Цена имени

Однажды Алекс даже решился рассказать отцу о травле в школе. Он торопился домой сильнее обычного: у Виктора был выходной, и он надеялся застать его в хорошем настроении, чтобы попросить о помощи.

Но, войдя в квартиру, его надежды разбились на миллион маленьких кусочков.

В кресле у окна сидел отец. Тот самый – из тех дней, которых Алекс боялся больше всего. Щеки пунцовые, взгляд мутный, дыхание тяжелое.

Обстановка в такие дни была слишком гнетущей, чтобы откровенничать. Да и во все другие дни, если честно, была такой же.

Алекс остановился в дверях, коротко кивнул отцу в знак приветствия. Вместо того чтобы дать волю своим чувствам, он выдохнул и направился в комнату. Он понял: отец не поможет.

Но позже все резко изменилось. Одноклассники перешли черту.

Глава 8

Братья сидели за одной партой, как обычно, хотя Макс на днях демонстративно попросил учителя рассадить их. Затея не удалась – миссис Хендрикс проигнорировала просьбу, и теперь Алекс вновь молча переписывал с доски примеры, стараясь не привлекать внимания.

Он лишь краешком глаза следил за Максом, который взвинчено оборачивался и то хихикал, то перешептывался с кем-то на задних партах. Такое поведение уже не удивляло Алекса – он привык, что Макс всеми силами показывал, как ему неприятно сидеть рядом.

Когда учительница вышла из класса, воцарилась полная тишина – в отличие от привычного хаоса, который обычно сопровождал ее отсутствие. Казалось, даже ветер на улице затаил дыхание, предчувствуя что-то. Вот настолько было тихо. Весь класс будто знал: сейчас что-то должно произойти. Напряжение висело в воздухе, как готовящийся грянуть гром.

Вдруг на половину стола Алекса упал бумажный самолетик. Это тоже не удивило: за последнюю неделю он уже получил парочку подобных посланий от Майка, с грубостями вроде «сопливый тупица». Алекс просто комкал их и выбрасывал в урну, стараясь не обращать внимания.

Придурок Дэвис никогда не мог придумать ничего по-настоящему обидного, предпочитая физические издевательства – его единственное преимущество перед остальными. Но в этот раз он превзошел самого себя.

Первые несколько минут Алекс игнорировал очередной самолетик, лежащий на его столе. Но вскоре что-то прилетело прямо в спину – смятая, обслюнявленная бумажка из чьей-то ручки. Другого выбора не осталось – нужно было прочесть.

Рядом сидевший Макс едва сдерживал возбуждение, его глаза буквально прожигали самолетик. Его лицо озаряла широкая улыбка.

Алекс медленно развернул записку. Макс слегка наклонился, пытаясь заглянуть через плечо, чтобы увидеть, что же такого особенного придумал его недалекий друг. Глаза Алекса скользнули по строкам и, казалось, что сердце остановилось. Дыхание перехватило, голова закружилась. Все насмешки, толчки, косые взгляды и обиды словно собрались в один огромный ком, который теперь стоял у него в горле. Это была не просто записка – это было окончание всего.

Жгучие, предательские слезы навернулись на глаза Алекса. Он повернулся к брату, но к этому моменту Макс уже вырвал записку из его рук, жадно пытаясь узнать, что же придумали его приятели, раз Алекс оказался в таком состоянии.

«Иди пожалуйся мамочке, жалкая сиротка.»

Братья смотрели друг на друга. Внешне были совершенно одинаковы, но в этот момент между ними простирался океан различий, как между днем и ночью. Алекс смотрел пустыми глазами, из которых покатились крупные, соленые капли, губы дрожали.

Макс же был противоположностью: его рука сжала лист бумаги так сильно, что костяшки побелели. Ходящие ходуном желваки выдавали едва сдерживаемую ярость. В глазах горела злоба – такая, что, казалось, она способна была спалить школу дотла.

Повернув голову, он метнул бешеный взгляд на своих друзей, которые в этот раз задели не только Алекса, но и его собственное достоинство.

Взрыв эмоций вырвался наружу. Алекс не выдержал – он подскочил с места и, не обращая внимания на учительницу, которая несколько раз окликала его в коридоре, умчался прочь. Он бежал, не разбирая дороги, и вытирал слезы рукавом пиджака. Добравшись до медицинского пункта, он пожаловался на сильнейшую головную боль и попросил освободить от занятий. Изложив придуманную историю как на духу, Алекс смотрел на женщину красными от слез глазами.

– Ладно, дорогой, я отпущу тебя домой, – сказала она, заметив его бледное лицо. – Только пообещай, что ты отдохнешь и обязательно поговоришь с родителями, хорошо?

Алекс кивнул, рассматривая свои ботинки – он хотел только одного: поскорее уйти. Медсестра выписала записку для учителя и проводила его до выхода.

Алекс вышел из школы ровно со звонком, который объявил конец второго урока и начало длинной перемены. Мир вокруг обрушился на него волной – воздух стал тяжелым и плотным, будто звенел от напряжения. Школьный двор наполнился криками, смехом и хлопками мячей, но для Алекса эти звуки казались почти оглушающими.

Он направился к воротам, но внезапно его внимание привлекло движение за углом здания. Группа из порядка пятнадцати детей сбилась в кучу и стремительно двигалась в сторону заднего двора, оживленно перекрикиваясь. Некоторые шли очень быстро, чуть ли не бегом, толкая друг друга локтями. Старшие, напротив, двигались медленнее, лениво посмеиваясь.

