Не верь, не бойся, не проси…

Артём открыл глаза и, всё ещё полусогнувшись, вышел наружу.

Затем последовал тщательный обыск. Его раздели догола, заставили присесть, нагнуться, раздвинуть ягодицы. Новобранцу всё это казалось невероятным унижением, но он понимал: за невыполнение требований сотрудников его тут же накажут — дубинками по спине. Нехитрое резиновое орудие имелось в руках у каждого охранника на приёме арестованных. Наконец повели по непривычно длинным коридорам — повороты сменялись глухими дверями, эхо шагов гулко отдавалось от стен. В специальной комнате выдали матрац, подушку, одеяло, тарелку, ложку, кружку. Вскоре Артём уже стоял перед одной из камер. По обе стороны широкого прохода виднелось множество дверей с глазками — обитых железом, с номерами, выведенными белой краской. Стены прохода были выкрашены в зелёный цвет, местами краска облупилась, обнажая штукатурку.

Прозвучала резкая команда конвойного:

— Руки за спину. Лицом к стене! —

Тяжёлая дверь со скрипом открылась.

— Заходи! — последовал приказ.

Дверь захлопнулась за спиной. Теперь Артём оказался один перед настороженным коллективом преступников, следивших за каждым его движением и словом в эти первые минуты знакомства.

— Здравствуйте, — негромко произнёс новенький.

— Привет, привет, — раздалось с первого яруса.

— Ты откуда такой красивый нарисовался? — донеслось со второго.

— Кто такой и по какой статье? — спросил паренёк за небольшим столиком справа от входа. — Может, ты подсадной?

Вопросы сыпались со всех сторон, словно град. Артём молча осмотрелся. Камера была рассчитана человек на восемь. Прямо — двухъярусный сплошной лежак, слева — туалет городского типа и кран для воды. Справа — небольшой дюралевый столик для еды, по обе стороны от него — две лавки. Вся «мебель» намертво вмурована в пол. Стены выкрашены такой же зелёной краской, что и коридоры. От кого‑то на воле подросток слышал, что подобный цвет успокаивает. «Может, по этой причине его здесь так любят?» — подумал новичок. Почерневший от времени, когда‑то белёный потолок. С него ярко светила лампа дневного света, отбрасывая резкие тени. В воздухе витал специфический запах, характерный только для камер СИЗО: сырость, пот, затхлость, едва уловимый запах хлора от недавней уборки и едкий след сигаретного дыма. «Общая жилая площадь… не более двенадцати квадратных метров», — вдруг всплыла в памяти фраза из какого‑то документа по обмену квартиры. Артём любил иногда перелистывать старые фотографии и бумаги…

С нар — так здесь называли места для сна — на новенького смотрели пять пар озорных глаз, таких же подростков, как и он сам.

— Я — Артём Павлов, из Кинешмы… Арестовали за разбой, — произнёс он.

— Ни фига себе! — присвистнул один из подростков. — К нам сам Соловей‑разбойник пожаловал!

— По утрам будешь будить свистом, — послышалось с верхней полки. — Или кукарекать?

— Ни кукарекать, ни свистеть я не буду, — насупился Павлов. — И стучать — тоже.

Видя, что места на нижних нарах заняты, он бросил выданное имущество на свободное место на втором ярусе. Внутренне приготовился к возможной атаке со стороны новых соседей…

Воцарилась недолгая тишина. Затем с нижних нар поднялся крепкий, довольно высокий подросток лет семнадцати, в простеньком чёрном спортивном костюме. Голова обрита наголо — впрочем, как и у остальных арестованных. На это Артём обратил внимание только сейчас. Сиделец погладил голову правой рукой и произнёс:

— Если вправду так, то — молодца. Меня Максом все зовут, — и протянул руку.

Напряжение сразу спало. Когда Артём, отвечая на вопрос нового знакомого, назвал имена своих знакомых, к нему стали подходить и другие ребята — протягивать руку для знакомства:

— Я этого знаю, — сказал Денис.

— И я, — добавил Виталий.

— Олег.

— Михаил.

Оказалось, из всех друзей Артёма они знали только Дениса Нещадимова. Видимо, слава о его бесстрашии бежала впереди него.

— А меня тоже обреют наголо? — осторожно спросил Павлов.

Мальчишки засмеялись, а Макс добродушно усмехнулся:

— Это по желанию, насильно бреют только в кино. Просто так удобнее — не надо заморачиваться с причёской, да и вши не заведутся. Мы сами друг друга бреем. Хочешь, и тебя обработаем?

— Да не сегодня, — ответил новенький. — Впечатлений и без этого с избытком.

— Ну, тогда давай познакомимся поближе, — предложил Макс. — Сам я из Вичуги, арестован за причинение тяжких телесных повреждений. В этой камере меня выбрали старшим. Остальные сидельцы — местные: Денис, Витек и Мишка сидят за кражи, а Олег — за наркоту. Все мы первоходы, неопытные, хотя я и крутился с авторитетными людьми. Меня удивило, что тебя самого земляки в лицо не знают. Ведь не Москва…

Артём спокойно ответил:

— Ну, вот сейчас пригляделся — Дениса и Мишку где‑то видел. А с Витьком, кажется, даже дрались…

— О, было дело — компания на компанию после танцев, — смущённо начал Виталий. Он‑то новенького признал сразу, но до этого не хотел обозначиться. — Нам тогда наваляли по полной. С Тёмой были такие головорезы — мама не горюй!

