Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

— Лжёшь! — выплюнул он вместе с кровью. — Она любит меня! Она всегда любила меня!

— Любила? — я приподнял бровь. — И поэтому она так охотно раздвигала ноги подо мной? Поэтому сегодня утром стояла передо мной на коленях с моим членом во рту?

Он замер. В глазах — боль, неверие, агония. Каждое слово вбивалось в него, как гвоздь в крышку гроба. Я наклонился ещё ниже, так, что моё дыхание касалось его окровавленного лица.

— И знаешь, что самое смешное? Это будет повторяться. Снова и снова. Пока она мне не надоест. Я дам ей то, чего она так жаждет. А ты останешься здесь. Один. Со своими воспоминаниями о том, как я имел твою невесту. И как ей это нравилось.

Я отступил. Стряхнул невидимую пыль с рукава. Человек, закончивший грязную работу и удовлетворённый результатом.

— Забавно, — бросил я через плечо, направляясь к двери. — Ты даже не понял, что она уже давно не твоя. Возможно, никогда и не была.

Дверь камеры захлопнулась с металлическим лязгом. Оставляя его одного. Разбитого. Окровавленного. С глазами, полными бессильной ярости. С душой, разорванной на куски.

Я шёл по коридору, слушая, как затихают за спиной хриплые вдохи. Он будет лежать там, сжимать кулаки, чувствовать, как кровь стекает по подбородку, капает на грудь, смешиваясь с потом и отчаянием. И каждое мгновение этой агонии будет напоминать ему, что он проиграл. Окончательно и безвозвратно.

Сильвана — лишь приз. А окровавленный слабак в камере — урок для всех, кто посмеет даже подумать встать на моём пути.

Сильвана

1

Я стояла у высокого окна, вцепившись пальцами в резной подоконник. Так утопающий хватается за край лодки. Древесина под ладонями была холодная, гладкая, почти мёртвая. Её узоры напоминали застывшие вены — обескровленные, но всё ещё хранящие память о чужой жизни. Как и всё в этом замке: стены, пропитанные властью и жестокостью; камни, впитавшие стоны тех, кого здесь ломали; воздух, густой от невысказанных угроз и старой крови.

За стеклом — ночь. Безбрежная. Усыпанная звёздами. Равнодушная, как взгляд палача. Их свет казался насмешкой. Ледяными иглами, что вонзались одна за другой. Не в сердце. Глубже. Туда, где ещё оставалось что-то живое.

«Как он мог?»

Мысль билась о стенки черепа, как мотылёк о раскалённое стекло лампы. Я знала: от Инквизитора можно ожидать чего угодно. Но он совершил самое страшное. Не просто унизил меня. Сделал это перед Тедом. Перед человеком, который не заслужил ни единой капли той боли, что обрушилась на него по прихоти Диаманта.

В комнате пахло сыростью и железом. Древним, неистребимым, проступающим из-под штукатурки, будто замок потел кровью. А сквозь этот запах пробивался другой. Гвоздика. Терпкая и пряная. След его присутствия. Призрак, который не отпускал, даже когда хозяина не было рядом.

«Почему каждое его прикосновение оставляет ожог, который не заживает? Почему каждое слово — рану, которая не затягивается?»

Дверь отворилась.

Я не обернулась: не нужно. Тело узнало его раньше разума. Каждой клеточкой, каждым волоском, вставшим дыбом на загривке. Воздух изменился: стал плотнее, горячее, пропитался запахом выделанной кожи, оружейного масла и той самой гвоздики.

— Любуешься видом? — произнёс он спокойным, ленивым, обманчиво мягким голосом. — Или прикидываешь, как далеко улетишь, если прыгнуть?

Я резко обернулась. Смотрела на него с ненавистью. Раскалённой. Ослепляющей. Но под ней, как угли под пеплом, тлело другое: жар, удушающий, тёмный, от которого пересыхало во рту. И это пугало больше всего. Больше него. Больше замка. Больше всего, что он мог со мной сделать.

