GORD ЭДЕМ

— Он вчера просел? — спросил Леви.

— На толщину вашей ногтевой пластины, — сказал электрик. — Этого достаточно, чтобы рычаг начал заедать.

— Поэтому сегодня только внешний ход, — добавил Семён. — Волков обещал, что вы умеете смотреть на механизм до того, как он ломается.

— Волков обещает многое. Я ещё не согласился работать у вас.

— И не обязаны. Сначала познакомьтесь с людьми, с которыми будете проходить испытание.

Семён отошёл к пульту. Леви остался у жёлтой линии; остальные кандидаты тоже повернулись к экрану.

Прежде чем открыть платформу, Семён включил боковой экран. На нём появилась папка «Смена / первый доступ». Восемь карточек, по одной на каждого, кому сегодня разрешалось подойти к установке. Девятый человек стоял у жёлтой линии в выданном вчера комбинезоне и смотрел на экран вместе со всеми.

— Это не медицинские карты, — сказал Семён. — Только то, что нужно знать о человеке, который окажется рядом с вами у работающего механизма. Поправляйте меня, если здесь устаревшее. Проверка начинается с имён, не с контакта.

Первая карточка: «Бахтияр Кассим. Бак. Физическая нагрузка, внешний контакт, эвакуация». На старой фотографии Бак сидел в лодке и смеялся, зажмурившись от солнца. Он открыл рот, увидел, что Ана уже глядит на него, и промолчал.

Следом вывели Ану: «Привод и механические ограничения. Право остановить испытание при расхождении показаний». Вместо парадного снимка — фото с ремонтной площадки, где у неё до локтя были испачканы руки. Она спросила, кто вписал слово «право». Семён ответил, что подписал это сам и убирать не собирается.

«Лика. Медицинский контроль, допуск к контакту, отказ оператора». Лика поправила: отказ не нужно утверждать у врача, он вступает в силу сразу. Семён взял ручку, хотя эту строку уже исправляли вчера. Кто-то позади Леви тихо сказал: «Вот поэтому она и здесь».

«Сьюзан. Связь и независимая запись испытаний». На фотографии она держала микрофон возле разомкнутого щита, а не смотрела в объектив. Сьюзан попросила оставить копии в двух разных местах: если один канал погаснет, второй должен пережить его. Из рукава её комбинезона торчал носок, который она, заметив взгляды, затолкала глубже.

Карточка Канзи: «Нейроконтур. Поддержка людей при перегрузке». Канзи поднял руку: «Поддержка, а не выключатель». Бак отступил, освобождая ему вид на экран. Канзи воспользовался этим, чтобы прочесть мелкую строку о проверке после контакта.

«Камлан Саесун. Вывод людей из опасной зоны, силовое прикрытие». Камлан посмотрел не на своё фото, а на ближайший выход. Потом спросил, кто отвечает за внутреннюю дверь, если наружную заклинит. У пульта сразу нашёлся техник с ответом; Камлан попросил показать ручную защёлку после демонстрации.

«Петер. Анализ угроз и полевой медицинский протокол». Он спросил, почему в файле осталось слово «полевой», если его сегодня поставили у считывателя. Семён сказал, что дежурства меняются. Петер не спорил, но записал номер поста на обороте собственной программы.

Последним показали Маркуса Талла: инженер сопряжения, остановка привода, повторный запуск только после независимой проверки. Маркус стоял рядом с электриком и держал в руках снятую клемму. На своём портрете он был без седины у виска. «Замените снимок, — сказал он. — По старому меня у проходной не узнают».

Экран вернулся к восьми строкам. Бак первым повернулся к Леви. За ним — Ана, Канзи, Сьюзан. Камлан пересчитал людей взглядом. Лика закрыла блокнот; Петер посмотрел поверх плеч Маркуса. Вопросы пошли с разных сторон. Где досье девятого? А девятый? Почему его не представили? Бак добавил: «Он будет с нами на испытании или просто считает наши ошибки?»

— Рабочей карточки ещё нет, — сказал Семён. — Медицинский доступ нельзя открывать группе без его согласия. Я привёз Леви как кандидата для полевого выхода; его проверка начинается на тех же условиях, что ваша. Задайте ему вопрос сейчас, если от ответа зависит ваша безопасность.

— Что ты умеешь, когда дверь за спиной уже закрыта? — спросила Сьюзан. — Не по бумаге, а сам.

