Огонь и лед

Папа достает мой чемоданиз багажника и катит его по выложенной плиткой дорожке к дому, а мы с бабушкойнеспешно идем следом. Я с любопытством оглядываюсь — как же изменился двор задва года! Справа подросла та самая молоденькая черешня, ее ветви теперь густоусыпаны темно-зелеными листьями, а под ней разросся аккуратный газон свкраплениями белого клевера. По левую сторону появилась новая клумба с розами —кусты по пояс, с бутонами всех оттенков от нежно-персикового до насыщенногобордового.

Проходим в дом, по путиболтая с бабушкой о всяком. Прихожая встретила нас запахом нового дерева — этоновый деревянный стеллаж для обуви издавал такой аромат. «Новый! Только вчераприобрела», — пояснила бабушка.

Папа ставит чемодан вмоей комнате — и она действительно теперь моя, наверняка. Раньше это была нашаобщая спальня с Ксюшей. Стены теплого молочного оттенка, большая деревяннаякровать с моим огромным плюшевым медведем на пледе, книжная полка составленными мной в прошлый приезд книжками, письменный стол с удобным креслом,даже фотографии в рамках на тумбочке — все осталось таким, каким я и запомнилав свой прошлый приезд.

Папа, постояв немного удвери и окинув комнату одобрительным взглядом, начинает прощаться.

— Уже уезжаешь, Миш? —интересуется бабушка.

— Да, Зоя Степановна, мнена работе нужно быть к восьми, — спокойно поясняет папа.

— Может, перекусишь переддорогой? Я сырничков нажарила.

— Нет, спасибо. Мыперекусили в дороге.

— Ну как хочешь, —пожимает плечами бабушка.

Провожаем папу до ворот,и я подхожу к нему, чтобы крепко обнять своего «поросеночка».

— Будьте осторожны, —шепчу я папе в ухо, чтобы не услышала бабушка. — Дядя Саша говорил, что вгороде ходит странный белобрысый мальчик, который сидит на качелях и глазеет наостальных. Возможно, опасен. Не отпускай, пожалуйста, маму с Ксюшей одних наулицу. Я переживаю.

— Хорошо, не боись, —также тихо отзывается папа, и я целую его в щеку.

Слышится ровный шелестшин по асфальту. Машина плавно трогается с места и скрывается за недалекимповоротом.

Бабушка Зоя стоит рядом икрепко обнимает меня за плечи, а я кладу голову ей на плечо (по росту она былачуть выше меня).

— Ну что, пойдемзавтракать? — по-доброму говорит бабушка.

— Третий завтрак? —вздыхаю я. — А можно попозже? Иначе я лопну.

Бабушка коротко смеется ипроводит меня обратно в дом, закрыв за нами невысокую деревянную калитку.

Остаток утра мы проводимс бабулей в уютном зале за неторопливыми разговорами. За окном уже вовсюхозяйничает летнее солнце, золотистыми бликами скользя по мягкому ковру. Легкийветерок шевелит занавески, принося с улицы аромат свежескошенной травы и цветущихрастений.

Я рассказываю, как прошелмой учебный год, а бабушка делится новостями о своем мини-бизнесе с тетейТамарой. О всех розах, хризантемах, лилиях и так далее она говорила с той самойтеплой увлеченностью, с которой раньше вела уроки.

Бабушка Зоя была пообразованию биологом и проработала школьным учителем больше тридцати лет. Потомони с дедушкой переехали в этот поселок, купили дом и стали его обустраивать.Дом был одноэтажным, но очень просторным — три спальни, зал, кухня, гостиная,ванная и летняя веранда на заднем дворе. Все было оформлено просто, современно,но со вкусом. Любимый бабушкин цвет — зеленый — преобладал во всем: от мягкихоливковых стен в гостиной до кухонных занавесок в мелкий лиственный узор. Дажекружки в шкафу были подобраны в оттенках мха и фисташки. А еще — комнатныерастения на каждом углу: фикусы с глянцевыми листьями, плющи, каскадомспадающие с полок, и кактусы на подоконниках. Порой я шутила, что бабушку нужнобыло назвать не Зоей, а Флорой.

После выхода надолгожданную пенсию бабушка задумалась о дополнительном доходе — и нашла его.Тетя Тамара, ее ровесница, жила на соседней улице и была заядлой огородницей. Вотличие от нашего скромного палисадника, у нее был внушительный участок, гдеона выращивала не только овощи, но и роскошные цветы. Их общая любовь крастениям со временем переросла в небольшой бизнес: они начали выращивать цветыи собирать из них букеты. Сын тети Тамары, который работал в городе, стал ихпоставщиком, находя места для сбыта. Так бабушка обрела любимое дело, котороеприносило ей не только радость, но и доход.

