GORD ЭДЕМ

— Тогда это ты их потерял.

Камлан даже не повернулся. Сьюзан улыбнулась ему в спину и пошла за остальными.

Ангар просыпался позже столовой. Под потолком по одному загорались длинные лампы, техникам приходилось перекрикивать подъёмник. У стены стоял учебный шлюз: два коротких отсека с тяжёлыми дверями и аварийной ручной защёлкой. За стенкой кто-то проверял гидравлическую тележку; металл стукнул о металл, и Канзи поморщился.

Маркус Талл был у открытого распределительного шкафа, в рубашке с закатанными рукавами. Он держал в зубах изолированную отвёртку и одновременно слушал спор двоих техников. Увидев группу, вынул отвёртку.

— Пять минут. И я хочу, чтобы все слышали одно правило: если датчик и ваши глаза не согласны, кричите. Не ищите третий экран.

— А если датчик прав? — спросила Ана.

— Тогда я куплю ему кофе.

Она посмотрела на автомат за его спиной.

— Жестоко.

Маркус рассмеялся и вернулся к шкафу. В расписании следующей недели у него стояли три смены, две ночные. Леви спросил:

— Шлюз сегодня уже гоняли?

— Дважды, — ответил Маркус. — Третий запуск будет ваш. Если увидишь, что мы пропустили, скажи до того, как сломаешь.

Леви встал сбоку, откуда видел обе створки и лица тех, кто останется за ними. Петер и Лика заняли места у считывателей, Ана — у привода, Бак с Камланом должны были вывести из второго отсека учебную каталку. Канзи вызвался лечь на неё под термоодеяло и объявил, что роль пострадавшего всегда достаётся самому талантливому. Сьюзан попросила справку.

Леви велели наблюдать, отмечать время и не помогать раньше сигнала. Он попросил Сьюзан заранее открыть общий канал: если внутри переклинит створку, один человек должен говорить со всеми, а не каждый со своим прибором.

Первая дверь закрылась штатно. На панели горел зелёный квадрат. За второй слышались голоса Бака и Камлана. Ана отсчитывала секунды вслух, негромко, для себя. На двенадцатой раздался щелчок, которого Леви при проверке не слышал.

Зелёный квадрат остался на месте.

Бак дёрнул внутреннюю ручку и выругался.

— Привод? — спросила Ана.

— Ручной зубец сел под углом, — ответил Камлан. — Не трогай мотор.

— Он уже снят.

Маркус снаружи нажал общую остановку. По ангару прошёл сухой зуммер. Лампа над отсеком мигнула красным. Канзи на каталке приподнял голову.

— Мне продолжать изображать бессознательную?

— Канзи, с каталки и к дальней стене. Бак, стой, пока Ана не скажет, что питание снято, — сказал Леви. — Камлан, отведи каталку от створки. Сьюзан, передай Маркусу: внутри трое, никто не ранен, но дверь не отвечает. Пусть не пытаются открыть её снаружи одновременно с нами.

Канзи спустился с каталки. Бак упёрся ладонью в раму: ждать ему было труднее, чем держать вес. Дверь сдвинулась на волосок, сверху посыпалась пыль. Леви услышал, как механизм внутри стены выбирает свободный ход.

— Бак, убери руку.

— Ещё немного.

— Убери. Сейчас прижмёт.

Бак посмотрел на него и отступил. Через секунду зубец ударил о косяк там, где только что были его пальцы.

Маркус выдрал из кармана блокнот.

— Я отключил привод.

— Нижний, — сказала Ана. — Верхний сидит на резерве. Я снимаю питание.

— Снаружи всё равно зелёный, — добавила Лика.

Ана опустилась перед сервисной щелью. Под смазкой нашла ручное освобождение, но предупредила, что рычаг отскочит, когда снимут резерв. Канзи уже тянул к щели руку. Леви удержал его за локоть: если рычаг ударит, пострадавших станет двое.

— Используй ремень, — сказала Ана. — Я зацеплю рычаг пряжкой. Леви, держи людей за внутренней отметкой и считай вслух после моего сигнала. Бак потянет дверь только тогда, когда Камлан поставит клин. Иначе нам придётся спасать ещё и его пальцы.

Канзи снял ремень и передал Ане. Она зацепила пряжкой рычаг, обмотала конец вокруг рукояти тележки. Маркус подтвердил остановку верхнего привода, Ана сняла резерв. Ремень натянулся и лопнул у пряжки. Камлан успел поставить клин, Бак потянул дверь за целый край. Леви отсчитал им три секунды, пока не открылся проход, и повёл каталку в сторону, не давая никому вернуться за оставленным одеялом.