— Сначала узнаю, где люди, — ответил Леви. — Потом оставлю кого-то у связи и выведу тех, кого можно вывести. Если понадобится вскрывать дверь, попрошу Ану. Вы не хотите, чтобы я делал её работу вместо неё.

Ана кивнула. Бак спросил, служил ли Леви. «Да». Леви не назвал часть. Семён убрал список и позвал Павла к платформе.

После представления участники разошлись вдоль жёлтой линии; техников было почти столько же. Лика стояла за линией с блокнотом, на её волосах после душа осталось мокрое место у виска. Возле неё высокий мужчина в тёмном свитере проверял рукав рабочего комбинезона: ткань зацепилась за выступ решётки. Девушка с прямыми тёмными волосами присела, чтобы показать ему, куда вывелась нитка.

— Если потянешь, распустишь весь шов, — сказала она.

— Тогда мне выдадут другой.

— Выдадут иглу.

Леви теперь знал их по именам с экрана: Бахтияр Кассим и Ана. Бак убрал локоть с пульта, как только она на него посмотрела.

Напротив них женщина с короткими кудрями пыталась высушить носок перед струёй тёплого воздуха из вентиляционной решётки. Увидев Лику, быстро спрятала носок за спину. Лика продолжила писать. Они обе сделали вид, что ничего не произошло.

— Носки горят при такой температуре? — спросил Волков у Леви.

— Сначала пахнут, — ответил тот.

Волков открыл рот, чтобы добавить что-то про дисциплину, но с платформы раздался сигнал. Пол перед ними разошёлся на две длинные створки. Из глубины поднялась тяжёлая рама с фигурой внутри — крупной, низко посаженной, собранной из тёмных пластин, между которыми оставались живые на вид промежутки. При искусственном свете она почти не отражала блеска; только на изгибе плеча прошла синяя полоска, когда механизм поворачивался к ним.

Кто-то позади Леви негромко произнёс «Тиамат». Он уже читал имя в расписании: объект защиты и работы с большой нагрузкой. На бумаге не было ни массы, ни места для человека. На платформе между сложенными пластинами угадывалась пустота размером с грудную клетку Бака.

Бак подошёл к жёлтой линии раньше, чем его позвали. Ана поймала край его рукава двумя пальцами.

— Дальше не просили.

— Я вижу линию.

— Тогда это отличное начало.

Бак улыбнулся ей. Она отпустила ткань, но осталась рядом.

Техники поставили перед платформой испытательный блок — литую плиту на коротких опорах. Обычно такие плиты грузили краном. Сегодня её подкатили на гидравлической тележке, закрепили дважды и убрали ручку. Леви выбрал место, откуда видел оба выхода и пространство за плитой. Охранник у боковой двери остался внутри разметки; если груз сорвётся, ему будет некуда уйти. Леви позвал его по имени с бейджа. Охранник переступил линию, недовольный скорее тем, что ошибку нашли при новеньком.

— Сначала без человека, — сказала Лика технику у пульта.

— По программе так и стоит.

Он нажал кнопку. Тиамат поднял правую руку. Движение было медленным, не похожим на рывок мотора: пластина выдвинулась из плеча, затем под ней перестроилась другая, как если бы он сначала искал положение, в котором не придётся ломать собственный вес. На контакте с блоком синяя полоса стала заметнее. Плита поднялась на несколько сантиметров. Один ремень натянулся слишком сильно и начал пилить край опоры.

— Стоп, — сказал Семён.

Пульт отозвался не сразу. Техник нажал ещё раз. Блок опустился, но одна из пластин Тиамата осталась у его угла. Между ней и опорой могло зажать крепёж.

— Не трогать, — сказала Ана Баку ещё до того, как тот двинулся.

— Я вообще стою.

— Для тебя это редко, вот я и отмечаю.

Она подошла к тележке вместе с двумя техниками, проверила ремень и попросила отключить нижнюю шину. Лика ответила с пульта: питание снято с привода, но пластина держится на остаточном поле. Её планшет и стеновой экран показывали разное. Семён велел сохранить оба показания.

Бак уже стоял у края жёлтой линии. Леви видел, как он считает вдохи, не замечая счёта. Каждый раз, когда Тиамат тихо менял положение пальцев у плиты, Бак переносил вес с пятки на носок. Усталый после ночи Леви сперва решил, что ему кажется. Потом Бак остановился, и пластины тоже перестали дрожать.

