Цена имени

Раздумья прервал резкий стук в дверь. Виктор вздрогнул, подскочив на стуле, сердце забилось с удвоенной силой. В последнее время каждый громкий звук отзывался в теле испугом – нервы были на пределе. Смахнув выступивший со лба пот, он с опаской выглянул в окно. На крыльце стояли две пожилые соседки – миссис Дженкинс и миссис Этель, решительно стучавшие в дверь.

«Опять будут причитать о нестриженом газоне… Мол, портит вид квартала», – раздраженная мысль исказила его лицо недовольной гримасой.

Одна из женщин, не дождавшись, прокричала прямо в дверь:

– Виктор, открывай! Мы знаем, что ты дома!

Глубоко вздохнув, Виктор осторожно положил младенца рядом с братом и нехотя вернулся к двери. Если не открыть – две хрупкие старушки, казалось, готовы были снести ее с петель. Он уже набрался слов для пререканий, когда услышал то, чего никак не ожидал: щелчок в замочной скважине.

Дверь распахнулась.

– Мы пришли помочь, – сообщила миссис Этель с такой решимостью, будто это был ее собственный дом. Не дожидаясь приглашения, она зашагала на кухню. – Ясно как божий день, ты не справляешься один.

Виктор остолбенел. Он молча открывал и закрывал рот, не в силах поверить в происходящее.

– Как вы вошли? – наконец выдавил он, ошарашенно глядя на вторженцев. Раздражение быстро сменилось чистым недоумением.

– Ты думаешь, что старые и глупые – это одно и то же? – не унималась миссис Этель, уже деловито собирая по кухне обертки. – Будто никто бы не догадался, что ты хранишь запасной ключ под горшком! – закатив глаза, добавила она с укоризненной насмешкой. – Парень, да если бы я была вором, ты бы давно остался без сбережений.

Виктор лишь опустил глаза, не найдя возражений. Спорить было бессмысленно – она была права. Да и, признаться, это было именно то, о чем он молился последние дни.

Соседки, как по заранее оговоренному плану, сразу же распределили между собой заботы: одна взялась за уборку, другая – за детей. Виктор был искренне благодарен, что они не жалели его и не кормили нравоучениями, а просто помогли ему, не ожидая ничего взамен.

– Ты должен есть, иначе свалишься с ног, – строго заметила миссис Дженкинс, поставив перед ним глубокую тарелку горячего супа, который она принесла с собой. С собой они принесли еще множество других кастрюль – домашняя еда с запасом на несколько дней.

У Виктора давно не было ни минуты тишины, чтобы остановиться и все обмозговать. Но сейчас, наблюдая, как две пожилые женщины кружились по дому, мысли одна за другой неслись в голове – как табун диких лошадей. Он едва успевал ловить суть. И вдруг – озарение. Дом. Продать дом.

Раньше такая мысль казалась святотатством. Этот просторный, светлый, почти новый дом в хорошем районе. Они выбирали его с Линдой вдвоем. Каждый уголок хранил ее запах, голос – и каждый причинял ему невыносимую жгучую боль в ребрах. От нее становилось трудно дышать, и тогда он машинально мотал головой или жмурился, будто это могло прогнать воспоминание.

Но сегодня впервые боль отступила – не навсегда, нет, – а просто дала место другой мысли: «А может, начать сначала? Купить небольшую квартирку на окраине Омахи. Немного сэкономить, но растить детей, не думая о деньгах хотя бы пару лет. Да, придется затянуть пояса, но разве есть выбор?».

Вечером, когда добрые женщины разошлись по домам, а дети, наконец, уснули, Виктор остался наедине с портретом покойной жены. Ее лицо, сияющее радостью, будто говорило: она верит в него – и в то, что все обязательно будет хорошо. Мысли о переезде дарили надежду начать все заново. Пугало лишь предстоящее расставание с соседками-самаритянками. Но он уговаривал себя: помощники найдутся и там. Ведь не только богатые люди способны на доброту к ближнему, в конце-то концов.

***

Как бы Виктор ни убегал от одиночества, уводя сыновей в долгие прогулки и составляя бесконечные списки покупок, оно все равно настигло его. Подкрадывалось сзади и упиралось в затылок, дыша прямо в спину. От этого холодного дыхания по коже пробегали мурашки, и волосы на руках вставали дыбом.