После разговоров мы всеже идем на залитую солнцем кухню. Лучи играют в хрустальной вазе с сорваннымиромашками, а на столе стоит тарелка с румяными сырниками. Бабушка завариваетчерный чай в фаянсовом чайнике — том самом, с немного выцветшим узором, которыйпомнит еще мое детство. Я запиваю уже, наверное, пятый сырник сладким чаем иблаженно вздыхаю, прикрыв глаза.

— Лиз, может, пойдешьотдохнешь в спальне? Встала ведь рано, — предлагает бабуля, а я и не против —действительно подустала.

Направляюсь в своюкомнату, где пахнет свежим бельем, и валюсь на кровать, даже не укрываясь.Засыпаю под щебетание птиц за окном и сплю до трех часов дня.

Просыпаюсь с чугуннойголовой и гнездом вместо волос. «Вот блин! Хоть бы будильник поставила, чтобыне так долго спать», — с тоской думаю я. А теперь голова будет до самого вечераболеть. Эх…

Встаю с постели, отмечая,что даже не переоделась со своего спортивного костюма. Открываю чемодан идостаю легкий сарафан желтоватого оттенка на тоненьких бретельках. Надеваю его,бросив на кровать лавандовый костюм, с трудом расчесываю пальцами спутавшиесяволосы и направляюсь на поиски бабушки.

Бабулю я нашла на улице,за прополкой своего палисадника. Она, увидев меня, с легким стоном выпрямилась,потирая поясницу.

— Проснулась? — содобрительной улыбкой интересуется бабушка.

— Да, только зря я такуснула. Теперь голова раскалывается.

— А ты сходи на речку,освежись. Говорят, вода уже немного прогрелась, — рассказывает бабушка, поправляя на руках синиетканевые перчатки.

— А что, это идея!

— Я суп твой любимыйприготовила, с фрикадельками. Кушать не хочешь?

— Нет, спасибо, — бросаюуже на ходу и возвращаюсь обратно в комнату.

Снова заглядываю в свойчемодан и достаю оттуда один из своих купальников. Примеряю его и наблюдаю засобою в напольном зеркале. Оранжевая ткань хорошо села по фигуре, ничуть не севпосле прошлого лета. Этот цельный купальник был одним из моих любимчиков, ацвет так подходил к моим рыжим волосам. Надеваю сверху сарафан и, высунувшисьиз окна, интересуюсь у бабушки:

— Ба, а не помнишь, гдемоя плетеная соломенная шляпа с широкими полями и круг с насосом?

— В шкафу, в своейкомнате, посмотри. Кажется, я в прошлом году туда все сложила.

И правда. Нахожу все, чтохотела, и достаю. Надуваю огромный круг с изображением улыбающейся крысынасосом, изрядно запыхавшись. Справившись, приступаю к сбору пляжной сумки,которую также нашла в шкафу (кажется, это была мамина). Складываю туданебольшое покрывало, пушистое полотенце, солнцезащитный крем на всякий случай,книгу и телефон.

Выхожу из дома с кругомпод мышкой и с пляжной сумкой в другой руке на перевес.

— Долго не задерживайся, —наставляет меня бабушка, на что я, кивая, обещаю вернуться к ужину.

До речки нужно идтидобрых пятнадцать минут. По пути встречаю некоторых соседей, с которымиздороваюсь и получаю в ответ: «Какой невестой выросла!», — отчего заливаюсьрумянцем. Иду по пыльной тропинке и напеваю себе под нос разные треки.

Практически дохожу допункта назначения, но останавливаюсь на месте, замерев с одной ногой в воздухе.Средь высоких стеблей травы и деревьев необычайно красиво светит солнце наярко-голубом небе в обрамлении пушистых облаков, и его лучи золотыми бликамииграют на водной глади. Достаю из сумки телефон и включаю камеру, чтобызапечатлеть этот момент. Подбираю правильный угол, фокус, ловлю свет — и спустяминуты три получаю несколько ярких и поистине прекрасных фотографий, прям из«Пинтереста». Не убирая телефон, продолжаю путь и размещаюсь на одном небольшомпустынном пляже. Сбрасываю с себя сарафан, шляпу и с разбегу ныряю в воду. Водаодаривает приятной прохладой, смывая дневную вялость и тяжесть в голове. Спустяминут десять беспорядочного плавания и ныряний возвращаюсь на берег, чтобывзять круг и поплавать уже в нем. Заплываю на середину заводи, подставляю лицотеплому солнцу и блаженно прикрываю глаза. Как же здесь хорошо. Полноеуединение с природой. Только пение птиц, шелест листьев на ветру и ленивыйплеск волн.