Семён посмотрел на Лику. Она сверилась с графиком, подняла глаза на Бака и попросила того отойти на два шага. Бак отошёл. Показание упало. Он не спросил, что это значит; спросил, можно ли вернуться туда, где стоял.

— После осмотра, — сказала Лика.

Техники вывели блок из-под руки. Одна опора оказалась погнута. Снятый ремень пах жжёной тканью. Ана провела пальцем по чёрной дорожке на плите и показала Баку. Тот протянул руку, чтобы взять ремень; она бросила его ему в ладонь прежде, чем он потянулся через неё.

— Ты бы успел удержать вес? — спросил он.

— Нет. Поэтому мы опустили блок.

— Я, может, успел бы.

— Обязательно расскажи об этом новой опоре.

Волков фыркнул. Бак развернулся к нему с ремнём в руке, но увидел, что майор смеётся, и не нашёлся, чем ответить. Леви узнал в этом первое за утро выражение лица Бака, которое не было приготовлено для людей вокруг.

После проверки медики разрешили короткий внешний контакт. Лика сама придвинула стойку датчиков; Бак приложил ладонь к отдельной пластине, не заходя внутрь. Синий свет прошёл по поверхности до плеча Тиамата и остановился. Бак вдохнул, не довёл вдох до конца и медленно убрал руку. На его запястье остался тёмный отпечаток контактного геля.

— Больно? — спросила Лика.

— Нет.

— Это не был вопрос о том, можно ли повторить.

— Я понял.

Она посмотрела ему в глаза, потом записала ответ. Ана не вмешивалась. Когда Бак потянулся снова вытереть гель о штаны, сунула ему салфетку. Он взял и сказал спасибо чуть тише, чем говорил до этого.

Семён закрыл демонстрацию после одного контакта. Тиамат оставили наверху: предстояло выправить опору и проверить рычаг платформы. Электрик спросил, где заказать ещё две стяжки. Волков вызвался принести их с поверхностного поста.

Бак всё ещё держал салфетку. Контактный гель высох, бумага прилипла к запястью. Он потянул её за край и вместе с ней снял тонкую полоску кожи.

— Дай, — сказала Лика.

— Это салфетка.

— Теперь нет.

Она подвела его к раковине за грузовой платформой. Вода шла холодная; Бак держал руку под струёй и смотрел, как на белом фарфоре расходится синеватый след. Лика промокнула запястье чистой тканью. Под отпечатком проступал старый шрам — узкий, неровный, почти до основания большого пальца.

Семён Игоревич остановился у открытой двери мастерской. В руках у него была папка, которой он пользовался ещё во время показа. Лика показала ему запястье Бака.

— Пятно легло точно по первому рубцу. В прошлый раз так было?

Бак убрал руку прежде, чем Семён подошёл.

— У меня много рубцов.

— Этот у нас есть на снимке, — ответил Семён.

— Тогда зачем спрашивать меня?

Леви стоял достаточно близко, чтобы услышать. Он уже собирался идти за Ингой к опоре, но остался у двери. Семён открыл папку и вынул фотографию. На ней мальчишка в светлой рубашке сидел на складном стуле среди ящиков. Леви узнал Бака только по глазам. Кисть была замотана полосой ткани; возле стула валялся пустой алюминиевый футляр с вдавленной стенкой.

— Я тогда был тоньше, — сказал Бак. — Можно вернуть снимок на место?

Семён не убрал фотографию.

— В конце девяностых отец был при раскопках под Хартумом. Они нашли два кристалла. Первый вошёл Бахтияру в руку, когда он взял его порезанной ладонью. Рядом смяло футляр.

— Потом, — сказал Бак. — Футляр смяло потом.

Семён поправил запись на обороте фотографии. У него нашлась ручка без колпачка; он написал два слова, подождал, пока чернила перестанут блестеть, и только тогда перевернул снимок.

— В отчёте иначе.

— В отчёте меня держали двое взрослых. На снимке их уже вывели из кадра.

Лика посмотрела на Бака, потом на фотографию. Время первого контакта стояло на полях поверх другой даты. Ни имени врача, ни записи пульса там не было.

— Почему не измерили давление? — спросила она.

— Измерили, — сказал Бак. — Манжета лопнула. Потом мерили второй. А он всё стучал по ящику и спрашивал, где второй образец.

Он не сказал, кого имел в виду. Леви видел, что Бак снова трёт рубец, хотя ткань с запястья уже сняли.