Жизнь в маленькой квартирке оказалась далека от тех надежд, что рисовал себе молодой отец. Никакой радужности. Он уже не замечал облупившуюся по углам штукатурку и вечно протекающий кран, который он клялся починить уже месяц. Еще пару лет назад это казалось позором для любого мужчины. Сейчас же приоритеты сместились.

Вывешенное на улицу свежевыстиранное белье моментально пропитывалось запахами соседских трапез. «Что вообще может так пахнуть?» – всякий раз удивлялся Виктор, проветривая комнату малышей. Небольшой домишко поражал многонациональностью своих обитателей. И хотя Виктор сам был мигрантом, другие жители, тоже сбежавшие от проблем на родине, вызывали у него раздражение. Причиной тому стали несбывшиеся ожидания: он надеялся на соседскую взаимопомощь, но быстро понял – здесь все иначе.

Резкий контраст с прежним районом, где женщины, вне зависимости от возраста, считали делом жизни сохранить семейный очаг, лишь подчеркивал его разочарование.

У каждой семьи здесь были свои трудности: женщины работали наравне с мужчинами – а то и больше, дети нередко росли впятером в одной комнатушке без окна, а мужчины вкалывали на сельскохозяйственных угодьях за городом.

Ни их фоне Виктор казался белой вороной: какой нормальный мужчина бросает работу, чтобы сидеть с детьми? За спиной его называли белоручкой, якобы не привык пахать, как вол. Пару раз он слышал подобные замечания лично, но ему было плевать. Главной целью его нынешнего существования было, чтобы дети выросли в родительской любви.

Осталось продержаться хотя бы до начальной школы. А дальше – все пойдет своим чередом.

Постепенно Виктор становился таким же, каким был до знакомства с супругой: нотки педантичности и следы военного воспитания снова дали о себе знать. Ежедневная рутина превратилась в нерушимый ритуал: пробуждение от похлопываний маленьких ладошек по сонному лицу, усаживание мальчишек на горшки, завтрак – и все по накатанному.

Любое отклонение от плана вызывало раздражение: он тут же пытался вернуться в выверенную годами колею бытового круговорота. В этом он напоминал свою мать, закаленную тяжелыми условиями, хотя стремился подражать отцу.

Одно радовало: мальчики росли смышлеными. Уже к трем годам сами могли объяснить папе, чего хотят. Это здорово облегчало жизнь – бесконечная канитель с угадыванием причины очередной вечерней истерики уже начинала сводить с ума.

Однако один эпизод выбивался из устоявшегося распорядка дня молодого отца: после отбоя, вместо привычного чтения при свете прикроватной лампы, все чаще появлялся стакан виски со льдом. Виктор старался ограничиваться малым, но иногда ситуация выходила из-под контроля – к семи утра мальчишки находили отца с головой, лежащей прямо на кухонном столе. Это приводило их в восторг:

– Неужели такой большой дядя может не знать, где его кровать?

Виктору смешно не было. Но и зазрения совести он не испытывал: на его месте любой другой бы сдал детей на попечение няни. Однако принципы – Линда бы этого не одобрила. Тем более, малыши уже были лишены того, что должно было быть естественным: мамы.

Все же одна деталь отравляла его существование – особенно по вечерам, когда количество выпитого переваливало за третий бокал дешевого виски. Наутро Виктору было стыдно – до тошноты, до отвращения к собственному отражению. Но одурманенному тоской и алкоголем мозгу не прикажешь: из глубин подсознания выползала одна-единственная порочная мысль.

Она пробиралась наружу, расталкивая здравый смысл, совесть и мораль, как мачете рассекает густые лианы в непроходимых джунглях. Она неизменно каждый раз всплывала на поверхность. Ничто не могло ее остановить.

Иногда он просто стоял над детской кроваткой, молча глядя на сыновей. Они были так похожи на нее. Те же черные, мягкие кудри, рассыпавшиеся на подушке. Те же, как смоль, черные глаза – даже во сне казалось, что они пристально смотрят на него. От отца им досталась только светлая, легко краснеющая кожа. Все остальное было от Линды.

Когда он допивал остатки дурнопахнущей жидкости из бокала, он уходил спать. На трезвую голову Виктор ясно понимал: в его тяжелой судьбе никто не виноват. Особенно – это маленькое существо. Он был плодом их любви, и Виктор обязан защищать его ценой даже собственной жизни.

