. Он разъедал изнутри, заставлял съёживаться от отвращения к себе, к своему предательскому телу, которое жаждало того, чего разум боялся признать. Как я могла? Как позволила?

Но внутренний голос отвечал: он бы всё равно сделал по-своему. Моё согласие не имело значения.

Только я не сопротивлялась. Я приняла это. Даже не попыталась. Потому что не хотела. Желала его. Как в первый раз. Как вчера ночью. Как с первой секунды, когда увидела.

Он не брал силой. Я просто хотела, чтобы он сделал это именно так.

Голос был прав. Потому что рядом со стыдом, в самой глубине, тлело что-то ещё. Пугающее. Это была не ненависть. Удовольствие. Не только физическое. Оно проникало глубже, задевало потаённые струны, о существовании которых я не подозревала, и пробуждало их к жизни.

Я вспоминала его руки. Сильные, уверенные. То жёсткие, как сталь, оставляющие следы на коже, то почти нежные — и от этого ещё более обманчивые. Его голос. Низкий, бархатный, проникающий в сознание, как наркотик. Его взгляд. Холодный, расчётливый, но полный невысказанного обещания бури.

Дрожь прошла по телу. Колени снова подогнулись, дыхание сбилось. Я сжала край раковины. Металл под пальцами был холодным, твёрдым, реальным. Единственное, что ещё связывало меня с действительностью.

Мне хотелось отвернуться, закрыть глаза, стереть этот зазеркальный двойник. Но я не могла. Должна была видеть. Должна была признать, что женщина в зеркале — это я. Вся. Без прикрас. Без масок. Без спасительных иллюзий.

— Ты отвратительна, — прошептала я.

Но в голосе звучала не только ненависть. Что-то похожее на восхищение. Будто я одновременно проклинала и боготворила эту новую, тёмную версию себя, рождённую в огне страсти и боли.

Пальцы скользнули по шее, нащупывая пульс. Бешеный метроном перерождения. Кожа горячая, почти пылающая. Это тепло разливалось по телу, вызывая противоречие: желание смыть следы произошедшего — и одновременно сохранить их как тайный знак. Печать реальности. Доказательство того, что я жива, чувствую, способна на большее, чем тихо существовать в тени. Чем быть покорной носительницей традиций, внушённых с детства. Доказательство того, что я могу быть собой. Настоящей. Необузданной. Свободной.

Я открыла кран, подставила ладони под холодную воду. Капли стекали по коже, оставляя мокрые дорожки, но не могли остудить пожар внутри. Только подчёркивали его. Я плеснула водой в лицо, надеясь, что ледяные струи отрезвят и вернут в реальность.

Не помогло.

Вода стекала по щекам, смешиваясь со слезами, которых я не заметила. Солёными. Горькими. Очищающими.

Взгляд снова упал в зеркало. Лицо мокрое, волосы прилипли к щекам, но глаза всё ещё горели. И в этом пламени я видела не только стыд. Вызов. Самой себе. Всему, что считала правильным, честным, достойным.

Можно ненавидеть себя. Можно презирать. Но нельзя отрицать, что мне это понравилось. С самого начала понравилось.

Я выпрямилась. Сжала кулаки. Посмотрела на лицо в раме.

Впервые за долгое время я видела не жертву, не запуганную девочку, цепляющуюся за старые убеждения. Женщину. Сильную. Страстную. Сломленную, но не уничтоженную. Пережившую шторм и оставшуюся на ногах. Даже если эти ноги дрожали. Даже если душа кровоточила. Но всё ещё билась. Жила. Жаждала.

— Я...

Слова застряли в горле. Они были не нужны. Всё уже сказано без слов. В этом взгляде, в отражении, в новом, пугающем ощущении себя.

Медленно подняв руку, я коснулась лица. Пальцы скользнули по щеке, затем по губам. Что бы ни случилось дальше, прежней я уже не буду.

Первая ночь. Прошлая ночь. Сегодняшнее утро. Это зеркало. Всё стало точкой невозврата. Хотя нет. Эту точку я перешла раньше. Ещё в пыточной, когда впервые увидела Диаманта. Когда, несмотря на страх, боль и ужас, позволила возникнуть этому проклятому, сладкому влечению, которое теперь стало частью меня.

Зеркало молчало. Но в его холодной глубине я видела ответ: не оправдание и не осуждение. Просто правду. Чистую. Беспощадную. Освобождающую.

Это не только ради отца и не только ради Теда. Я сама хочу этого. Мне это нравится.

— Мне это нравится, — произнесла я вслух голосом, который больше не дрожал.

Три слова. Простые. Ужасные. Неотвратимо правдивые.

Назад пути нет.

Зеркало отражало это без слов: в линии подбородка, ставшей твёрже, в глубине взгляда, ставшего прямым, в том, что рука больше не дрожала, а сжималась в кулак, готовый встретить новый день.

4

Я вышла из ванной, плотно прикрыв за собой дверь. Влажные следы босых ног тут же остывали на холодном мраморе, оставляя едва заметные тёмные пятна. Но я почти не замечала этого: всё моё внимание притягивала фигура Диаманта. Он стоял перед высоким зеркалом и неторопливо поправлял манжеты рубашки. Поза, движения, сосредоточенный взгляд — всё в нём выглядело до смешного самодовольным.

В груди шевельнулась горькая усмешка. И слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать:

— «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» Любуешься собой? Не утомился ещё от собственной красоты?