Канзи вышел следом с термоодеялом на плече.

— Обидно, — сказал Канзи. — Я только начал убедительно страдать.

Бак сел прямо на пол и осмотрел пальцы. Целые. Ана подошла к нему, провела большим пальцем по царапине на его ладони и тут же отпустила руку, заметив, что остальные смотрят.

Маркус снял зелёный индикатор с панели. Пластиковая крышка хрустнула.

— У него общий сигнал с нижним приводом, — сказал он. — Резерв живёт отдельно. Я подписал приёмку вчера.

— Мы все подписали, — ответила Лика.

— Я пойду первым в акте.

Она посмотрела на него, потом на его измазанные смазкой руки.

— Тогда я второй. И впиши туда ремень Канзи. Он его обратно не наденет.

— Надену, — возразил Канзи.

Ремень был порван у пряжки. Сьюзан подняла его с пола и, повертев, сунула в карман.

— Найду тебе новый. С этой штукой на память никто тебя в столовую не пустит.

Леви подошёл к выключенному стенду. У него на запястье выступала красная полоса.

— Обед сегодня во сколько? — спросил Леви у Сьюзан.

— Ты ведь только что завтракал.

— Мне кажется, я не доел.

Она посмотрела на его пустые руки, на порванный ремень в своём кармане.

— Через час. Сядешь на моё место, если я опоздаю.

Леви кивнул, взял у Сьюзан расписание следующей пробы и остался у стенда, пока техники проверяли дверь.

У выхода Камлан догнал его с очками в руке. Сказал, что в старой части армии привык выводить людей из-под огня, а здесь согласился на оплату испытаний, чтобы закрыть долг по лечению брата. Он произнёс это спокойно, но очки сжимал за дужку так, что пластик побелел. Леви не предложил сочувствия; спросил, сможет ли Камлан завтра стоять у той же двери. «Если Ана её починит», — ответил Камлан.

Сьюзан услышала конец разговора и фыркнула: ей платили за каждый тест, но она приехала не ради разрешения умереть за повышенную ставку. У неё дома осталась лаборатория, в которой денег хватало на свет и не хватало на работу. «Ты можешь сказать это Лике?» — спросил Леви. «Уже сказала. Она единственная здесь умеет услышать слово „нет“ с первого раза».

Глава 5 Позвонить до одиннадцати

Петер опоздал к ужину на сорок три минуты. Он знал это без часов: Зоряна написала на холодильнике время его обещания, а ниже добавила карандашом новую отметку всякий раз, когда стрелка проходила деление.

На дверце уже было четыре отметки. Пятую она собиралась поставить прямо при нём.

— Ты опять скажешь, что дорога, — предупредила она.

Петер снял ботинки. В прихожей пахло жареным луком и мокрой шерстью: Зоряна повесила сушиться варежки, хотя снега ещё не было. Она сидела на полу с тетрадью, удерживая карандаш в кулаке, как маленький молоток.

— Дорога тоже, — сказал он. — Сначала было испытание.

— У тебя всё время испытание.

— Сегодня дверью чуть не прижало человеку руку.

Зоряна подумала.

— Прижало?

— Успели вытащить.

— Тогда это хорошее испытание.

— Не совсем. Мы должны были проверить дверь до людей.

Она кивнула с серьёзностью человека, которому наконец сообщили важную часть истории, и отложила карандаш. На листе был мост: две опоры, три пролёта и огромное животное под ним. Петер присел рядом.

— Это кто?

— Коза. Видишь рога?

— Под мостом?

— Она там живёт. Ты обещал сделать ей дом наверху.

Он вспомнил. Два дня назад Зоряна построила мост из книжек, он пообещал вырезать для него ферму из картона. Ничего не вырезал.

— После ужина достанем коробку от фильтров. Она крепкая.

— И ножницы.

— И ножницы.

На кухне Нина вытерла руки полотенцем и поставила перед ним тарелку. Ужин уже подогревали; по краю запеканки подсохла корочка. Нина положила рядом вилку, затем забрала её обратно и выдала другую — с целыми зубцами.

— Ты мог написать, — сказала она.

— Телефон оставили в секторе.

— У вас есть телефоны в секторе.

Петер сел. Зоряна взобралась на свой стул и принялась рассказывать матери, как у них теперь будет жить коза. Нина слушала её, подсовывая Петеру хлеб. Петер ел, не поднимая глаз.