— Что именно из того ящика стоит здесь? — спросил Леви и кивнул в сторону платформы.

Семён положил фотографию на край папки, где она могла высохнуть от мокрых пальцев Бака.

— Первый кристалл не извлекли из руки целиком. То, что вы видели сегодня, мы построили по измерениям его поля. Рама, крепления, привод, защита вокруг оператора — наши. Мы меняли их не раз. Аппарат движется и без Бака. А почему рядом с ним держит нагрузку после команды остановиться, мы ещё выясняем.

— В допуске написано «можем отключить», — заметила Лика.

— Привод. Не весь остаточный отклик.

— Прикосновение крови было случайностью? — спросила Лика.

Семён не ответил сразу. Бак потянул у неё обратно руку, чтобы показать место пореза на старой фотографии.

— Они пытались поднести кристалл к моей целой ладони. Ничего. Когда я порезался о ящик, отец велел отойти. Это я полез поднимать крышку. Дальше уже руку не вынуть было.

— В первом отчёте написано, что ты сам удерживал образец, — сказал Семён.

— Потому что вы не спросили, кто удерживал меня.

Семён положил отчёт на стол открытым. Исправлять его ручкой при Баке не стал: рядом хранились результаты, по которым позже строили корпус. Маркус пришёл на зов Лики и развернул старую снимковую последовательность. На первом кадре стенка алюминиевого футляра оставалась прямой. На втором, уже после контакта с раной, её вдавило к центру. Это был короткий выброс поля. На снимке крови не было видно; её нашли на ткани внутри, там же, где от футляра оторвалась застёжка.

— Изолированная кровь позже не давала такого ответа, — сказал Маркус. — Реакция возникала, когда фрагмент касался живой ткани с открытым нервом. Мы можем показать совпадение. Почему он закрепился именно в Баке, а не в другом раненом человеке, опыт не ответил. Повторять его на людях никто не будет.

Лика увеличила снимок руки. Тонкие включения шли вдоль старого рубца глубже кожи. Извлечь видимую часть значило перерезать ткань вокруг нерва; полевой отклик оставался и за пределами снимка. Она сказала это Баку, не Семёну.

— Вы хоть раз говорили мне «не знаем» раньше, чем надевали раму? — спросил Бак.

Маркус помолчал.

— Сегодня скажу: не знаем, почему остаток согласуется с твоим движением, когда привод уже выключен. Корпус мы изготовили. Этот ответ — нет.

Бак положил фотографию лицом вниз. Попросил убрать из текущего допуска слова «управляемая задержка». Если рука после размыкания ещё несла чужой вес, задержка не была управляемой. Лика забрала лист для исправления. Отдать фотографию в архив Бак согласился только после того, как ему сделали копию без обрезанных взрослых за спиной.

Она закрыла его папку ладонью.

— Тогда в следующем допуске это будет написано полностью. И Бак прочтёт запись до того, как вы снова подведёте его к пластине.

— Я умею читать, — сказал Бак.

— Хорошо. Значит, спорить будем над одним текстом.

Бак перестал тереть руку. Ему дали новую сухую салфетку; он взял её, но не приложил к коже.

Из ангара донёсся звук металла по бетону. Техники подкатили домкрат к погнутой опоре. Колесо упёрлось в шов пола.

— Через это не толкайте, — сказал он.

Инга присела у шва. Бак шагнул к ней вместе с остальными. Когда под платформой снова загудел привод, его ладонь раскрылась сама. Он прижал её к бедру и дождался, пока пальцы перестанут отвечать на чужой вес.

Инга достала металлическую линейку и подложила её поперёк щели.

— Линейка казённая? — спросил электрик.

— Конечно. Сломаем — спишем как научный прибор.

Колёса прошли. Техник вернул ей линейку, оставив на ней след от смазки. Инга потёрла его пальцем и обнаружила, что испачкалась ещё сильнее.

Бак смотрел на погнутую опору. Салфетка лежала в другой руке, сухая и смятая. Он спросил, когда можно повторить контакт.

— После того, как выясним, зачем он не опустил руку по команде, — ответила Инга.

— Он опустил.

— На второй сигнал. Между ними прошло четыре секунды.

— Мне показалось меньше.

— Поэтому я и считаю, а вы чувствуете.

Бак сложил салфетку пополам, чтобы не касаться пятна. Ана налила два стакана воды. Один поставила возле него, второй выпила сама.

