Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Он не вздрогнул. Лишь медленно повернул голову. Ироничный огонёк в глазах, дрогнувший уголок рта. Он смаковал эту маленькую игру, как дорогое вино.

— А почему бы и нет? — ответил он. — Нарциссизм — не грех, а полезная привычка. И я вовсе не спрашиваю у зеркала, кто красивее. Я и так знаю, что я совершенство.

Он шагнул ближе. Я невольно отступила. Расстояние между нами таяло, как лёд под весенним солнцем.

— И знаешь, красота — это тоже орудие, Сильвана, — произнёс он, и его голос опустился до бархатного шёпота, от которого по спине бежали мурашки. — И ты от него очень сильно пострадала. Ещё с нашей первой встречи. И продолжаешь страдать сейчас.

Жар поднялся к лицу, опалив щёки. Но я не отступила. Вскинула подбородок и встретила его взгляд с вызовом.

— Это нарциссизм. В самом высшем его проявлении.

— И что с того? — он лениво пожал плечами. — Я люблю себя, потому что никто не полюбит меня так, как я. А вот ты, судя по всему, совсем себя не любишь, раз решила умереть голодной смертью. Очень по-героически. И очень глупо.

Он кивнул в сторону стола. Аромат яичницы ударил в нос, и желудок болезненно сжался, напоминая, что я не ела со вчерашнего вечера. Усталость навалилась с новой силой. Руки слегка дрожали. Но я заставила себя сесть прямо, бросила на него короткий колючий взгляд — и всё же не стала спорить. Принялась за яичницу, стараясь не замечать, как приятно пахнет свежеприготовленная еда, как тает во рту тёплый желток, как понемногу успокаивается бунтующий желудок.

Завтрак проходил в странном, почти обыденном ритме. Словно мы были парой, прожившей вместе годы. Дымились чашки с крепким кофе. Лежали свежие булочки с золотистой корочкой. Мёд в изящной стеклянной банке отливал янтарём в утреннем свете. Он разливал кофе, аккуратно клал сахар, спрашивал о вкусе с видом человека, который не совершил ровным счётом ничего выходящего за рамки приличий. Его движения были размеренны, словно он играл роль гостеприимного хозяина в абсурдном спектакле.

— У меня дела, и я скоро оставлю тебя, — произнёс он, отодвинув пустую чашку. — И не забывай: ты вполне свободна перемещаться по замку и по парку. Хватит тут сидеть, глотни воздуха. А то скоро станешь зелёного цвета.

В его словах не было ни насмешки, ни угрозы. Лишь лёгкая, почти заботливая ирония. Но я знала: это иллюзия. Свобода, которую он позволял, была строго очерчена невидимыми границами.

— Спасибо, — ответила я сдержаннее, чем хотела. — Но мне нужно увидеться с близкими. С отцом. С Тедом. Я… хочу знать, что с ними. Ты обещал подумать. Прошу тебя…

Последнее слово далось с трудом. Я не любила просить. Особенно у него. Но сейчас это было важнее гордости.

Он замер. Его взгляд стал острым, оценивающим. Он взвешивал каждое моё слово, каждую ноту в голосе, выискивая фальшь. Медленно отставил чашку, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Поза, полная власти и расчёта.

— Ну, в принципе… — произнёс он. — Ты была не так безнадёжна вчера. Да и сегодня с утра тоже. Может быть, из тебя и правда будет толк. Опыта у тебя, конечно, нет совсем, но это я исправлю. Так что… хорошо, можешь спуститься к ним.

Я едва сдержала вздох облегчения. Но тут же насторожилась, чувствуя подвох.

— Я не собираюсь ничего предпринимать. Только поговорить. Всего несколько минут. Пожалуйста.

— Хорошо, — он поднял палец. — Но с условиями.

— Какими?

— Никаких планов побега и революции, — произнёс он, пристально глядя на меня. Без тени шутки — только холодная, беспощадная уверенность. — Я узнаю об этом, Сильвана. У стен есть уши, знаешь ли. Ты считаешь меня тираном, но заговор против короны и законной власти — это не шутки. Это карается смертью. И не той быстрой, о которой мечтают герои. Нет, это будет долгая, методичная расплата, где каждая ошибка станет уроком. Не подставляй ни себя, ни других.

Я кивнула, с трудом сглотнув. В горле встал ком, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Внутри всё холодело. Не от страха перед смертью. От осознания, что он действительно это сделает. Медленно. Расчётливо. Без колебаний.

— Клянусь, это будет просто разговор.