После ужина они разложили на полу большую коробку. Зоряна нарисовала на ней окна и закрасила одно чёрным.

— Тут кладовка. Не вырезай.

Петер делал надрезы медленно. На работе он привык доверять Габриэлю вероятности отказа материала, здесь картон вёл себя как хотел: слегка смок, прогибался от ножниц, рвался возле сгиба. Зоряна требовала оставить рваный край — по её словам, коза могла за него чесаться.

Нина вернулась с балкона, где разговаривала по телефону. Последние недели ей приходилось чаще отменять свои встречи из-за графика Петера. Сейчас она убрала телефон экраном вниз и присела возле макета.

— Я завтра вернусь поздно, — сказала она. — Нужна твоя смена после шести.

— Попрошу перенести дежурство.

— Ты просил в прошлый раз. Потом сказал, что не от тебя зависит.

Он положил ножницы на коробку. Зоряна приложила вырезанную стенку к мосту и нашла способ закрепить её без клея.

— Завтра попрошу раньше, — сказал Петер.

Нина посмотрела на него поверх головы дочери.

— Мне нужна информация до обеда. Если не получится, я договорюсь сама. Просто не оставляй меня до вечера с красивым обещанием.

Петер кивнул и спросил, на какое время нужен звонок. Нина ответила: к одиннадцати. Он записал это ручкой на собственной ладони. Зоряна немедленно попросила записать там же имя козы.

— Как её зовут?

— Пока не знаю. Завтра придумаю.

Петер оставил под запись место.

В спальне, когда дочь уснула, он обнаружил на экране отложенный служебный пакет. Габриэль сортировал завтрашние испытания по двум параметрам: вероятности сбоя и цене задержки. У одного из вариантов числа никак не сходились с тем, что он видел утром у шлюза. Петер увеличил поле примечаний. Обычная строка: «проверка резервного питания». Отчёт Маркуса появится только утром.

Нина включила свет у кровати.

— Ты сказал, вы успели вытащить руку. У кого она была?

— У Бака. Он цел.

— Хорошо.

Она поставила стакан воды на свою тумбу и заметила строки на ладони Петера.

— Что там?

— Позвонить до одиннадцати. Ниже свободное место для козы.

Нина села рядом и взяла его руку. На сгибе пальца оставалась тёмная полоса от стёртого машинного масла. Она потёрла её большим пальцем, потом отпустила.

— Когда ты говоришь «цел», — сказала она, — я всё время думаю, что ты проверял.

Петер погасил экран и рассказал про порванный ремень и резервное питание. Нина выслушала, затем спросила имя девушки. На этот вопрос он ответить сумел.

* * *

Утром Лика разложила на столе пять папок, каждая толщиной в палец. На крышке первой кто-то написал фамилию Сьюзан с ошибкой. Лика зачеркнула её и вписала правильно. К медблоку уже тянулась очередь из людей, которым предстояло пустить в тело вещь, пока известную им по схемам и пробам крови.

Сьюзан вошла первой. Её кудри были собраны косынкой, под глазами лежали тени. Села боком, чтобы видеть дверь.

— Ты пересдала? — спросила Лика.

— Три раза. Разве папка не сказала?

— Она сказала, что ты прервала третий тест.

Сьюзан подняла правую руку. Указательный палец подрагивал, когда она пыталась прижать его к большому. Обожжённый ноготь теперь был прикрыт прозрачной плёнкой.

— На третьем я перестала чувствовать кончик. Врач сказал: потерпи полминуты.

— Какой врач?

— Тот, кто стоит за стеклом, когда я на столе.

Лика записала имя дежурного из протокола и достала измеритель. Сьюзан дала ей руку, но сжала плечи, когда холодный контакт лёг на кожу. Лика сказала, что можно убрать пальцы в любой момент. Сьюзан продержалась до второго сигнала, затем отдёрнула ладонь.

— Всё. Больше не хочу.

— На сегодня закончили.

— Мне после обеда назначили ещё один.

В графике уже стояло: «повторная нагрузка, повышенный допуск».

— Я сниму, — сказала Лика.

— А завтра его поставят назад?

— Тогда снимем и завтра.

Сьюзан взглянула на папки.

— Я ещё подхожу?

— Сегодня больше никаких проб. У тебя пальцы не слушаются.

Сьюзан поправила косынку. На секунду прикрыла глаза, затем придвинула папку к себе, чтобы ещё раз посмотреть на график.

— Передай это тому, кто назначил мне вторую пробу.