— Четыре секунды можно удержать плиту? — спросил Бак.

— Эту — можно, — ответила Ана. — Если под плитой никого нет. А если есть, тогда четыре секунды это столько, сколько у человека хватает времени сказать тебе убрать руку.

— Ты уже второй раз сегодня просишь меня её убрать.

— Я пока веду счёт только удачным просьбам.

Бак взял стакан. Леви отошёл к мастерской вместе с Ингой. Она показала место, где герметик отошёл от бетона. Инга хотела вскрыть шов; сменный начальник предлагал залить поверх новый слой, чтобы не переносить испытания. Леви не стал оценивать ремонт по виду трещины. Попросил её объяснить, куда уйдут люди, если край платформы просядет во время нагрузки.

— Те же люди, — сказала Инга. — Я ему это и написала. Потом он попросил формулировку помягче.

— И что ты ответила?

Она показала ему снимок письма. В графе «ответ» было одно слово: «Нет».

Семён подошёл, пока они смотрели на экран. Инга не убрала письмо. Он прочёл, велел вскрыть шов после завтрака и перенёс следующее испытание на сутки. Лицо его не изменилось, но Инга вздохнула так глубоко, что смазанная линейка выпала из её пальцев. Семён поднял её и положил на край тележки.

— Запишите, сколько часов и материала ушло на ремонт, — сказал он. — В следующий раз мне понадобится не ваш отказ, а смета до того, как пол сядет.

Инга сказала, что смету отправляла позавчера. Он потребовал переслать снова, не притворяясь, будто помнит её.

Сьюзан прошла мимо, держа носок за голенище. Кончик оставался мокрым.

— С этой сушилкой вам ещё лет десять строить чудо, — сказала она электрику.

— Чудо умеет ждать, — ответил он. — А сушилку мне запрещено трогать до обеда.

Носок исчез в кармане Сьюзан. Леви собирался сказать что-то о вентиляции, но она уже пошла дальше.

Семён нашёл Леви у дверей.

— Вы видели достаточно для первого дня?

— Я видел людей у плиты и четыре секунды, за которые их нельзя было бы оттуда убрать. Для первого часа хватит.

— А дальше?

— Покажите маршруты выхода и дайте поговорить с теми, кто будет рядом. О решении я скажу после этого.

Семён записал два имени на обороте программы и оторвал угол листа. Один техник работал до шестнадцати, другая до ночи; с обоими можно было поговорить без пропуска в закрытый сектор.

Леви сложил бумагу. До конца завтрака, судя по часам, оставалось мало времени. Он пошёл к столовой, свернул не туда у заштукатуренной жёлтой полосы, вернулся и спустился этажом ниже. В дверях столовой кто-то торопливо доедал кашу прямо из металлической миски. На раздаче ещё оставались яйца.

* * *

Когда остальные ушли, Семён достал из шкафа прозрачный конверт. Внутри лежала копия листа из старого журнала CERN. Леви узнал дату: десятое сентября 2008 года. Один из машинных логов имел более раннюю метку, чем запуск прибора, который его записал. На копии рядом стояли три подписи, сделанные разными чернилами.

— Это произошло до вашего набора? — спросил Леви.

— Да. Само событие я тебе сегодня объяснять не буду. У нас есть журнал, независимая копия и люди, которые тогда работали в зале. Вот проверенный факт: запись сохранилась с невозможным для прибора временем. А это уже рабочая теория Маркуса, — Семён показал на пометку карандашом. — Он связывает часть последующих сигналов с фазовым сдвигом.

— Доказал?

— Нет. Но если назовём пометку доказательством, тот, кто следующей ночью увидит другой сигнал, постарается подогнать его под неё.

Леви заметил, что на обороте конверта указаны три места хранения материала. Одно было перечёркнуто после переезда. Рядом стояла подпись Инги: содержимое перевезли, а шкаф остался прежним номером.

— Вы поэтому держите бумагу отдельно от файлов?

— И поэтому, что бумагу тоже можно испортить. Два носителя не делают наблюдение истинным. Они позволяют увидеть, когда один менялся.

Семён убрал конверт. Леви спросил о происхождении кристаллов. Семён сказал, что после 2008-го собирали материалы, которые прежде отнесли бы к разным задачам: необычные образцы, несовпадающие часы, передачи без известного отправителя. Леви вернулся к доске. У рамы Тиамата и исходного фрагмента были отдельные номера.