Все снова расхохотались, а Максим, дождавшись тишины, строго добавил:

— Здесь выяснять отношения не будем — в любом случае.

— Да я и не собирался, — поспешно ответил Витек. В памяти всплыли картины: Артём руками и ногами крушил его друзей, да и самому ему тогда досталось неслабо.

— Я тоже не собирался, — твёрдо сказал Павлов. — Подрались — и подрались. Бывает.

— Так и со мной ты дрался, — вдруг вспомнил Мишка. — Ты был, с какими‑то мелкими задирами, похожими лицом, а я — с другом Пашкой. Он боксёр и вырубил этих двоих, а ты его выхлестнул. И мне за компанию досталось.

Подростки опять засмеялись.

— Да ты реально драчун, — начал Максим, когда смех поутих. — Будем переделывать тебя в дрочуна. Точнее, сам переделаешься — посидишь тут…

В коридоре послышался скрип давно не смазанных колёс тележки. С лёгким щелчком открылся «кормяк» — так называли специальное окошко в двери. «Баландер» — такой же заключённый, который развозил еду, — на всякий случай произнёс:

— Ужин.

Мальчишки без спешки подошли к окошку со своими тарелками — за пшённой кашей и еле сладким чаем. Отоварившись, новые друзья стали доставать из сумок продукты из передач от родственников: конфеты, печенье, копчёную колбасу, масло. При этом щедро угостили Артёма, приправили кашу маслом и посыпали сахарным песком — так она стала гораздо вкуснее.

После ужина Павлов попросил конверт, ручку и бумагу. Он решил черкануть письмо отцу — самому родному человеку на свете, не считая, конечно, брата. В первом послании он не стал жаловаться на судьбу или доказывать свою невиновность. Просто попросил по возможности прислать сигарет, чая, зубную щётку, бельё и какой‑нибудь еды, не очень дорогой. О себе написал кратко: «Всё нормально, приняли хорошо».

Макс объяснил:

— Письмо надо на другой день взять с собой на прогулку. По пути будет большой почтовый ящик — бросишь в него. Потом его прочитают в специальной части и отправят по адресу. Цензура жёсткая: всё лишнее зачеркнут до полной не читаемости.

В двадцать часов из коридора донёсся отрывистый голос, отдающий команду: «Отбой!». Основной свет в камере погас, и лишь тусклый ночничок над дверью отбрасывал призрачные блики — такой же скудный, как в ИВС. Мальчишки молча разошлись по своим местам. Артёма поразило, насколько мгновенно смолкли все разговоры: ни шуток, ни шёпота — будто кто‑то невидимый щёлкнул выключателем. Видимо, юные сидельцы уже успели вжиться в жёсткий ритм этого места, а может, просто валились с ног от недосыпа. Лежать на деревянном настиле поначалу было жёстко — кости ощущали каждую неровность. Но после того, что довелось пережить в ИВС — когда приходилось спать прямо на голых досках без всякого матраца, — это казалось почти комфортом.

Артём уже почти проваливался в сон, когда почувствовал резкий укус. Машинально ударил по месту ладонью — и тут же снова: ещё один, потом ещё. «Клопы, — мрачно подумал новенький. — Старая знакомая напасть». Он вспомнил ветхий дом на улице Комсомольской, где эти твари были такой же неотъемлемой частью быта, как скрипучие половицы. Вытравить их окончательно почти невозможно — остаётся только смириться и научиться, не замечать. Так и началась его размеренная тюремная жизнь… Особенно ярко запомнилась первая прогулка во дворике — крошечном, всего четыре на четыре метра. Мальчишки шли по коридорам следственного изолятора цугом, один за другим, руки привычно спрятаны за спиной. Слева по пути маячил большой почтовый ящик с узкой прорезью — Павлов, помедлив мгновение, опустил в него письмо отцу.

Сзади шагал сотрудник СИЗО. Затем он вышел вперед, распахнул обитую железом дверь, впустил арестованных внутрь, и тут же за их спинами глухо лязгнул ключ в замке. Над головой вместо неба — металлическая решётка, грубая, неумолимая. Артём поднял взгляд, и в груди, что‑то сжалось: вот он, тот самый смысл выражения «небо в клеточку» — не метафора, а реальность, холодная и беспощадная. Несовершеннолетним в следственных изоляторах положено два часа в сутки дышать свежим воздухом — в любую погоду. А в этот день природа словно решила подшутить над местом заключения: на улице царило почти летнее настроение — тепло, солнечно, воздух звенел от беззаботного веселья. Ребята захватили с собой самодельный мяч — сшитый из старых тряпок, кривобокий и тяжёлый. Но разве это могло помешать? Сначала они устроили импровизированный футбол, гоняя неуклюжий снаряд по ограниченному пространству, а потом просто принялись кидать его друг в друга, хохоча и толкаясь. Конвойный, наблюдавший сверху, лишь равнодушно пожал плечами — дети есть дети, даже за решёткой.