Когда Сьюзан вышла, в кабинет вошёл Канзи, чистый и собранный, словно вчера не держал учебную каталку за колёса. Закрыл дверь аккуратно, без щелчка. На вопрос о сне ответил: «Нормально». Через минуту Лика увидела по датчику пять ночных пробуждений.

— Ты можешь отказаться от сегодняшней пробы, — сказала Лика.

— Я хочу знать результат.

— А я хочу знать, почему ты просыпался.

Канзи посмотрел на график и пожал плечами.

— У нас в общежитии Бак ходит ночью за водой. У него тяжёлая походка.

— Он спит через два коридора.

Канзи поджал губы. Лика закрыла жалюзи. Человек за стеклом исчез из виду.

— На осмотре присутствую только я. Если понадобится другой врач, выберешь сам. Сегодня пробу начнём после разговора.

Канзи медленно кивнул. Впервые за утро руки вышли из рукавов и легли на стол.

В дверях показался Маркус с охапкой кабелей. Он увидел, что они разговаривают, и отступил в коридор.

— Потом зайду.

— Через двадцать минут, — сказала Лика.

— Я запомнил. И принёс ответ по шлюзу.

Он показал край акта, исписанного красной ручкой. Лика заметила добавленную минуту между остановкой и реальным снятием питания.

К обеду Лика дошла до папки Леви. Он явился раньше назначенного времени, с красной полосой на запястье и ремнём, который Сьюзан успела починить грубым чёрным стежком.

— Канзи просил передать, — сказал Леви, положив ремень на стол. — Сегодня будет проба?

— У Канзи сначала разговор со мной. Теперь о тебе. Понимаешь, на что соглашаешься?

Он посмотрел на раскрытую схему Азраила. Лика видела, как взгляд задержался у рисунка крепления возле позвоночника.

— Я читал.

— Читать проще, чем просыпаться с этим.

— Ты хочешь меня отговорить?

— Хочу, чтобы завтра ты мог сказать, что решение было твоим. Сегодня ещё можешь уйти.

Леви оглянулся на дверь, за которой люди опять спорили, кто украл чью чашку. Потом вернулся к схеме и попросил карандаш. На полях отметил два места, о которых хотел спросить хирурга: где проходит нервная связь и каким движением он сможет её остановить.

— Когда рука двигается раньше меня, кто это останавливает? — спросил Леви. — Я умею стрелять и умею ждать выстрела. Ни то ни другое не помогает, если кисть уже решила за меня. Мне нужно знать не название контура, а что я смогу сделать сам.

— Покажешь движение, которым хочешь прервать связь, — Лика отодвинула схему. — Мы проверим его сначала без нагрузки. Если не получится, сегодня подключения не будет, сколько бы Маркус ни просил.

Леви ждал, держа карандаш у поля схемы.

Вечером Петер пришёл домой к шести. Зоряна уже придумала имя козе и вписала его сама, неровными буквами, на месте, которое отец оставил свободным у себя на ладони.

Интерлюдия Громче обычного

После вечерней примерки Тиамата Бак не смог снять с шеи внутренний ремень. Застёжка открылась, но ткань прилипла к коже. Ана отправила техника за чистыми накладками, а Бака увела в моечную у испытательного ангара. Там был один душ, скамья с проржавевшей ножкой и табличка «Не оставлять оборудование под водой». Бак положил ремень на сухой край раковины.

— Стоять можешь? — спросила Ана.

— После твоей смены? Вряд ли.

— Я про ноги.

Он встал под тёплую струю. Ана размочила ткань у него на шее и отделила её по сантиметру. Бак терпел, пока она не добралась до места под ключицей. Там он взял её за запястье.

— Больно? — спросила она.

— Подожди.

Она остановилась. За дверью кто-то тащил по плитке пустую тележку. Бак слышал её колёса и дыхание Аны почти одинаково отчётливо. Под его пальцами пульс у неё ускорился. Он отпустил запястье; она не отступила.

— Так лучше?

— Нет, — сказал он и поцеловал её.

Ана ответила сразу, но, когда он потянул её ближе, упёрлась ладонью ему в грудь.

— Не наваливайся. Ножка скамьи отвалится, и Инга спишет нас как ущерб базе.

Бак переставил скамью к стене. Ана выключила воду: у них обоих ещё оставалась форма, и та промокла только с одной стороны. Пока они снимали с неё тяжёлые куртки, Бак задел плечом кран. Холодная струя досталась ему в спину. Он выругался; Ана засмеялась и снова повернула вентиль. Потом притянула его к себе за сухой край рубашки.