Но стоило выпить лишнего – и мрачное альтер эго возвращалось, как по расписанию. Затуманенный скорбью мозг активно искал виновных, чтобы освободить свою душу от тяжести вины.

***

В вихре проблем, что закружил Виктора с головой, месяцы пролетали незаметно, сливаясь друг с другом, как мутная река, уносящая все на своем пути. Жизнь со строгим распорядком становилась все больше похожей на армейскую службу – один день не отличался от другого. И все же отцовство время от времени подкидывало сюрпризы в топку их будней, словно сухие бревна в пламя.

Какими бы крепкими ни были мальчишки, ветрянка – опасный противник, от которого не спрячешься. Виктор с честью выдержал и это испытание. Но вот с нарастающей, всепоглощающей тоской справиться так и не смог. С каждым днем он все глубже уходил в себя, становясь холоднее и колючее.

Чтобы не кривить душой, следует признать: он все же предпринимал попытки раздуть тлеющий уголек в своей душе. Оставив соседке-мексиканке полтора доллара, он отвел к ней сыновей – вечер обещал быть насыщенным. Виктор давно заприметил одну женщину, раскладывающую продукты в овощной лавке. Долго ходил вокруг да около, но, наконец, собрался с силами и пригласил ее на свидание.

Он решил надеть свою лучшую рубашку – яркую, с короткими рукавами и мелким абстрактным принтом. Глажена она была, мягко говоря, неважно, но выглядел он в ней куда лучше, чем обычно.

Только подойдя к ее дому, Виктор уставился в окно квартиры молодой женщины. Даже с улицы было видно: денег в этом доме водились мало. Но несмотря на это, из окна будто исходила тонкая, едва уловимая аура женственности – теплоты и скромной нежности.

Сьюзи выглянула наружу, и ее прямые волосы вдруг показались Виктору кудрявыми, а сама она – будто бы сразу сбросила десяток килограммов. И тогда его словно ударило: «Это же Линда!»

Он быстро потер глаза и посмотрел снова. В окне все так же стояла продавщица из овощной лавки.

– Сьюзи! – сложа руки рупором, крикнул он. – Сьюзи!

– Не ори, кто-нибудь услышит, – шикнула она, жестом приглашая его зайти.

– У меня срочные дела. В другой раз, ладно? Без обид, – не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь.

Как только Виктор скрылся за первым углом, он замедлил шаг – здесь женщина уже не могла его увидеть. Он медленно брел по асфальту, стараясь как можно дольше удержать в памяти образ, что мелькнул в том окне.

Но времени на размышления и тоску не оставалось – завтра предстояло особенное событие.

***

Новый день радовал жителей Омахи бархатной погодой. Солнце еще не утратило своей щедрости, заливая улицы золотым светом, но в воздухе уже витало ощущение, что осень постепенно готовится стать хозяйкой положения. На задворках города, где начинались бескрайние поля Небраски, наливалась кукуруза. Ветер доносил аромат теплой земли и скошенной травы.

Этот день стал решающим для Виктора: сегодня его бойцам исполнилось шесть лет. А это означало, что с самого утра молодой отец поспешил в здание начальной школы, чтобы записать близнецов на занятия – и хотя бы частично переложить ответственность за них на кого-то еще.

– А где вы были раньше, мистер Бикович? – Женщина средних лет в строгом коричневом платье подняла глаза поверх очков. – Послезавтра первый учебный день.

Виктору пришлось надавить на жалость. Выслушав уже заученную им историю о тяжелой судьбе молодого вдовца, учительница растрогалась и передала ему документы для оформления мальчиков.

– Ждем вас первого сентября в 8:15 утра во дворе школы. – Одарив его теплой улыбкой, она вписала два имени в список класса идеальным, почти каллиграфическим почерком, повторяя вслух шепотом. – Александр и Максим Бикович.

Ручка скользнула под их именами, проводя аккуратную черту. Набор закрыт.

Только выйдя за двери, Виктор остановился – в руках он сжимал список школьных покупок для мальчишек. Форма, канцелярия, учебники… Все это стоило денег, а кошелек уже совсем прохудился.

«Придется тронуть заначку на черный день… Ничего, на следующей неделе два собеседования».

Поиска новой работы он не боялся – профессионализм не растерял. Порой подрабатывал, чертя схемы вместо бывших коллег-дилетантов, которые до сих пор просиживали штаны в офисе, гордо называя себя инженерами.