Тусклый свет очерчивал его силуэт: высокие скулы, отбрасывающие резкие тени, тёмные волосы, упавшие на плечи, глаза яркие, ледяные, с тем дьявольским проблеском на дне, от которого всё внутри сжималось в горячий, болезненный узел.

— Как ты мог?! — выкрикнула. — Ты обещал! Ты обещал, что мои близкие будут в безопасности! А сам пытал людей отца! И теперь их сожгут заживо!

Я бросилась на него. Кулаки обрушивались на грудь. Твёрдую, как стена. На плечи. На рёбра. Каждый удар — всплеск боли в костяшках, глухой звук о ткань и мышцы под ней. Я вкладывала в них всё: ярость, отчаяние, ненависть к нему. И к себе. За слабость. За то, что стояла здесь. За то, что тело отзывалось на его близость дрожью, которую невозможно подавить.

— Ты чудовище! — голос срывался, мокрый от слёз, которых я не замечала. — Ты наслаждаешься этим, да?! Наслаждаешься, глядя, как я корчусь? Зачем? Почему тебе нужно ломать всё, до чего ты дотрагиваешься?

Он не шевелился. Не отступал. Не защищался. Стоял монолитом, скалой, вырубленной из той же породы, что и стены замка. И смотрел на мою вспышку с холодным, почти хирургическим интересом.

Потом — одно молниеносное, неумолимое движение. Его пальцы сомкнулись на моих запястьях стальными кандалами, без намёка на нежность. И он швырнул меня к стене. Камень ударил в лопатки. Ледяной. Шершавый. Пробирающий холодом сквозь тонкую ткань платья. Пульс заколотился в висках. Дыхание сбилось.

— Уже сожгли. Кстати, было скучно. И я обещал, — произнёс он тихо, с лёгкой, почти скучающей иронией, — пока что сохранить в целости и относительной невредимости твоего неуважаемого папашу и этого блюстителя твоей девственности. Вот же странные вкусы у людей, — почти удивлённо добавил он. — Об остальных речи не шло. Перечитай договор, если угодно. Ах да, я забыл, договор мы не подписывали. Хотя… устных соглашений это тоже касается. Я всегда выполняю то, что обещал. Просто ты невнимательно слушала.

— Ты лжёшь! — выкрикнула я. — Ты специально! Ты всё это подстроил!

— Возможно, — легко согласился он. — Но это ничего не меняет. Твой отец жив. Твой жених жив. Пока что. А остальные… Остальные — не твоя забота.

— Они — люди! — крикнула я. — Живые люди! А не разменные монеты в твоих играх!

— Были живые. А вообще все люди — разменные монеты, Сильвана, — его голос упал до интимного, ядовитого шёпота. — Просто у каждой — своя цена. У твоего отца она высокая. У жениха — чуть ниже, но терпимо. А у этих… у них не было ничего, что могло бы меня заинтересовать. Кроме их криков. А крики — они бесплатные.

Я замерла. Его слова впивались в сознание, как ледяные иглы. Он говорил о людях как о монетах. Как о вещах. И самое страшное — он был прав в своём извращённом мире. Здесь, в этом замке, его слово — закон. И я ничего не могла изменить.

— Ты чудовище, — прошептала я. — Настоящее чудовище.

— Ты уже говорила это, — лениво отозвался он. — Но знаешь, что забавно? Ты ненавидишь меня. Проклинаешь. А сама дрожишь. Не от страха. Не от холода. От того, что я так близко. От того, что твоё тело уже ждёт, что я сделаю дальше.

— Это неправда!

Голос дрожал. Он рассмеялся тихо, почти нежно.

— Правда, — прошептал он. — И ты это знаешь. Ты мокнешь, стоит мне появиться в комнате. Ты горишь, стоит мне заговорить. Так скажи, Сильвана… это ненависть заставляет тебя дрожать? Или то, что ты чувствуешь, когда я — вот — так — близко?