— И ещё одно, — он поднялся из-за стола. В утреннем свете его фигура казалась ещё более внушительной, почти монументальной. — Вечером мы продолжим то, что начали утром. Это не просьба.

В голосе не было угрозы. Только непреклонная уверенность, будто он уже знал, что я не стану возражать. Или просто не смогу.

— И знаешь, — добавил он, чуть склонив голову, с тем самым огоньком в глазах, от которого у меня всё внутри переворачивалось, — после того, как ты утром так старалась, я, пожалуй, покажу тебе, каким благодарным я умею быть.

Я не ответила. Опустила взгляд в чашку с остывающим кофе. Внутри снова разгорался тревожный огонь. Стыд, гнев. Но и предвкушение. Я ненавидела себя за это: за то, что даже после всего произошедшего тело помнило его прикосновения, а разум — его слова, его шёпот, его власть надо мной.

— Будь готова через час, — сказал он. — Я предупрежу стражу, они тебя пропустят. Дорогу, я думаю, помнишь.

Он вышел.

Я осталась одна. С чашкой остывающего кофе и мыслями, которые уже невозможно было загнать обратно в тёмные углы сознания. Сидела неподвижно, слушая удаляющиеся шаги, пока они не растворились в тишине. Затем медленно подняла руку и коснулась губ, будто проверяя, остались ли на них следы его прикосновений. Кожа ещё хранила тепло. Тело отзывалось на воспоминание, будто жаждало повторения.

5

Я спускалась по винтовой лестнице в подземелье. Каждый шаг отдавался глухим эхом в каменных стенах, отбивая ритм нарастающей тревоги. Запах заточения въедался в одежду, кожу, сознание, оседал на языке металлическим привкусом. Стены, холодные и влажные на ощупь, будто пытались удержать меня, не пустить дальше. Я невольно обхватила себя руками — не столько от холода, сколько от накатившего ощущения уязвимости.

В полумраке коридора мелькнул силуэт. Я замерла. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышали стены; в висках стучало так сильно, что на мгновение я перестала различать даже собственное дыхание. Высокий мужчина в форменном камзоле шагнул навстречу. Я узнала его.

Роланд.

Имя всплыло в памяти одновременно с картинкой: аккуратные записи в протоколе, ровный почерк, контрастирующий с криками боли. Я невольно отступила. Но он лишь улыбнулся шире. И в этой улыбке не было ни капли вины — только лёгкая насмешка, будто он знал какой-то секрет, недоступный мне.

Воспоминания нахлынули волной. Безжалостной и яркой. Дурацкие шуточки про «женщин с недотрахом» — исходили они, конечно, от Диаманта, но Роланд поддержал разговор. Вот он сидит за столом, склонившись над бумагой, выводит строки аккуратным почерком… А потом — мой крик, боль, скрип дыбы. Ручка в его руках на секунду замерла. Его взгляд, брошенный на меня. Не сочувствующий, но и не равнодушный. Что-то между. Что-то, что я тогда не смогла разгадать.

Рука невольно потянулась к плечу, где ещё жили призрачные отголоски мучений. Будто кожа помнила то, что разум пытался забыть.

Роланд заметил мою реакцию. На его лице промелькнуло понимание — быстрое, почти неуловимое, но достаточно явное, чтобы я осознала: он помнит. Помнит всё. Но вместо холодного официального поклона, которого я ожидала, он вдруг расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке, совершенно не вязавшейся с мрачной обстановкой подземелья.

— О, госпожа Сильвана! — воскликнул он, шутливо приложив руку к сердцу с театральным жестом. — Выглядите так, будто увидели привидение. А это всего лишь я — скромный писарь, который, к слову, ни разу не приложил руку к вашим неприятностям. Хотя, признаюсь, почерк у меня отменный — мог бы и пыточные протоколы составлять, если бы попросили.

Он сделал паузу, окинул меня внимательным взглядом и вдруг махнул рукой.

— А знаешь что? Давай сразу на «ты». Без этих церемоний. Я, конечно, могу изображать важного чиновника, но сейчас мне лень. Да и не к месту. Так что — просто Роланд. Идёт?

Я растерянно кивнула.

— Вот и славно, — усмехнулся он. — А то «госпожа Сильвана» — это так официально, что у меня самого скулы сводит. Я, между прочим, вообще-то телохранитель Диаманта. Секретарь — это так, по совместительству, когда все остальные разбегаются. Так что можешь считать, что перед тобой не канцелярская крыса, а человек, который не раз прикрывал его светлость. Звучит внушительнее, правда?