– Занятия начинаются послезавтра, парень, – пробормотал старый уборщик, подталкивая Виктора метлой. – Не мешай мне работать, ну-ка, шевелись!

Глава 4

Небо поспешно переоделось в вечерний наряд, будто опаздывало на важный прием. Еще бы! Промотавшись весь день, отец двух первоклашек вбежал в дом и с грохотом поставил тяжелые пакеты на стол. Мальчишки тут же набросились на покупки, распотрошив содержимое за секунду. Лишь в последний момент он успел выхватить из бумажного пакета бутылку виски и поставить ее на столешницу за спиной. Дети даже не обратили внимание – этот отцовский жест уже давно стал для них привычным.

Опомнившись, Виктор велел ребятам закрыться в своей комнате. Он достал из холодильника заранее приготовленный торт, воткнул две свечи подальше друг от друга и чиркнул зажигалкой. Мягкие тени забегали по стенам кухни, и обстановка вдруг стала такой домашней, будто сама ночь решила приподнять занавес, уступив место этому уединенному мгновению. Это могло бы растопить даже промерзшую каменную глыбу – но сердце Виктора оставалось непоколебимым. Тридцатое августа еще ни разу не приносило ему радости, хотя он старательно скрывал это от детей. Ведь сегодня был не только их день рождения, но и преддверие годовщины самого болезненного события в его жизни – смерти любимой жены.

Однако Виктор дал себе строгий указ: дети не должны разделять его скорбь и ощущать ту боль, которую испытывал сам. Особенно в их день, о котором малыши начинали мечтать уже через неделю после предыдущего празднования.

Торт был съеден до последней крошки, свечи погашены, а мальчишки валились с ног от эмоционального перевозбуждения после дискотеки, которую Виктор устраивал для них каждый год. Он хотел привить парням хороший вкус к музыке, поэтому в этот раз они скакали под дебютный альбом Элвиса Пресли.

Уложив сыновей в постель, Виктор выждал, пока затихнут последние шепотки и смешки. Затем достал бутылку и сел за стол, устремив пустой взгляд перед собой. Весь вечер он ждал этот момент – шанс побыть наедине с собственными мыслями. Но, к его удивлению, тишина их маленькой обители начала давить на виски, словно череп оказался под прессом. Одиночество, долгие годы бывшее его верным спутником, стало невыносимым.

Остатки праздника – смятые салфетки, коробка из-под торта и крошки на полу – вдруг вызвали в нем прилив раздражения. Хотелось уйти, сбежать от звука собственного сердцебиения, которое казалось слишком громким и сводящим с ума.

На цыпочках Виктор вышел из квартиры, повернув дверную ручку как никогда медленно. Страх разбудить детей заставлял его быть особенно осторожным. Оставив позади тепло кухни, он тихо закрыл дверь на ключ.

Ночь окутывала район безмолвием. В рабочих кварталах, подобно этому, в будние дни после полуночи на улицах царила тишина. Обычные люди не имели времени ни на что, кроме сна – уже через шесть часов с рассветом им снова нужно было выходить на смену.

Улицы казались пустынными, лишь изредка вдали мерцал свет фонаря. Звук шагов глухо отдавался в тишине, словно отскакивая от стен соседних домов. Взгляд Виктора был прикован к дороге впереди. Только Бог знал, что в этот момент носила его измученная душа. Осунувшаяся фигура казалась согнутой под тяжестью боли, что давно и неизменно сидела на его плечах.

Пройдя полтора километра, Виктор наконец заметил цель своей ночной прогулки – старый бар на углу, вывеска которого мерцала, словно задыхающийся светлячок. Раньше он никогда не заходил сюда, считая завсегдатаев заведения людьми без чести и достоинства, но сейчас репутация его мало волновала.

Помещение наполнял терпкий запах дешевого табака, крепкого спиртного и жареного мяса. Злачная обстановка не пугала – наоборот, этот бар был пристанищем, где можно было спрятаться от всего.

Он занял место у стойки, подперев лоб ладонью:

– Бурбон. Двойной.

Первый стакан исчез мгновенно, как вода, впитываемая сухой землей. Виктор хотел расплатиться и уйти домой, но, открыв кошелек, его взгляд упал на маленькую черно-белую фотографию – теплую улыбку жены. Снимок истрепался настолько, что мог порваться от одного только дыхания, но это была его самая ценная вещь, с которой он не хотел расставаться. Каждый год он аккуратно обклеивал его новым слоем скотча.