Алекс остановился. Толпа шла так, будто в самом ее центре скрывалось что-то важное, хотя сам он не мог разглядеть, что же там. Его охватило тревожное предчувствие, ноги словно приросли к земле.

Но прежде чем Алекс успел что-нибудь сделать, из здания внезапно выбежала медсестра. Ее строгий голос мгновенно заглушил весь шум двора:

– Бикович!

С обеспокоенным лицом она поспешила к нему и крепко схватила Алекса за руку.

– Ты никуда не пойдешь один в таком состоянии. Я провожу тебя домой, – сказала медсестра твердо, но в ее тоне слышалась забота.

Алекс молчал. Ему хотелось остаться и узнать, что же происходит в той толпе, но выбора не было. Мягко, но непреклонно его тянули к школьным воротам.

Позади раздавались крики, но теперь они звучали глуше, как далекий гром, постепенно затихающий вдали. Алекс шел молча, чувствуя, как ладонь холодела в теплой руке медсестры. Ее решительность была для него спасательным кругом, но внутри все равно бушевали неуверенность и смятение.

***

Через полтора часа раздался звонок в дверь. Виктор поднялся, чтобы ее открыть, а Алекс осторожно выглянул из-за угла – в их доме редко бывали гости, и он не был готов к их появлению.

В дверном проеме стоял Макс. Его школьная форма была испачкана, рукав рубашки порван, лицо покрывали свежие следы от ударов. За ним стояла высокая женщина – миссис Хендрикс. Она выглядела раздраженной и усталой, но старательно сохраняла спокойный вид.

Брови Виктора поползли вверх, на лице напряглись жилы.

– Что происходит? – сурово спросил он.

– Нам нужно поговорить, мистер Бикович. – Миссис Хендрикс вошла в квартиру, не отпуская руки Макса, словно не замечая недовольство его отца. – Ваш сын участвовал в драке за школой. Он был зачинщиком.

– Что? – Отец оглядел Макса с головы до ног. – Это правда?

Тот молчал, опустив глаза в пол. Казалось, он отгородился от происходящего, и слова просто не проникали в его голову. Иначе Алекс не мог понять, как можно так спокойно переносить отцовскую ярость.

– Он отказывается объяснить мотивы, – продолжила учительница, бросив на Макса недовольный взгляд. – Но знаете, мистер Бикович, я думаю, что вы тоже во многом ответственны за эту ситуацию. Я вижу, как он себя ведет, и подозреваю, что в семье у вас не все так просто.

Миссис Хендрикс окинула жилище цепким взглядом, но, кажется, не заметила ничего из ряда вон выходящего. При характере Виктора дома всегда был порядок.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к выходу со словами:

– Я свяжусь с вами, мистер Бикович.

Как только дверь за ней закрылась, напряжение в комнате стало почти осязаемым. Виктор шагнул к Максу, схватив его за плечо.

– Ты что, совсем умом тронулся?! – Он пристально смотрел сыну в глаза. – В драку полез, а? И даже не можешь объяснить, зачем?!

Макс молчал. Его лицо оставалось таким же упрямым, как и минуту назад.

– Отвечай!

Однако терпения у Виктора не хватало надолго, особенно когда дело касалось детских «проказ». Он развернул сына и силой уложил лицом вниз на диван. Шлепки сыпались один за другим, и каждый из них вгонял в сердце Алекса шило. Макс же не издал ни звука.

Когда все кончилось, отец тяжело выдохнул, открыл пивную банку и скрылся в своей комнате, хлопнув дверью.

Макс медленно поднялся, не глядя на Алекса, и молча направился к детской. Его шаги звучали глухо, как удары сердца в гробовой тишине. Он прошел мимо Алекса, не заметив, как тот стоял, прижавшись к косяку, и лег на кровать, отвернувшись к стене. До самого утра он больше не вставал.

«Неужели это из-за меня», – полночи думал Алекс. —«Или те слова зацепили его больше?»

***

Утро после наказания выдалось на редкость тихим.

Отец семейства, как всегда перед работой, сидел на кухне с чашкой крепкого кофе и газетой. Он не произнес ни слова. В доме стояла такая гнетущая тишина, что каждый шелест переворачиваемых страниц звучал, будто треск веток в зимнем лесу.

Близнецы остались дома.

Макса отстранили от занятий на два дня. Его лицо все еще хранило следы вчерашней драки: рассеченная губа запеклась темным пятном, синяк на скуле начал менять цвет с лилового на грязно-желтый.

Алекс остался дома «по болезни». Медсестра настолько смутилась его вчерашним внешним видом, что велела отлежаться.

Они встали раньше обычного и либо бесцельно слонялись по квартире, либо делали домашнее задание наперед.

Тишину нарушил резкий стук в дверь – второй раз за два дня. Взгляд Виктора упал на старшего сына. До этого мирно сидевший на диване Макс резко подскочил и дернулся в сторону детской.

– Стоять! – грозный голос отца эхом разнесся по квартире.

Заподозрив неладное, он схватил Макса за руку и повел его к выходу, чтобы открыть дверь. Алекс же, чтобы не попасть под горячую руку, даже не шелохнулся, наблюдая со стороны. Макс извивался в руках отца, словно змея на раскаленной сковороде.

«Неужели он учудил что-то еще?» – пронеслось в голове Алекса. Поведение Макса тут же подтвердило его подозрения. Такое выражение лица он видел у него впервые: черные глаза стали огромными, как две монеты, и бегали по комнате, вновь и вновь возвращаясь в одну точку – детскую. Лицо налилось краской. Весь его вид кричал о тревоге, ужасе или, может, стыде?