— Если хочешь уйти, сейчас самое время, — сказала она.

— Ты первая.

— Я не хочу.

Он закрыл дверь пяткой. Защёлка, которой уже неделю обещали заняться, держалась плохо. Ана заметила это и придвинула к двери скамью. На этот раз её ножка выдержала. Бак успел подумать, что после контакта с Тиаматом у него громче стал не только стук сердца. Ему мешал холод от стены за её спиной, запах железа на её пальцах, собственная натёртая шея. Ана спросила, не надо ли остановиться. Он сказал, что нет, и услышал, что ответила она, даже сквозь воду.

Вода успела остыть. Ана нашла тёплый вентиль на ощупь, не отпуская его, а Бак засмеялся ей в плечо: она опять командовала даже здесь. Позже скамья всё-таки поехала по плитке. Ана придержала её ногой. За дверью раздался удар, и створка открылась на ширину ладони.

— Бак? — позвал Леви. — Лика ждёт лист по задержке Тиамата.

Он толкнул дверь, увидел их и замер. Бак успел подхватить мокрую куртку с пола; Ана натянула её на плечи сама. Леви отвернулся к табличке над раковиной.

— Какого чёрта здесь происходит?

— Душ сломался, — сказала Ана. — Точнее, дверь. Про душ я пока не жалуюсь.

Леви не обернулся.

— Это испытательный сектор. У вас завтра допуски. Бак, на тебе ещё контактный след.

— На шее, — ответил Бак. — Ана его сняла.

— Это не снимает вопроса.

Ана нашла сухое полотенце и прошла за перегородку. Когда Леви попытался спросить о журнале доступа, она сказала оттуда, что вошла сама и никого за собой не закрывала. Если ему нужен акт о двери, она подпишет. Бак выключил воду и завязал полотенце на бёдрах.

— Ты ещё не понимаешь, что они с нами делают, — сказал он Леви.

— Тиамат добавляет усилие. Я видел.

— Не только усилие. У меня ремень трет шею, я чувствую это часами. Еду из столовой чую с лестницы. И когда Ана стоит рядом, я слышу, как она дышит. Даже если она решила, что я опять не слушаю.

— Ты хочешь сказать, машина решает, чего ты хочешь?

— Нет. Я решаю. Просто теперь гораздо труднее себе врать.

Из-за перегородки Ана бросила ему сухую футболку. Он поймал её, не оборачиваясь, и на секунду замолчал.

— Может, она вообще ничего не добавила, — сказал Бак. — Может, только убрала фильтры. Я спросил Ану. Она могла сказать «нет». Тиамат бы не услышала, а я услышал бы.

Ана вышла из-за перегородки, застёгивая сухую куртку. Бак не потянулся к ней. Она сама взяла его за руку и посмотрела на Леви.

— Лист задержки в верхнем ящике. Подпись моя. А дверь действительно почините.

Леви забрал лист. Бак уже искал второй носок под скамьёй, когда добавил:

— Подключись к Азраилу. Потом снова расскажешь мне про дисциплину.

— Завтра, — сказал Леви. — Если на мои вопросы ответят.

Он вышел, прикрыв за собой неисправную дверь. В коридоре развернул лист: четыре секунды между командами стояли на месте, ниже Ана отметила повреждённый ремень. Леви сложил его и пошёл к Лике. В кармане лежала схема Азраила с двумя вопросами, которые он так и не дал ей вчера убрать со стола.

Глава 6 Своя рука

На второй минуте процедуры Леви попросил уменьшить звук.

Врач решил, что он говорит о приборах, и приглушил монитор. Леви покачал головой. Под лопаткой уже работало крепление Азраила; тонкая вибрация шла по ребру к локтю и возвращалась в шею. Это было тихо, но он слышал её всем телом.

— Обратная связь, — сказала Лика возле его головы. — Я отмечаю. Покажи два пальца.

Он поднял указательный и средний. Система повторила движение на долю мгновения раньше, чем он закончил думать о втором пальце. Врач попросил ещё раз. Леви уставился на собственную кисть.

— Вы видели?

— Видели. Снизим коррекцию.

У стола было тепло. Слишком тепло. Одну руку удерживала мягкая петля, другую оставили свободной для проб. Где-то у основания черепа жгло от местного обезболивания, которое не глушило глубинное давление. Леви хотел сказать, что пауза ему не нужна; вместо этого попросил воды. Лика поднесла стакан к его губам.

— Можешь остановить, — напомнила она.