– Еще.

Бармен давно понял все без слов, не убирая стакан со стойки, даже когда Виктор вновь собирался уходить. Тот вглядывался в коричневую жидкость, будто она могла дать ответы на все его вопросы. В памяти всплывал ее смех – такой живой и звонкий. Руки – мягкие и нежные, способные развеять его колючесть одним касанием. И, конечно, голос – прекрасный даже тогда, когда она кричала на него, охваченная яростью.

После третьего стакана он уже не мог вспомнить ее живой. В голове безумной каруселью крутились обрывки – отвратительный писк лампы в больничном коридоре, от которого мурашки бежали по коже даже сейчас, и скрип лавки, на которой он сидел в ожидании новостей. Он пытался удержать в памяти ее умиротворенное лицо, но перед глазами вновь и вновь всплывало лишь осунувшееся лицо акушера скорой помощи.

– Она отдала свою жизнь из-за него. Из-за него, а не из-за меня. Из-за него, – он закрыл раскрасневшееся лицо ладонью, пытаясь скрыть слезы от окружающих.

– Еще раз, мистер? – Бармен наклонился ближе. – Я не расслышал.

– Еще.

Четвертая. Никогда прежде он не пил так много. С выдохом осушил бокал – горечь уже не ощущалась. На секунду боль отступила, но вернулась вновь – еще тяжелее, как валун.

– Еще.

Бармен, привыкший к таким просьбам, налил пятый. Руки уже не слушались: стакан дрогнул, бурбон пролился на брюки. Не сдаваясь, Виктор все же допил остатки, бормоча нечто несвязное. Может, ее имя. А может, что-то еще.

Где-то в зале кто-то смеялся. Казалось, он утонул – звуки доносились словно сквозь толщу воды, разделяющей его с остальным миром. Он больше часа безмолвно просидел, склонившись к стойке. Слезы высохли. Не могут же они литься вечно.

Никто не заметил, как Виктор встал и, пошатываясь, вышел в ночь, оставив на столе пару мятых купюр. Мигающая вывеска недолго освещала его когда-то мужественный силуэт, направляющийся в сторону дома.

Около пяти минут он пытался попасть ключом в замочную скважину. Пройдя это испытание, наткнулся на следующее: стулья, разбросанные после празднования. В тишине раздался грохот. Виктор схватился за голову и замер, боясь даже дышать. Меньше всего сейчас хотелось объясняться перед детьми.

Выждав полминуты и не услышав реакции из спальни, он начал раздеваться. Движения были нетвердыми, мысли путались, и лишь одно оставалось неизменным – боль. Она сжимала сердце, как зверь, впившийся когтями в живую, пульсирующую плоть.

Скинув одежду до нижнего белья, он небрежно бросил ее в угол и, подобно безжизненному мешку, рухнул на стул. Что-то темное вновь начало подбираться к его сознанию – то самое, чего он так боялся и от чего всегда старался отгородиться. Даже если все произошло случайно, эта мысль не давала покоя. Сознание выворачивалось наизнанку от чувства безысходности. Мысли упорно возвращались к одному: кто же виноват? Ведь не может быть, чтобы никто.

Голова пульсировала, будто изнутри что-то било по вискам. Он стал шарить глазами по комнате в поисках стакана воды – и наткнулся на маленький силуэт в дверном проеме.

– Папа? – раздался из темноты растерянный голос.

Макс смотрел на него сонными глазами, полными тревоги.

– Иди спать. Что ты здесь делаешь? – раздраженно бросил Виктор.

Случилось то, чего он опасался больше всего. Ребенок не сдвинулся с места, боясь подойти ближе.

– Ты снова пил эту гадость, да, пап? – Макс теребил край длинной майки, пытаясь рассмотреть отца сквозь полумрак.

Слова застали Виктора врасплох. Он просто смотрел на сына, не зная, что сказать. Может быть, стоит улыбнуться, или, может, прогнать? Макс ведь все уже давно понял. Он не дурак.

– Это из-за мамы? Расскажешь, куда она ушла? – Наивный детский вопрос распластал Виктора, просто расплющил изнутри.

– Мы тоже по ней скучаем, пап…

Лучше бы он этого не говорил.

Обычно молчаливый отец наконец-то произнес вслух ту чернь, которая пускала в нем корни уже несколько лет.