Я дёрнулась резко и отчаянно. Но он уже был рядом. Одно хищное, точное движение, как бросок змеи. И мир сузился до его лица в нескольких дюймах от моего. До запаха корицы и гвоздики на его коже. До дыхания, горячего, размеренного, коснувшегося моих губ. И от этого невесомого прикосновения жар поднимался волной от низа живота к горлу, заливал шею, обжигал скулы. Тело отзывалось раньше, чем разум успевал запретить.

— Можешь кричать. Драться. Проклинать меня, — его голос стал ниже и мягче. Ласковый, как лезвие, скользящее по коже, ещё не порезавшее, но уже обещающее кровь. — Но ты вернёшься. Вернёшься, потому что без этого больше не можешь. Без боли, которую я тебе дарю. Без моих рук на твоей коже. Без власти, которой ты сама меня наделила.

— Никогда! — выплюнула я ему в лицо. — Я никогда не буду умолять тебя. Никогда не приползу к тебе на коленях.

Но голос дрожал и ломался на последнем слоге, как тонкая кость. И мы оба это слышали.

Его взгляд скользил по моему лицу. По скулам, по подбородку. И задержался на губах. И на одно короткое, как вспышка, мгновение в глубине ледяных глаз проступило что-то живое. Тёплое. Почти человеческое. Как огонёк свечи за матовым стеклом. Но тут же погасло. Намеренно. Демонстративно.

— Иди, — произнёс он ровным голосом. — Возвращайся в свои покои. В те самые, что я приказал тебе отвести, когда решил, что ты заслуживаешь чего-то лучшего, чем сырая камера в подземелье.

Пауза. Короткая. Рассчитанная.

— Но запомни, Сильвана: ты придёшь ко мне сама. Придёшь, потому что больше не сможешь сопротивляться тому, что чувствуешь, когда я касаюсь тебя. Потому что без меня ты уже не знаешь, кто ты.

Он чуть склонил голову и улыбнулся одними уголками губ.

— И может быть, я найду для тебя время. Если не буду слишком занят.

Я отшатнулась, будто он ударил. Не в лицо. Глубже. В солнечное сплетение, в самую сердцевину. Воздух кончался. Рёбра сжимались. А в голове — предательский, тихий, ядовитый шёпот: «А если он прав?»

«Ты не сломаешь меня. Я не стану твоей игрушкой».

Но другой голос, глубже, темнее, честнее, шептал: «А разве ты уже не стала?»

— Такого не будет, — выдохнула я тихо, слабо, неубедительно.

— Посмотрим. День. Максимум два. Хочешь — поспорим.

Я не ответила. Не могла. Слова застревали в горле горячим, тяжёлым комком из боли и стыда.

Я развернулась, рванулась к двери. Металлическая ручка обожгла холодом. Дёрнула. Распахнула. Захлопнула дверь с такой силой, что лязгнул засов, взвыли петли. Грохот прокатился по коридору, как раскат грома, отскакивая от каменных стен, множась, нарастая, затихая.

В коридоре я вжалась спиной в стену. Камень шершавый, влажный, зимний. Холодил лопатки сквозь тонкую ткань, пробирал до костей. Но это был ничтожный холод рядом с тем, что пылало внутри.

Дрожь сотрясала всё тело. Пальцы тряслись. Колени подгибались. Дыхание вырывалось рваными хрипами. Сердце колотилось так яростно, что стук отдавался в висках, в кончиках пальцев, в горле. И заглушал всё, кроме его голоса.

«Ты придёшь ко мне сама…»

Слова сочились в сознание, как яд в трещину. Растекались по венам, отравляя каждую мысль, каждый вдох. И самое страшное — я знала: завтра, может быть, сегодня ночью, может быть, через час я снова окажусь у его двери. Потому что ненависть, страх, боль и стыд сплавились во мне с чем-то иным.