Выхожу из воды ипринимаюсь вытирать тело и волосы махровым полотенцем. Несмотря на то, что мнепорой было лень подолгу возиться с укладкой своих кудрей, плавала я всегда сголовой, не боясь их намочить. Стелю покрывало и присаживаюсь под прямымилучами, чтобы обсохнуть, и беру в руки повесть «Гранатовый браслет» Куприна.

Время летит незаметно.Прочитав несколько глав, решаю лечь и немного позагорать. Солнце уже не такоежаркое — точно не сгорю.

Возвращалась я домой, каки обещала бабушке, к ужину. За это время я успела чертовски проголодаться.Бабуля, пока меня не было, приготовила картофельное пюре с тефтелями и салат изсвежих помидоров с лучком. Уплетаю все за обе щеки и запиваю домашним холоднымкомпотом из клубники, не забыв поблагодарить бабушку Зою за столь вкусный ужин.

Вечер наш проходитспокойно. С бабушкой мы устроились смотреть телевизор. Из многочисленныхканалов нашли какую-то современную комедию. Затем я позвонила маме, рассказала,как прошел мой день, и, конечно, поинтересовалась, как у них дела. Потомбабушке позвонил дед. Дедушка Коля работал за границей. Он часто бывал в разъездах,поэтому виделись мы с ним редко.

Поговорив по видеосвязи ис дедушкой, направляюсь наконец на водные процедуры. Волосы после речной водыподсохли и выглядели как пакля. Поэтому пришлось смываю весь этот ужас под теплымиструями душа.

Выхожу из ванной, уступивбабушке место, и желаю ей спокойной ночи, на что она отвечает мне взаимностью ицелует в щеку.

Перед сном открываю окнона проветривание, впуская в комнату свежий воздух, наполненный ароматом влажнойземли после бабушкиного полива цветов, и замечаю свет в соседнем доме. Странно…Еще два года назад там никто не жил. Дом пустовал года три или четыре, послетого как оттуда съехала молодая пара. Сейчас наблюдаю, что участок заметнопреобразился: ровный газон, шезлонги, накрытый тентом огромный круглый бассейн.И это только то, что я смогла увидеть из-за невысокого забора (в поселке никтоособо не мастерил высокие ограды, территория была закрытой, и проехать на нееможно было только своим или по приглашению, поэтому никто из местных небеспокоился о безопасности). «Нужно завтра у бабули поинтересоваться, кто тамтеперь живет», — мелькает у меня в голове.

Ныряю в свою чистую исвежую постель, обнимаю плюшевого мишку и, блаженно закрыв глаза, проваливаюсьв сон.

Глава 6

Утромменя будят сладковатые ароматы, пробирающиеся с кухни сквозь приоткрытую дверь.Кажется, это ватрушки — бабушкины, с той самой творожной начинкой, от которойпо всему дому разливается уют. Нехотя переворачиваюсь на другой бок и позволяюсебе поваляться еще минуты три, уткнувшись лицом в теплую подушку и наслаждаясьпоследними мгновениями утренней дремы. За окном — сероватое марево; солнце,словно стесняясь, спряталось за плотной завесой облаков, и по прогнозу обещаловыглянуть только к вечеру.

Потягиваясь, босыминогами касаюсь прохладного, гладкого пола и бреду в ванную. Умываюсь холоднойводой, которая бодрит и смывает остатки сна, чищу зубы, ощущая сладкий привкускокоса, а затем переодеваюсь — пижама летит на спинку кровати, уступая местолюбимой футболке с выцветшим от многочисленных стирок принтом и удобным,потертым на коленях шортам.

— Доброе утро, солнышко,— приветствует меня бабушка, ловко раскатывая тесто и выкладывая на противеньновую порцию булочек. Первая партия уже красовалась на столе — румяные ватрушкис золотистой корочкой, от которых так и тянуло сладким, ванильным паром.

— Доброе утро, — зеваю я,прикрыв рот ладонью. — Только вот твое солнышко встало, а настоящее —спряталось за облаками, — подмечаю я, опускаясь на угловой диванчик салатовогооттенка.