Его непринуждённый тон и явная самоирония заставили мои губы дрогнуть в ответной улыбке — сперва робкой, неуверенной, но постепенно крепнущей. В ней было нечто освобождающее: возможность на мгновение забыть о страхе, боли, о том, кто я сейчас и где нахожусь.

— Ты всегда так легко шутишь над собой? — спросила я, понемногу успокаиваясь.

— А зачем усложнять жизнь? — он пожал плечами с лёгкой, почти беспечной грацией, подходя ближе, но держа дистанцию. — К тому же, если не смеяться над собственными недостатками, кто-нибудь обязательно сделает это за тебя. А так — упредил удар, и уже не больно.

Он сделал шаг назад, демонстративно опуская руки вдоль тела.

— Видишь? Никаких угроз. Просто разговор. И, может быть, немного правды, которую не услышишь от других.

Мы двинулись дальше по коридору. Вдалеке слышались стон ветра в вентиляции, отдалённый лязг цепей, приглушённые шаги стражи. Роланд, словно чувствуя моё напряжение, продолжал непринуждённо болтать, заполняя тишину словами:

— Знаешь, в детстве я мечтал стать придворным шутом. Представляешь? С колпаком, бубенцами… Но отец сказал, что у меня слишком внушительное телосложение для шута, вот и пришлось довольствоваться мечом. Хотя, признаться, иногда я всё же разыгрываю небольшие представления — например, изображаю из себя важного чиновника перед новобранцами. Они так серьёзно всё воспринимают, что даже жалко их разочаровывать.

Я не удержалась от смешка — короткого, но искреннего, вырвавшегося из груди, словно птица из клетки.

— И как, удаётся тебя разоблачить?

— Пока ни разу, — заявил он с важным видом, подняв подбородок и изображая высокомерие, которое тут же рассыпалось в улыбке. — Я мастер перевоплощения. Хотя, конечно, по сравнению с Диамантом мне до совершенства далеко. Он-то умеет быть одновременно и грозным инквизитором, и очаровательным собеседником. Редкий дар, должен сказать.

— Вы… ты давно с ним знаком?

— С детства, — кивнул Роланд, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. — Мой отец служил при дворе его отца, короля Лагерта. Диамант всегда был… особенным. Даже в играх он выстраивал сложные стратегии, а если проигрывал — анализировал ошибки и на следующий день возвращался с новым планом.

Он усмехнулся, будто вспоминая что-то.

— Помню, как в девять лет он убедил нас устроить «судебный процесс» над куклой, обвинив её в государственной измене. Я был судьёй, а он — главным обвинителем. Приговор был суров: кукла отправилась на «казнь» через утопление в пруду.

Я рассмеялась, представив маленького Диаманта с серьёзным лицом, произносящего обвинительную речь. На мгновение тяжесть подземелья отступила, уступив место чему-то светлому.

— Похоже, с тех пор он не сильно изменился.

— В каком-то смысле, — согласился Роланд. — А ещё был случай, когда ему взбрело в голову, что наш старый дворецкий — шпион. Ему тогда было лет десять, не больше. Он три дня следил за беднягой, прятался за шторами, записывал каждый его шаг в блокнот. А потом выяснилось, что дворецкий просто тайком ест сливы из королевского сада. Диамант, конечно, устроил ему допрос — со свечой в лицо и строгим тоном. Дворецкий признался. Во всём. Даже в том, что однажды разбил вазу и спрятал осколки.

Я засмеялась — уже свободнее, не сдерживаясь.

— И что стало с дворецким?

— Ничего, — пожал плечами Роланд. — Диамант заставил его приносить ему сливы каждую неделю в качестве «налога на шпионаж». Так что всё закончилось мирно.

Мы остановились у массивной двери. Роланд повернулся ко мне, и его лицо стало серьёзным. Ни тени прежней иронии, ни намёка на шутливость.

— Я не одобряю того, что с тобой сделали, — вдруг тихо произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно искренне. — Мой отец тоже когда-то попал под подозрение. Ещё в Леброне. Он не был виновен, но… система не разбирается в оттенках. Всё закончилось хорошо, но я помню, как мать плакала ночами. Так что я знаю цену справедливости, которую вершат без суда.

Он помолчал, затем добавил тише:

— Я знаю, зачем ты здесь. Но я также знаю, что Диамант не всегда действует из жестокости. У него есть причины. Возможно, когда-нибудь ты их поймёшь.