Слёзы хлынули горячие, солёные, обжигающие щёки. Глубокий вдох. Затхлый воздух. Пыль. Сырость. Остывший камень. Шаг. Ещё один. Каждый — как сквозь вязкую чёрную смолу, тянущую назад, к его двери, к его голосу, к его рукам.

«Я не сдамся. Я не его игрушка. Не его вещь. Не его».

Но тень его улыбки шла за мной. Скользила по стенам, плясала в неровном свете факелов, ложилась на каменные плиты под ногами. Холодная. Насмешливая. Безупречная. Как приговор.

И шептала беззвучно, но так отчётливо, словно его губы касались моего уха:

«Ты уже моя. Ты всегда была моей».

И от этих слов всё внутри сжималось в тугой, раскалённый узел ужаса, ярости и чего-то ещё. Тёмного. Голодного. Ненасытного. Того, что гнало кровь быстрее, заставляло кожу покалывать в ожидании, а тело — помнить каждое его прикосновение с такой ясностью, от которой перехватывало дыхание.

Я шла по коридору одна, в темноте, пахнущей камнем и пеплом. И с каждым шагом от его двери чувствовала, как натягивалась невидимая нить, привязавшая меня к нему. Тоньше шёлка. Крепче стали.

Глава 10

Глава 10.

Грозовой Перевал

«Без него я — тень».

Сильвана

1

День был серый, тягучий. Небо плотно затянуло тучами, лишив мир красок и света.

В библиотеке замка царил приглушённый полумрак: редкие лучи пробивались сквозь высокие окна, выхватывая из сумрака позолоченные корешки книг и причудливые тени на стенах. Тени казались живыми. Шевелились, сплетались в неясные образы, будто пытались что-то нашептать: предостеречь или, напротив, соблазнить, заманить в ловушку забытых тайн.

Воздух пах старой бумагой и воском от потухших свечей. А где-то в глубине шкафа чувствовался слабый запах плесени — напоминание, что время здесь застыло в вечном вчера.

Ветер за окном стонал, и в этом стоне мне слышался смех. Будто кто-то издевался над моей беспомощностью.

Я сидела в глубоком кожаном кресле у камина, где тлели едва заметные угли, способные лишь слегка согреть озябшие пальцы. На коленях лежал раскрытый «Грозовой перевал». Потрёпанное издание с пожелтевшими страницами, будто впитавшими в себя все бури человеческих страстей.

Я смотрела в книгу, но не видела текста: буквы расплывались, сливались в бессмысленные линии. Страницы шелестели, словно чей-то шёпот, полный намёков и угроз. Каждый звук эхом отдавался в тишине. Библиотека будто подслушивала мои мысли, впитывала их, как губка.

Пальцы невольно перевернули страницу. И я остановилась на сцене, где Кэтрин признаётся Нелли: «Я — Хитклиф».

Я перечитывала фразу и думала: нет, я не Кэтрин. Я не могу сказать «Я — Диамант». Но почему тогда в груди что-то сжималось, будто я уже произнесла это вслух?

Образы не отпускали: Кэтрин, разрывающаяся между долгом и страстью, между разумом и безумием. Хитклиф, чья любовь превратилась в одержимость, в жажду мести, в пламя, пожирающее всё на своём пути.

И Диамант. Такой же неукротимый, такой же безжалостный в своём желании владеть, подчинять, ломать.

Вот только Хитклиф любил Кэтрин. Пусть жестоко, но любил. А Диамант любил только себя.

И я — всего лишь очередной трофей в его коллекции. Игрушка, которую он сломает, когда утратит интерес.

Но если я всего лишь игрушка, почему не могу перестать о нём думать? Почему каждая страница этой книги — о нём? Почему каждое слово — как его голос, проникающий под кожу?