— Ничего, не целыми дняминапролет ему светить, — бабушка присыпает тесто сахарной пудрой, и в воздухеповисает сладкая пыль. — Для цветов это порой вредно, как и людям. Ты хоть незабывай мазаться солнцезащитным кремом, Лиз. А то будут пигментные пятна.

— Хорошо, — вздыхаю я, ужеотламывая кусочек ватрушки. Творожная начинка тает во рту, нежная, сладкая, седва уловимой кислинкой. — Только от веснушек я все равно никуда не денусь.Каждое лето они тут как тут.

Да, каждое лето япревращалась в ту самую «рыжую конопатую». Благо, веснушки щадили меня —рассыпались лишь по переносице и скулам, будто кто-то аккуратно тронул ихкисточкой, окунув в золотистую краску. Они появлялись с первыми жаркимиденьками, становились ярче в июльский зной, а потом, когда осень забиралатепло, потихоньку бледнели, словно уходя в спячку до следующего года.

Отправив в духовку вторуюпартию ватрушек, бабушка заваривает в моей любимой кружке-коте чай, а себеварит ароматный кофе в самой настоящей турке — той самой, что когда-то привезиз Турции дедушка.

Пока мы с аппетитомпоедаем еще теплые, буквально тающие во рту ватрушки, запивая их горячиминапитками, я вызываюсь помочь бабушке с мытьем посуды, а после решаю занятьсясвоими вещами.

До обеда разбираючемодан: аккуратно вешаю одежду в шкаф, раскладываю косметику по органайзерамна столе. Последним штрихом ставлю свое любимое зеркало — в виде круглогорозового цветка с миленьким бантиком сбоку. Затем решаю перебрать вещи, которыебабушка бережно сложила в верхних ящиках шкафа. Мы часто привозили сюда что-то издома, а потом благополучно забывали.

Среди старых маек, шорт иджинсов нахожу папину футболку с принтом группы «Король и Шут». Два года назадон ездил в Санкт-Петербург по работе и, заглянув в рокерский магазин, неудержался и купил ее. Группа была одной из его любимых в молодости, и он частовключал их песни, когда мы ехали в машине.

Аккуратно перекладываюфутболку к своим вещам, пообещав себе, что буду ее носить (я всегда обожалавещи на несколько размеров больше — в два, а то и в три раза просторнее, чемнужно. И эта футболка оказалась именно такой).

В обед бабушкаразогревает мне вчерашний суп, который я так и не попробовала. А посленаправляюсь вновь в свою комнату, чтобы дочитать повесть Куприна. Но меняпостоянно и безжалостно отвлекала Еся, присылая все новые и новые фотографиисвоих образов для предстоящей поездки и интересуясь моим мнением.

ЕСЯ:Прости меня, дуру такую. Это ведь я виновата с той чертовой фоткой, которуюСтасу отправила. Если бы не она, то и на вечеринку бы не пошли и не было б всегоэтого *смайлик со слезами на глазах*

ЛИЗА:Ты чего, с дубу рухнула? Не вини себя. Я в безопасности. Тем более, что раноили поздно я все равно бы поехала к бабушке в поселок, после Грузии или смены.

Я все же рассказалаподруге о том, что мы могли с ней полететь в другую страну и отметить там мойдень рождения. После услышанного она вдвойне расстроилась, что все так вышло иона будет далеко от меня в такой значимый день. От самой поездки я тожеотказалась, уступив свою путевку родителям. После всей этой ситуации мой смелыйпорыв куда-то испарился. Скорее всего, встречу я свой восемнадцатый деньрождения в кругу родных, здесь, на свежем воздухе. Сейчас поистине, какникогда, мне хотелось побыть в уединенном месте, без всякой суеты. «Лучшезапасусь силами перед предстоящей встречей с племяшкой», — подумала я, — ведь впланах у меня было помогать Ксюше няньчить малышку.

После переписки сподругой бабушка позвала меня лепить домашние пельмени, на что я с радостьюсогласилась. С самого детства я обожала помогать маме или бабушке в этом деле,подставляя свой детский стульчик к кухонной тумбе. Пельмени — это единственное,что у меня хоть как-то получалось лепить из всей кулинарии, в то время как мамас бабушкой были если не гениальными, то великолепными мастерами своего дела.Даже Ксюше досталась эта способность, в отличие от меня.

— Лиз, проследи закастрюлей. Как только вода закипит и пельмени всплывут, ты сразу прикрути газна минимум, а я пока пойду полью цветы на улице, — просит бабушка, уженамереваясь снять фартук.