Я молча кивнула. Слова были лишними. В этой тишине я чувствовала нечто большее, чем просто сочувствие. Осторожное доверие. Надежду, тонкую, как паутинка, но всё ещё живую.

— Ты можешь оставить меня одну? Хотя бы на несколько минут, — тихо попросила я.

Когда его шаги затихли в коридоре, растворившись в гулком полумраке подземелья, я вдохнула глубоко, пытаясь собраться. Сырой воздух — тяжёлый, с привкусом плесени и железа — наполнил лёгкие. Но я гнала прочь эти ощущения, цепляясь за главное. Закрыла глаза. Отсчитала удары сердца: раз, два, три…

Потом медленно подняла руку и коснулась дверной ручки.

Холодная. Как пальцы Диаманта утром. Жёсткие. Властные. Не оставляющие выбора. Как страх, который я заталкивала вглубь, под слой вымученного спокойствия.

Но за дверью — тепло. Голос отца, низкий и мягкий, будто из далёкого детства. Улыбка Теда — светлая, искренняя, та, что всегда прогоняла мои тревоги.

Я повернула ручку. Металл скрипнул едва слышно. Словно предупреждая: обратного пути не будет.

6

Тяжёлая дверь камеры отворилась с протяжным скрежетом. Меня окутал густой затхлый воздух подземелья: сырость, прелая солома и едва уловимый привкус крови, осевший металлом на языке. Где-то за стеной стонал человек. Тихо. Хрипло. Прерывисто. Почти по-звериному.

В полумраке я разглядела фигуру отца. Он сидел на узком лежаке, ссутулившись, но при моём появлении тут же поднялся. И в его глазах вспыхнул живой тёплый свет, словно в этой тьме зажглась единственная свеча.

— Дочка! — его голос дрогнул и сорвался на миг, но он тут же взял себя в руки, расправил плечи, будто надевая доспехи перед битвой. — Ты пришла. Я боялся, что он не позволит…

— Позволил, — ответила я, шагая вперёд и внутренне собирая всё оставшееся спокойствие. Лишь бы унять дрожь. Лишь бы не показать, как сердце колотится в горле. — Ненадолго.

Он подошёл ближе. Мы обнялись. Коротко. Жёстко. Как обнимаются люди, знающие цену каждой секунде. Сквозь грубую ткань я чувствовала его тепло. Хрупкую нить связи в этом холодном каменном мире.

Чуть отстранившись, он всмотрелся в моё лицо с такой пронзительной тревогой, что мне захотелось зажмуриться.

— С тобой всё в порядке? Он ничего тебе не сделал?

Я отвела глаза. В его взгляде читалось всё: страх, вина, бессилие и любовь. Такая сильная, что от неё становилось больно.

«Он спрашивает, сделал ли Диамант мне что-то. А я стою здесь, всё ещё чувствуя его вкус во рту. Всё ещё чувствуя, как между ног влажно от воспоминаний. Какая же я тварь».

— Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться, — прошептала я, сама не веря своим словам.

Ложь оседала на губах горькой пылью.

Отец тяжело вздохнул и провёл рукой по седеющим волосам. В этом движении было столько усталости, столько прожитых лет, битв и потерь, что у меня сжалось сердце.

— Прости, что долго не давал о себе знать, — произнёс он тихо. — Любые способы связи были опасны, в первую очередь для тебя. Мы знали о готовящемся похищении, но ничего не могли сделать. Потом Тед нашёл нас — уж не знаю как. Он так любит тебя, дочка… Ты выбрала отличного мужа. Я буду счастлив благословить вас, когда всё закончится.

Его слова о Теде, о будущем, которого, возможно, уже не будет, ударили сильнее пощёчины. Я сглотнула, пытаясь удержать слёзы. Он продолжал, и пальцы его сжимались в кулак, жилы на руке вздувались:

— Мы все вместе пытались тебя спасти. Решили прорваться в замок, но… Оказалось, что крепость не так просто взять. Слишком много охраны. Слишком хорошо продумана оборона.

В груди сжимался удушающий комок вины. Он разрастался, заполнял всё пространство внутри, вытесняя воздух, мысли, надежду.

— Вы не должны были…

— Должны были! — резко перебил он с той непоколебимой сталью, которую я помнила с детства. — Ты моя дочь. После смерти Лии и Арабеллы ты единственная, кто у меня остался! И я не оставлю тебя в руках этого…

Он запнулся, подбирая слово. И в конце концов выплюнул его с такой ненавистью, что даже стены, кажется, содрогнулись:

— Этого тирана.