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Жалкая попытка укрыться от правды.

В памяти всплыла прошлая ночь. Я вернулась в свои покои — дрожащая, опустошённая, с сердцем, разрывающимся на части. Стояла перед зеркалом и не узнавала себя: глаза лихорадочно блестели, губы искусаны до крови, будто я пыталась стереть следы его прикосновений, вытравить их из памяти, из кожи, из души.

Его пальцы на моих запястьях. Не до боли. Но так, чтобы я почувствовала его власть, его абсолютное превосходство. Его дыхание обожгло шею, оставив невидимый след.

В тот момент я могла бы оттолкнуть его. Могла бы закричать. Но не сделала этого.

И теперь эта мысль жжёт сильнее, чем его прикосновения. Разъедает, как кислота.

Я должна была быть счастлива: он наконец оставил меня в покое. Больше не было его рук, его губ, его подавляющей власти. Но вместо радости — зияющая пустота. Будто из меня вырвали кусок, без которого мир стал серым и бессмысленным.

Почему я скучала по его присутствию? Не по словам, не по прикосновениям. По этому ощущению, что кто-то видит меня насквозь, читает, как открытую книгу. Не отворачивается от моих теней, а изучает их, смакует.

Тед никогда не смотрел на меня так. Отец — тем более. Они видели то, что я позволяла им видеть. Маску, которую я носила, как доспех.

А Диамант видел всё. И не отвернулся.

Мысли перескочили на близких, запертых в подземельях Инквизиции. Я представила строгий, проницательный взгляд отца. Его способность читать мою душу по малейшему движению губ, по дрожи ресниц, по тому, как я отводила глаза.

Нельзя показываться отцу. Он увидит. Поймёт. И тогда всё рухнет окончательно. Он увидит в моих глазах не ненависть к Диаманту, а то, что я сама боялась признать: желание, голод, зависимость. И поймёт, что его дочь умерла.

Тед уже всё понял.

При мысли о нём в груди разрасталась тупая, ноющая боль. Разъедающая, как ржавчина. Я представляла его взгляд. Полный боли, разочарования, быть может, даже презрения. И самое страшное — я не знала, смогу ли когда-нибудь посмотреть ему в глаза и сказать: «Я не виновата».

Где-то в глубине души я понимала: виновата. В том, что не сопротивлялась сильнее. Позволяла себе чувствовать то, что чувствовала. Не смогла устоять перед тёмным, притягательным вихрем, который кружил вокруг меня всякий раз, когда Диамант оказывался рядом.

В ушах снова звучал его голос. Холодный, насмешливый, от которого по спине бежали мурашки: «Ты придёшь ко мне сама. Придёшь, потому что больше не сможешь сопротивляться».

Что со мной? Почему я не могу просто ненавидеть его?

И я понимала: ненависть — это тоже связь. Это значит, что он всё ещё здесь. В моей голове, в моём сердце, в моих снах. Даже когда его не было рядом, я чувствовала его взгляд, его голос, его власть, которая проникала под кожу и текла по венам вместо крови.

Перед глазами всплыл его образ. Высокомерный. Властный. С ухмылкой, от которой внутри всё сжималось в болезненном спазме. Его красота была холодной, нечеловеческой. Без тепла, без проблеска сострадания. И всё же она притягивала, как пламя притягивает мотылька. Манила. Обещала. Даже зная, что крылья сгорят.

— Нет!

Звук голоса эхом разнёсся по пустому залу, отразился от высоких сводов, массивных книжных шкафов, молчаливых портретов предков. Я вскочила, отшвырнула книгу на кресло. Страницы шелестели, будто взмах крыльев испуганной птицы.

Подошла к окну, вцепилась в резной подоконник и смотрела на хмурый двор замка: каменные стены, башни, узкие бойницы. Всё казалось тюрьмой, из которой нет выхода.

«Или ты сама не хочешь из неё выходить?» — злорадно шепнул внутренний голос.