Он сделал два глотка. Ему всё ещё казалось, что кисть двигается отдельно от намерения.

— Какая цена остановки сейчас?

Хирург поднял глаза от экрана.

— Отключим связь с приводом. Крепёж останется до заживления. Повторный допуск через несколько недель, если ткани позволят.

— Хорошо. Продолжайте с нижним пределом.

Лика смотрела на него ещё секунду. Затем попросила врача записать его слова целиком. Он услышал щелчок клавиши, увидел, как хирург ставит время напротив графы согласия. В соседней комнате кто-то уронил стальной лоток; звенело долго, и в этом обычном больничном звуке было что-то неожиданно утешительное.

Когда Азраил вошёл в двигательный контур, Леви почувствовал пол, хотя лежал на столе. На экране шла гладкая кривая.

У этого пола не было размера. Левая пятка упиралась в край, до которого настоящая нога не доставала; под правой ладонью на мгновение возникла шершавая полоса, хотя пальцы касались гладкой простыни. Леви попробовал раздвинуть колени. Ему показалось, что они уже раздвинуты и упираются в жёсткую раму. Потом он увидел их на столе, рядом, под медицинской тканью.

— Назови, чем касаешься стола, — сказала Лика.

— Спиной. Затылком. Обеими ногами.

— Правой рукой?

Леви поднял её и удивился весу. Одновременно что-то поднялось за плечом — не рука, скорее место, где рука могла бы быть. Система прислала давление, ожидая опоры. Леви втянул воздух. Вдох оборвался на середине: грудная клетка послушалась не лёгких, а ремня вокруг неё.

— Дыхание сбилось, — сказала Лика хирургу. — Снимайте нижний канал.

— Нет, — выговорил Леви. — Я должен понять, откуда он идёт.

— Ты должен дышать. Сейчас канал снимем, потом решишь, продолжаем ли.

Подключение ослабло на одну ступень. Ремень на груди никуда не делся; его никогда там не было. Леви увидел на мониторе собственный пульс и заставил себя следить за точками между ударами. В старом переломе справа вспыхнула боль. Он не помнил, чтобы крепление касалось бока.

— Здесь болит, — сказал он, показывая здоровой рукой. — А сигнал уходит сюда.

Палец указал за стол, в пустоту. Хирург оглянулся. Леви выругался: ему понадобилась ещё секунда, чтобы понять, почему тот ничего там не видит.

Лика поднесла ладонь к его лицу, не касаясь.

— Где она?

— Передо мной.

— Сколько пальцев?

— Четыре. Нет, пять. Один не твой.

Она сняла ещё одну ступень нагрузки. Леви дёрнул ногой так сильно, что застучал пяткой по подставке. Судорога прошла от икры через бок, где болело старое ребро. Он не мог выбрать, какую мышцу расслаблять: одновременно отвечали две схемы тела.

— Останавливаем, — сказала Лика.

— Сначала покажи выключатель. Я хочу видеть, что ты его держишь.

Она показала руку на красной клавише. Леви успел спросить, сколько времени нужно размыкать контур. Ответ услышал только наполовину. Когда связь погасла, дополнительная ладонь осталась висеть за плечом ещё три удара сердца. Он лежал и ждал, пока она исчезнет. Хирург уже снимал провод, а Леви всё ещё боялся пошевелиться: вдруг сначала двинется то, чего у него нет.

— Теперь где я? — спросила Лика.

— Возле головы. Ты не перемещалась.

— А ты?

Леви посмотрел на ноги. Повторил их положение вслух. Только после этого согласился на следующую короткую пробу с одним двигателем, без нижнего канала.

— Сожми кисть, — попросила Лика.

Леви сжал. Разжал. В третий раз пальцы задержались у середины движения. Под лопаткой вспыхнула боль, короткая и острая. Он вдохнул через нос, чтобы не дёрнуться.

— Стоп, — сказал хирург.

Лика уже сняла нагрузку. Пальцы расправились, дрожа. Кожа вокруг порта покраснела; Лика коснулась её тыльной стороной ладони.

— На сегодня всё, — сказала она.

— Я могу закончить серию.

— Она закончена.

Она говорила обычным рабочим голосом. Леви перестал спорить.

С крепления сняли защитную плёнку. Под ней контактные порты выступали над воспалённой кожей. На белой ткани остались два крошечных пятна крови и серебристый след жидкости, которой промывали соединение. Хирург потянулся за новой повязкой; Леви дёрнул плечом и едва не сбил его руку.