– Мама умерла, Максим. Она больше никогда не вернется…

Трагедия могла бы остановиться. Но Виктор не смог сдержаться. Он схватил сын за плечи и произнес:

– Это не твоя вина. И не моя…

После короткой паузы случилось непоправимое:

– Она умерла из-за твоего брата.

Макс замер, словно окаменел. Его большие черные глаза налились слезами.

– Вы даже ее не вспомните, понимаешь?! – Виктор тряс его за плечи, не замечая, что сжимает слишком сильно. Ему было важно, чтобы сын услышал, понял и разделил. Он не мог принять, что все это – трагическая случайность. Не мог простить ни судьбу, ни себя, ни сына.

– Если бы ребенок был лишь один… – Его голос надломился. – Я бы не был вдовцом, а ты – сиротой.

Они замолчали.

Макс сжал кулачки и начал колотить Виктора по рукам, не веря в услышанное. Крупные, соленые слезы катились по щекам, падали отцу на ноги, приводя в чувства.

Виктор попытался удержать сына, но тот вырывался, бился в его руках, повторяя:

– Этого не может быть! Ты врешь! Зачем ты мне врешь?!

Когда детская истерика сошла на нет, маленькое тело обмякло в сильных отцовских руках. Между ними возникла новая связь – не кровная. Связь, о которой они никогда больше не смогут поговорить.

Детский взгляд потяжелел, стал взрослым – в нем отражалась тоска по той, кого он никогда не видел. Но была там и еще одна искра. Что-то новое и горькое.

Злоба.

Эта ночь навсегда перевернула жизнь трех обитателей дома, потому что, к общему несчастью, у сцены был зритель. Один маленький, застывший от ужаса зритель.

Алекс стоял за дверью, не шевелясь, вцепившись пальцами в косяк. Он ловил каждое отцовское слово. Взрослый человек мог бы прийти в ярость от несправедливости сказанного этой ночью, но не шестилетний мальчик.

Сознание Алекса перевернулось. Мир разлетелся. Отцовская скорбь, вина, проклятие – все это легло на его хрупкие детские плечи. Он тихо вернулся в постель, забрался с головой под одеяло. Не хотелось, чтобы его нашли. Каждый шаг Макса бил его розгами стыда. Чувство вины заполонило детскую голову, а губами он произносил одни и те же слова:

– Прости меня, мама…

Он шептал это до самого утра.

***

В этой нескончаемой беззвучной молитве наступило утро. Сквозь плохо задернутые шторы пробивался свет, ложась полосами на местами вздутый линолеум.

Алекс встал первым и тихо умылся, не включая свет. Дрожащими пальцами он причесал черные кудрявые локоны – те самые, что он унаследовали от матери, которую всю ночь безмолвно звал, снова и снова.

До подъема осталось чуть больше пяти минут. Алекс сидел на кровати, боясь шелохнуться. Он в ужасе прислушивался к каждому вдоху и выдоху брата, будто по ним можно было предсказать, что будет дальше. Пару раз он и вовсе думал сбежать. Просто выскочить за порог и бежать, пока хватит сил. Но понимал – ничем хорошим это не кончится.

Когда прозвенел будильник, Алекс почти сразу выскочил из комнаты и побежал на кухню – так и не найдя в себе смелости встретится с проблемой лицом к лицу.

На полу все еще валялись вещи отца. Алекс собрал и отнес все в шкаф: аккуратно сложил брюки и рубашку, пропахшие бурбоном, носки свернул в клубок. Затем он принялся готовить завтрак, хотя обычно этим занимался Виктор. Поставил чайник на плиту, чтобы сварить кофе, как любил отец. Достал две миски, затем открыл коробку с хлопьями, насыпал их и залил молоком.

Он только взялся за ложку, как на кухню вошел Макс. Он выглядел так, будто не сомкнул глаз всю ночь: растрепанные волосы, опухшие, красные глаза, серый, отрешенный вид. Сев напротив, он молча взял ложку и начал есть – быстро и жадно, даже не поблагодарив.

Алекс наблюдал за ним краешком глаза. Хотел было выдавить из себя жалобное «доброе утро», но в этот момент в кухню вошел отец.

– Привет, бойцы. – Тот потер глаза и начал засыпать кофе в большую чашку.

– Папа, я уже нагрел тебе воду и приготовил нам с Максом завтрак, – выпалил Алекс, будто отчитался перед командиром.