— А может, я полью? —жалобно прошу я, соединяя в молящем жесте руки, испачканные в муке. — Ты жезнаешь, как я готовлю.

— Я смотрю, мама так тебяи не научила следить хоть за кипящей кастрюлей, — вздыхает бабушка и качаетголовой. — Хорошо, я сама пригляжу за нашим ужином, а ты иди. Знаешь ведь, гдестоит лейка?

Киваю головой, мою руки,снимаю с себя кухонный фартук и направляюсь на улицу, навстречу прохладномувлажному воздуху.

Выхожу во двор, достаю изсарая большую металлическую лейку и наполняю ее водой из крана. Кран этотустановил дедушка, когда толькопереехал; он подключил его к старому колодцу, которым прежний хозяин непользовался.

Поднимаю тяжеленнуюлейку, доверху наполненную водой, и несу ее в обеих руках, сгорбившись, кбабушкиным клумбам, что расположились на переднем дворе вдоль невысокогодеревянного забора.

Ставлю лейку на землю,освобождая руки от тяжести, и принимаюсь наклонять ее в сторону кустов, чтобыхоть немного воды вылилось и я смогла поднять ее снова.

С первой лейкойпокончено, возвращаюсь к крану и набираю еще одну. Таких ходок я делаю еще две,по большей части из-за своей неуклюжести, то и дело разливая воду мимо клумб,прямо на газон. «Но что я могу поделать, если лейка очень тяжелая? —оправдываюсь я сама перед собой. — Хорошо, что окна кухни выходят на другуюсторону, и бабушка не видит этого кошмара». Все же я не огородник, а типичноеквартирное растение.

Принимаюсь поливатьпоследние кусты роз, как вдруг слышу резкий звук захлопывающейся двери, которыйдоносится с соседнего участка. Поднимаю глаза на источник шума и вижу, как поступенькам с террасы спускается парень. Он с трудом удерживает в руках целуюстопку: сборники, тетради, книги и ноутбук, зажатый под мышкой. Пареньнаправляется к зоне, где расположились складные шезлонги и кофейный столик,устраивается в одном из них и начинает распределять все свое богатство настоле, поправляя прямыми сверху и немного скругленными снизу очки в чернойоправе.

Наблюдаю за ним с минуту,параллельно заливая бедный куст водой, и как только я хочу чуть выше поднятьсяна носочки, чтобы заглянуть за забор, — подскальзываюсь на той самой луже, чтосама же и сделала. Лейка с оглушительным лязгом летит и бьется о забор, а япадаю задом прямо в клумбу с розами, выкрикнув не самое приличное ругательство.Пару секунд уходит на осознание случившегося, и я уже вскакиваю на ноги,осматривая последствия. Ноги и задница в мокрой грязи, руки и коленкаисцарапаны о шипы, копчик ноет, но самое главное — я сломала половину кустакрасных роз. Три одинокие ветки лежали в стоячей грязной воде, примятые моимвесом.

Какой позор! «Только быэтот парень не увидел это фиаско», — мелькает у меня в голове паническая мысль.

Направляюсь в дом, дажене глянув в сторону соседа. Засмотрелась, называется. По пути оставляю на полугрязные следы, а с шорт неприятно капает мутная вода. Ну точно Фиона, угодившаяв болото, которое сама же и создала.

Бабушка выходит на шум,доносящийся из прихожей, и видит свою «принцессу» во всей красе.

— Божечки, Лиза, ты чтотам делала? — ахает бабушка, прикрывая рот рукой.

— Бабуль, ты только необижайся, но я твой куст немного… повредила, — вжимаю голову в плечи инатягиваю молящую улыбку.

— Да бог с ним, с темкустом! Ты вся как поросенок, еще и кровь течет!

Смотрю на свою ногу.Действительно, а я и не заметила. По ноге, чуть ниже коленки, стекала одинокаяструйка алой крови, а на руках саднили открытые ссадины.

Бабушка командует идтимне прямиком в душ, а сама хватается за швабру, чтобы отмыть пол от грязныхследов.

Направляюсь в душ,скидываю всю одежду в таз для дальнейшей стирки и забираюсь в ванну, подставляятело под теплые струи, словно пытаясь смыть не только грязь, но и чувствожуткого стыда.