В его голосе звучала такая уверенность, такая абсолютная правота, что я невольно вздрогнула. Я знала этого человека. Непоколебимого. Справедливого. Готового на всё ради семьи и народа. Но сейчас его слова резали глубже, чем должны. Царапали душу. Вскрывали раны, о которых я старалась не думать.

— Ты хоть знаешь, что он сделал с моими людьми? — спросил он, шагнув ближе — Теми, кого взяли вместе со мной, — они не молчали, нет. Их сломали. Пытками. Не одного, не двоих — всех. Они выдали всех, кого знали. А теперь их — тех, кто выжил, — ждёт костёр. Заживо. Публично. Чтобы все видели.

Он замолчал, тяжело дыша. Каждое слово падало, как камень в тишину.

— Сожгут заживо, — повторил он тише, с такой горечью, что у меня перехватило дыхание. — Моих друзей. Моих братьев по оружию. Людей, которые верили в наше дело. И этот мальчишка будет смотреть, как они горят.

Я сжимала кулаки.

«Он говорит о костре, о людях, которых будут жечь. А я сегодня утром стояла на коленях перед тем, кто это устроил. И мне это нравилось».

— Отец, он не просто… — начала я, пытаясь найти слова для того, чего сама не могла до конца понять.

Он не просто тиран. Он другой. Но как объяснить это отцу?

— Не просто что? — он шагнул ещё ближе. — Не просто тиран? Не просто убийца? Да, он молод. Но мальчишка-Инквизитор знает, что такое настоящая власть. И умывается кровью нашего народа, чтобы сохранить её.

— Милорд не любит, когда его называют мальчишкой.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я тут же мысленно ударила себя. За эту нелепую защиту. За то, что они сорвались с языка.

Отец отступил на шаг. Будто я ударила его. Пальцы разжались. Рука безвольно упала вдоль тела.

— Ты что сказала?

В голосе уже не было гнева. Только боль. Глубокая. Всепоглощающая. Ранящая сильнее любого клинка.

— Я… просто… Он говорил, что дело не в возрасте, а в опыте.

Я повторяла фразу Диаманта, сказанную вчера в совсем другом контексте. В другой жизни, когда мир ещё казался проще.

— Опыт? — отец издал горький, надломленный смех, похожий на хриплый стон раненого зверя. — Опыт в том, чтобы ломать судьбы? Пытать невинных? Сжигать людей заживо? О, этого опыта ему не занимать.

Он смотрел на меня. И в его глазах я видела, как рушилось что-то важное. Как он пытался понять и не мог. Как он искал в моём лице прежнюю Сильвану и не находил.

— Ты защищаешь его, — произнёс он медленно, с трудом, будто выталкивая из себя каждое слово. — Ты стоишь здесь, передо мной, и защищаешь человека, который сжигает моих друзей заживо. Который держит нас в цепях. Который…

Он осёкся. Голос сорвался.

— Что он с тобой сделал?

Я молчала. Потому что не могла сказать правду: что он изнасиловал меня, что я кончила под ним, что сегодня утром проглотила его сперму и мне понравилось. Нет. Не ему. Не сейчас.

— Ничего. Всё в порядке.

— В порядке? — он схватил меня за плечи и встряхнул. — Посмотри на себя! Ты бледная, ты дрожишь, ты… ты другая! Он сломал тебя?

— Нет! — я вырвалась.— Он не сломал меня! Он… он…

Я замолчала. Потому что не знала, что сказать. Потому что правда была слишком страшной, чтобы произнести её вслух.

Отец отступил. В его глазах стояли слёзы. Впервые за всё время, что я его помнила.

— Ты сошла с ума, — произнёс он тихо. — Ты называешь его «милордом». Ты защищаешь его. Ты не моя Сильвана.

Я закрыла глаза. Вихрь внутри кружил, сбивал с толку, не давал дышать. Что со мной происходит? Почему я не могу просто ненавидеть его? Почему должна защищать его перед отцом?

— Прости. Мне нужно… мне нужно идти.

Я бросилась к двери и толкнула её с такой силой, что дерево треснуло. Выскочила в коридор. Холодный воздух подземелья бил в лицо, обжигал щёки. Но не мог остудить пылающую кожу.

За спиной оставались недосказанные слова, нерешённые вопросы. Тяжёлые, как кандалы на запястьях узников в соседних камерах. Оставалась любовь отца. Его непоколебимая вера в победу. Такая светлая и чистая в этом мрачном месте. И моя растерянность. Мой внутренний раскол. Моя тайна, которую я боялась признать даже себе.