Дверь скрипнула. Я обернулась. Пусто. Только тени на полу. Чёрные змеи, ползущие ко мне, тянущиеся, готовые утащить в темноту.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь и собрать себя по кусочкам. Медленно опустилась в кресло и снова взяла книгу. Пальцы дрожали, когда я листала страницы, пока не остановилась на строчке: «Он любил меня; и я думаю, что он любил меня больше, чем себя».

Сердце сжалось, будто его стиснули ледяной рукой и выжали последние капли тепла. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки.

«Если бы всё было так просто…»

В этом молчании было больше боли, чем в самых громких криках. Больше отчаяния, чем во всех бурях мира.

Я закрыла книгу. Пальцы скользнули по тиснению на обложке: «Грозовой перевал». Название казалось насмешкой судьбы.

В моей истории не будет бури. Только затяжной дождь, который топил всё, что осталось от меня прежней. Размывал очертания, стирал память о той, кем я была когда-то.

Я смотрела на страницу. Но видела не слова.

Свои страхи.

Диамант

1

Осенний лес пылал багрянцем и золотом, словно природа устроила прощальный бал перед долгим зимним сном. Клёны в пламенеющих нарядах, дубы в бронзе и ржавчине, берёзы в бледно-золотых шелках. Под копытами Элендила хрустели опавшие листья — рассыпанные монеты, отсчитывающие последние тёплые дни. Воздух был пронизан терпким запахом прели, свежести и дичи. Тем особым ароматом, что рождается лишь в час охоты, когда лес оживает в самой первобытной своей ипостаси.

Я сидел в седле прямо, словно влитый, в окружении свиты. Чёрный охотничий костюм сливался с вороной мастью коня, превращая мою фигуру в призрак среди пёстрых красок леса. Ветер хлестал по лицу. Под бёдрами ходила мощь Элендила, каждый шаг отдавался в теле, напоминая о силе, которой я управлял. Взгляд оставался холодным и сосредоточенным. Взгляд хищника, который не просто наблюдал, а просчитывал каждое движение.

Всё сводилось к одному: кто быстрее, кто сильнее, кто умнее, кто не дрогнет.

Лиса сопротивлялась до последнего. Но исход был предрешён. Так же как и всё в этом мире, если за дело берётся тот, кто знает правила игры. А я знал. Я писал их сам.

«Слабый служит сильному. Это закон природы».

Голос отца. Тогда я не понимал. Теперь видел: отец был прав. Лиса бежит — я посылаю собак. Сильвана сопротивляется — я жду. Всё просто. И всё — правда.

Впереди, за густым переплетением ветвей, раздался яростный лай. Свора наконец настигла лису. Я натянул поводья, останавливая Элендила на небольшой поляне, откуда открывался отличный вид на развязку погони.

Лай гончих нарастал и звучал как смех. Низкий. Хриплый. Торжествующий. Будто сам лес глумился над наивной попыткой лисы спастись. Она металась между псами, рыжая шерсть ярко вспыхивала на фоне пожухлой травы. Последний протест против неизбежного. Собаки окружали её плотным кольцом: рычание, щелчки зубов, взметнувшиеся клочья шерсти. Один пёс вцепился в бок. Другой ухватил за хвост.

Лиса рухнула. И свора сомкнулась над ней, превратившись в клубок оскаленных пастей и рвущейся плоти. Кровь алела на остатках травы, смешиваясь с опавшими листьями. Багровая роспись финала.

Я наблюдал отстранённо, без тени эмоций.

«Как знакомо. Сопротивление лишь оттягивает конец. Чем упорнее борьба, тем слаще победа».

Из-за деревьев выехал Роланд. Его конь шёл размеренным шагом, будто устав от скачки. Тёмно-зелёный охотничий костюм гармонировал с лесной палитрой, во взгляде читалась усталость, смешанная с настороженностью. Он оглядел поляну: кровавое пятно на земле, собак, всё ещё рвущих добычу, меня, неподвижного, застывшего в холодной отрешённости.