Минут через пятнадцать,уже более-менее чистая, выплываю из ванной и, немного прихрамывая, иду в своюкомнату — рана на коленке оказалась глубже, чем я думала, и неприятнопульсировала. Скидываю с себя полотенце и натягиваю чистое белье и папинуфутболку, ту самую, что нашла утром. Бабушка стучится в дверь и проходит вглубькомнаты с аптечкой в руках.

— Ох, горе ты моелуковое, — причитает бабуля, обрабатывая мои раны и аккуратно на них дуя.

Перекись с йодомнеприятно щиплют, но я стискиваю зубы и героически терплю.

— Квартирный ты человек,Елизавета. Тебе только там и жить, какие тебе частные дома. Ты даже на клумбе сцветами нашла приключения на свою… пятую точку, — вздыхает бабушка, и в уголкахее глаз собираются смешинки.

Несмотря на то, что явроде бы уже взрослая, с самого детства я постоянно находила подобныеприключения. Я и правда бываю неуклюжей и могу упасть на ровном месте, а вдетстве, когда каталась на велосипеде, мои коленки и локти не успевализаживать. Все лето и даже часть сентября я ходила с вечными пластырями, запаскоторых у нас дома и у бабушки был всегда. Вот и сейчас, прям как в детстве,буду расхаживать с теми же бактерицидными пластырями.

Заклеив последнюю рану,бабушка принимается складывать все баночки обратно в аптечку и забирает мусорот упаковок.

Осматриваю ее старания иосторожно касаюсь коленки, которая все еще ноет.

Бабушка выходит изкомнаты, а я намереваюсь встать, чтобы снять мокрое полотенце с головы инаконец расчесать свои непослушные волосы.

«Надо Еське отправитьфотку, как я провожу свой второй день тут», — думаю про себя и начинаю шаритьглазами по комнате в поисках телефона.

Где же я его положила?..А, точно, на кухне! Последний раз я оставляла его там, когда помогала бабушке слепкой пельменей.

Иду в сторону кухни и,проходя мимо прихожей, слышу настойчивый стук в дверь.

— Кого это принесло? —удивленно бормочу я себе под нос.

Останавливаюсь и, нераздумывая, дергаю за ручку, открывая дверь.

— Добрый день! Можно ЗоюСтепановну?

Передо мной возвышалсятот самый парень, за которым я подсматривала еще полчаса назад. Серьезный вид,холодные голубые глаза (уже без очков), темно-русые волосы и руки в карманах.Все в нем выдавало какую-то величественность и благородство, с ноткойнадменности. Он был в той же белой футболке-поло и шортах песочного цвета.Чистый, опрятный… А я — с влажными, взъерошенными волосами, в пластырях наколенке и руках, в длинной черной футболке, что еле прикрывала мои ягодицы(если б я знала, что он припрется, надела бы что-то посолиднее; я ведьрассчитывала, что меня, кроме бабушки, никто не увидит).

— Эм, Зою Степановну? —теряюсь я, чувствуя, как по коленкам бегут мурашки.

— Да, — коротко отвечаетпарень и прочищает горло.

Вижу, как двигается егокадык, и невольно замираю на секунду.

«Лиза, черт тебя побери,ты что творишь?» — проносится в голове.

— А, бабушку позвать, —собираю мысли в кучу и натягиваю подобие улыбки, поднимая глаза на егоневозмутимое лицо. — Бабуль! — кричу я через плечо, все еще вцепившись вдверную ручку.

— Да, солнышко? — отзываетсябабушка, выглядывая с кухни.

— К тебе пришли.

Бабушка направляется кнам, на ходу вытирая влажные руки о вафельное светлое полотенце.

— А-а-а, Ратмирушка,здравствуй! — приветствует своего гостя бабуля, одаривая его сияющей улыбкой.

Ратмирушка?

— Здравствуйте, ЗояСтепановна. Меня мама попросила забрать у вас букет, — отвечает парень, и яподмечаю, какой у него ровный, приятный баритон.

— Да, конечно, сейчаспринесу, — подхватывает бабуля и стремительно направляется в гостиную.

Стою, переминаясь с ноги наногу, и чувствую, как нарастает неловкость. Молчим с парнем с полминуты.Устремляю взгляд куда угодно — на дверной косяк, на край своей футболки, нааккуратно выстроенную обувь, с левой стороны — только не на него. А кудасмотрит он — без понятия. И ладно бы ушла туда, куда направлялась, так нет же,стою как вкопанная, с мокрой головой, с которой капает вода, точно снесчастного котенка.

Бабушка возвращается согромным воздушным букетом из белых роз и гипсофил.

— Вот, держи, —протягивает она букет парню.