В полумраке подземелья я остановилась и прижалась спиной к холодной стене. Шершавый камень впитывал мой страх, моё смятение. Будто жадно поглощал всё, что я не могла удержать внутри. Холод пробирал до костей, заставляя тело дрожать, а разум — метаться в поисках опоры.

Я закрыла лицо руками, пытаясь собрать себя по кусочкам. Ту Сильвану, что знала, во что верит и что считает правильным. Пальцы дрожали, скользили по коже, словно пытаясь стереть следы пережитого.

В голове крутилось одно: «Что со мной происходит?»

Я смотрела в темноту коридора. В чёрную бездну, где терялись звуки и очертания. Будто ища ответ в её безмолвной глубине. Но тьма лишь молча смотрела в ответ, храня свои тайны так же упорно, как я хранила свои.

7

Я проклинала себя за слабость, за сомнения, за то, что вообще пришла сюда. Особенно сейчас, когда внутри всё было перевёрнуто вверх дном, когда каждое чувство казалось предательством, а мысли жалили без передышки.

Но ноги сами несли меня к камере Теда. Будто какая-то сила, сильнее воли, толкала к разговору, которого я одновременно жаждала и боялась до дрожи.

Тед.

Я возьму его за руку. Мы вспомним нашу любовь. Чистую. Светлую. Ту, что согревала меня в самые тёмные ночи. Это должно спасти меня от грязи, в которую тянул Диамант.

Когда я вошла, Тед вскочил с лежака. Замер, не веря глазам. А потом в его взгляде вспыхнула такая неподдельная радость, что на миг мне показалось: всё ещё можно исправить.

— Сильвана! — его голос дрожал, но он шагнул ко мне, раскинув руки. — Ты пришла…

Я невольно отшатнулась. Его ладони замерли в воздухе, пальцы почти касались моего плеча. Я ощущала тепло, которое раньше проникало в самую душу. Но сейчас оно не вызывало отклика. Только укол вины. Острый. Пронзающий сердце.

«Его руки тёплые, знакомые. Но моё тело отстраняется. Будто я больше не могу выносить чужие прикосновения. Будто единственный, чьи руки должны меня касаться, — это он. Диамант».

— Я так скучал, — прошептал Тед, пряча боль за вымученной улыбкой. — Наконец-то я тебя вижу, любимая. Каждый день думал о тебе. Мечтал, как мы выберемся отсюда, как будем вместе… Я думал, что сойду с ума, когда ты не вернулась домой. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Навсегда. Что бы ни случилось.

Его слова, такие искренние и знакомые, должны были растопить лёд, сковавший меня изнутри. Но вместо этого каждое «люблю» ложилось камнем на грудь. Щёки заливало краской стыда. Жар поднимался от груди к лицу, по спине пробегал холодный пот.

— Я знаю, — ответила я тихо, избегая его взгляда. — Но…

— Но что? — он наклонился ближе, пытаясь поймать мой взгляд. — Что-то не так? Ты выглядишь… другой.

Я наконец подняла глаза. В его лице отражалось беспокойство. Острое, как лезвие. Он всматривался в мои черты, словно пытаясь прочесть ответы. А потом его всегда спокойные, добрые глаза полыхнули ненавистью. Не ко мне. К тому, кто стоял между нами.

— Диамант… Инквизитор… — произнёс он осторожно, с непривычной сталью в голосе. — Я знаю, что о нём говорят. Он что-то сделал тебе? Скажи мне правду.

Вопрос бил точно в цель, обнажая кровоточащую рану, которую я старалась зашить нитками лжи.

— Нет. Ничего такого.

Ложь обожгла язык, оставляя горький привкус.

— Ничего такого? — он резко выпрямился, в глазах вспыхнул гнев. — Ты думаешь, я не вижу? Не чувствую? Ты даже не позволяешь мне прикоснуться к тебе. Что он с тобой сделал, Сильвана?

Он замолчал. Грудь тяжело вздымалась. А потом начал говорить. И в голосе была не злость. Ужас.

— Вчера… — его голос задрожал, и он сглотнул, пытаясь справиться с собой. — Вчера при мне пытали наших. Людей твоего отца. Меня заставили смотреть. Привязали к стулу. Ремнями. Знаешь, такими, с железными пряжками. Они впивались в запястья до мяса, и я не мог пошевелиться. А потом… они закрепили мою голову. Тисками. Чтобы я не мог отвернуться. Чтобы я видел каждую секунду.