Глава 4 Пока горит зелёный

Леви пришёл в столовую за семь минут до конца завтрака. У автомата с кашей стояла очередь, у раздачи с яйцами — никого. Он взял два яйца, хлеб и кофе, на поверхности которого плавала плёнка, и выбрал свободный конец стола.

Стол оказался свободен ненадолго.

— Здесь сидят, — сказала женщина, поставив напротив него поднос.

— Я вижу.

— Теперь видишь. Вчера тут был мой локоть.

Она села, не дожидаясь приглашения, и откинула назад короткие кудри. На рукаве серой формы кто-то нарисовал шариковой ручкой молнию. Леви заметил у неё на пальцах белые следы медицинского клея и маленький ожог у ногтя.

— Сьюзан, — сказала она. — Если ты из тех, кто запоминает имена.

— Леви.

— Значит, пока справляешься.

С другого конца стола донёсся тяжёлый стук чашки. Бак наливал чай из термоса в высокий металлический стакан, с которого давно стёрли инвентарный номер. Рядом с ним девушка держала двумя пальцами обрывок бумажной этикетки.

— Ты опять поставил его на мой стол, — сказала она.

— У нас один стол.

— Именно. Общий стол и личный стакан. Трудная концепция?

Бак убрал стакан со следов Аниного чертежа. Когда он подвинулся, всем пришлось подобрать локти. Ана расправила лист и вернулась к карандашным линиям.

— Если он будет сегодня держать груз, — сказала Ана, не поднимая глаз, — пусть сначала научится держать кружку.

— Ты видела, как я держу кружку? — спросил Бак.

— Четыре дня. У тебя один метод для всего.

Сьюзан перегнулась через стол.

— Спорю на десерт, что вечером она сама попросит его открыть банку.

Ана наконец посмотрела на неё.

— Я умею открывать банки.

— Конечно. Бак нужен исключительно как моральная поддержка.

Бак спрятался за стаканом.

Леви расколол яйцо о край подноса. С другого ряда столов к ним подошла Лика с папкой под мышкой и бутербродом в руке. Она остановилась возле стула Леви.

— Ты приехал вчера ночью.

— Сегодня утром.

— Для тебя это разница?

— Я успел переодеться.

Лика осмотрела его форму, затем положила на стол маленькую запечатанную ампулу.

— После еды зайди ко мне. Кровь на повторную совместимость. Вчерашнюю пробу кто-то оставил возле нагревателя.

— Кто?

— Если найду, ему тоже придётся сдать кровь.

Леви отодвинул ампулу от хлеба.

Канзи появился в дверях с мокрыми волосами и одним зашнурованным ботинком. Второй шнурок волочился следом. Бак молча подвинул ему запасной стул; Канзи сел и полез в карман за чем-то хрустящим.

— Это что? — спросила Сьюзан.

— Печенье.

— Я вижу. Где взял?

— Оно само меня нашло.

Сьюзан протянула ладонь. Канзи положил ей половину, отколов так, что большая осталась у него. Ана хмыкнула. Леви подумал, что ещё вчера утром умел завтракать в тишине.

В столовой раздался короткий сигнал: два звука и пауза. Люди за соседними столами продолжили есть, но девять человек вокруг Леви посмотрели на часы почти одновременно.

— Испытательный ангар, — сказала Лика. — Через двенадцать минут.

— Дай хотя бы доесть, — попросил Канзи.

— Это я и делаю.

Петер поднялся из-за дальнего края стола. Он сидел там всё время, читал на маленьком экране и к завтраку почти не притронулся. Когда Леви видел его последний раз, тот носил бороду; теперь от неё осталась короткая светлая щетина. Петер выключил экран и убрал его в карман.

— У вас был пропущенный вызов, — сказала Лика.

— У меня были четыре. Один я взял.

— От кого?

— От жены.

— Разумный выбор.

Петер допил воду. На безымянном пальце у него было кольцо с вмятиной возле края. Леви заметил её, потому что Петер несколько раз провёл по ней большим пальцем, пока слушал сигнал.

У выхода их обогнал Камлан, высокий, чисто выбритый, с аккуратно заправленной формой. Он нёс каску, которую ещё не требовали надевать, и две пары защитных очков. Одну молча отдал Канзи.

— А мне? — спросила Сьюзан.

— Ты свои оставила на моём шкафчике.