— Славная охота, — произнёс он. — Лиса попалась резвая, долго водила нас по оврагам.

— Да, — коротко ответил я, не отрывая взгляда от кровавого зрелища. — Но в конце всё равно оказалась в зубах. Как и всегда.

Роланд подъехал ближе. Его конь поравнялся с моим.

— Ты трахал её, а потом выгнал? — спросил он вдруг, без обиняков.

Я медленно повернул голову.

— Кого именно?

— Сильвану, — он смотрел на меня прямо, без тени смущения. — Ты трахал её, а теперь выгнал и ждёшь, когда она приползёт обратно. Я прав?

Я усмехнулся.

— Ты всегда был проницательным, Роланд. Да. Трахал. И не раз. И она кончала. Каждый раз. Даже когда умоляла остановиться.

— И что теперь? — он не отвёл взгляд. — Ты думаешь, она вернётся?

— Я знаю, что вернётся, — я пожал плечами. — Она уже моя. Просто её гордость ещё не сдалась. Но это вопрос времени. Может быть, день. Может два.

Роланд покачал головой.

— Ты играешь с ней. Как с лисой.

— А что плохого в игре? — я коротко рассмеялся. — Она уже не знает, кто она без меня. А я знаю. Она — моя шлюха. И скоро она сама это признает. Вслух. Встанет на колени и попросит.

— Ты слишком уверен.

— Потому что я прав, — я посмотрел на него с лёгкой издёвкой. — Хочешь поспорить? Ставлю Элендила, что она придёт ко мне сама в ближайшие два дня. И не просто придёт. Будет умолять.

Роланд молчал.

— Знаешь, что самое забавное? — продолжил я. — Вчера ночью она явилась предъявлять претензии по поводу замученных мятежников, а сама текла от страсти. А я выгнал её. И она ушла. А теперь стоит у окна, смотрит на двор и думает обо мне. И между ног у неё мокро от одного воспоминания.

Я натянул поводья, сдерживая Элендила.

— Она не сломана, Роланд. Она созревает. И когда она придёт — это будет идеально. Абсолютно. Потому что она придёт не по приказу. А потому что не сможет иначе.

Роланд смотрел на меня. И в его глазах было что-то, что я не часто видел: не страх, не злость. Что-то похожее на жалость. Ко мне, к ней или к нам обоим.

— Иногда, Валентайн, самые опасные охотники — те, кто не видит, что охота уже идёт на них самих.

— Философ, — я рассмеялся громче, свободнее, почти искренне. — Тебе бы трактаты писать о блядстве, а не на лошади по лесам скакать.

Роланд не ответил. Только тяжело вздохнул, как человек, который знал, что его слова упали в глухую пустоту.

Я резко развернул Элендила. Вороной жеребец взвился на дыбы, взметнув комья земли и опавших листьев. Ветер подхватил волосы. Глаза сверкали не гневом и не яростью. Чем-то более опасным: холодной, расчётливой уверенностью, непоколебимой, как скала.

— Охота ещё не окончена.

В этих словах звучало не сравнение. Обещание. Приговор.

Конь рванул вперёд, унося меня вглубь леса. Земля дрожала под мощными копытами. Ветви хлестали по лицу, оставляя тонкие царапины. И вот уже только отдалённый стук копыт да лай собак напоминали о том, что здесь стоял человек, чья воля была острее охотничьего клинка, чья тень уже легла на судьбы идущих следом.

Лес смыкался за спиной, будто проглатывал меня. Ветви скрещивались над головой, образуя свод. Не тюрьму. Тронный зал. Где каждый шорох листьев — гимн моей власти.

Свита следовала молча, зная: тот, кто отстанет, станет добычей. А добыча сегодня не лиса.