Когда азарт игры поутих, Макс, заговорщически подмигнув, попросил:

— Покажи пару ударов по воздуху!

Артём не стал отказываться. Плавно, с отточенной точностью, он продемонстрировал связку: майя, ура‑маваши, маваши — движения сливались в единый танец силы и ловкости. Глаза ребят загорелись неподдельным восторгом, кто‑то восхищённо присвистнул. Павлов почувствовал, как в этой замкнутой клетке, среди серых стен и решёток, его авторитет среди сокамерников незаметно, но уверенно растёт. И это ощущение ему определённо нравилось.

Через день, сразу после завтрака, дверь с глухим скрипом отворилась, и конвойный, не повышая голоса, произнёс ставшую уже привычной команду:

— Павлов, без вещей — на выход.

После непродолжительной прогулки по длинному тюремному коридору, Артём ненадолго задержался в «боксике» — тесной камере временного содержания, которая, впрочем, показалась ему почти уютной по сравнению с тем, что было раньше. А вскоре автозак с зарешёченными окнами уже вёз арестованного в центральный отдел милиции — на встречу со следователем. Той самой молодой женщиной Еленой Викторовной, что допрашивала его прежде.

В кабинете присутствовал и адвокат — но уже другой. Невысокий, склонный к полноте мужчина лет сорока пяти — пятидесяти. Он был одет в старомодный серый костюм и галстук, отчего выглядел чуть нелепо в этой обстановке. Как только завели подозреваемого в разбое юношу, адвокат обратился к следователю:

— Разрешите, пожалуйста, поговорить с Павловым с глазу на глаз.

Следователь, не задумываясь, кивнула:

— Да, да, конечно.

Лишь она вышла из кабинета, адвокат повернулся к подзащитному. Его голос звучал спокойно и уверенно:

— Меня зовут Алексей Анатольевич. Со мной заключил договор на твою защиту брат Сергей — он и оплатил мои услуги. Я буду представлять твои интересы и на следствии, и в суде. В деле много неувязок — именно для их устранения тебя и вызвали. Отвечай спокойно и обдуманно. Если сомневаешься в чём‑то — обязательно посоветуйся со мной.

— Хорошо, — коротко ответил Артём.

…Мысли невольно унесли его в прошлое. Он вспомнил летний вечер на улице Ленина, когда они с братьями Нещадимовыми — Денисом и Максимом — гуляли втроём. Распили бутылку «Кагора» прямо из горлышка, без закуски, — вино подняло настроение, сделало мир ярче. Курили, громко хохотали, не обращая внимания на прохожих, которые старались обходить подростков стороной. Рядом с перекрёстком с улицей Фрунзе, напротив магазина № 44, на двухэтажном здании висела рекламная вывеска: «Адвокат Козлов принимает в кабинете юриста». Ребята тогда хохотали до слёз, решив, что адвокат принимает «козлов» в кабинете юриста — эта нелепая игра слов вызвала у них неудержимое веселье. «Не из этой ли конторы Алексей Анатольевич? — с внутренней ухмылкой подумал подозреваемый. — Так я вроде и не козел вовсе…».

В этот момент вернулась следователь. Она заставила Артёма в очередной раз назвать фамилию, имя, отчество, дату и место рождения, а затем расписаться в том, что он предупреждён об ответственности за заведомо ложные показания. Павлову недавно исполнилось шестнадцать, и эта процедура была обязательной. После выполнения всех формальностей следователь негромко произнесла:

— Скажите, подозреваемый, как вы могли успеть совершить разбой, если после сборки пяти палаток, со слов вашей бабушки, вы у неё брали пироги на продажу?

Вопреки совету адвоката, Артём ответил поспешно, не задумываясь:

— А я быстро собрал палатки, взял нож, маску… И так же быстро ограбил камеру хранения.

— Зачем вы ударили ножом заведующую камерой хранения? — последовал следующий вопрос.

— Она стала орать, — ответил подросток.

— Вы хотели её убить?

— Нет, просто чтобы она не орала.

— В какую область тела вы нанесли удар?

— В область головы.

— Кровь была? — уточнила следователь.

— Да, вроде…

— Почему на вашей одежде её следов не обнаружено?

— Так я замыл потом рубашку и брюки водой.

— Куда вы дели окровавленный нож?

— Выбросил. Где — не помню.

— В белой «шестёрке» находились ваши знакомые? Кто они? Как их зовут?

— Нет, я всё сделал один.

— А потерпевшая говорит, что в ограблении участвовало двое, — настойчиво продолжала допытываться следователь.

— Нет, она путает. Я один.

— Куда вы дели товар со склада?

— Отдал своим знакомым под реализацию.

— Кому? Кто эти знакомые?

— Не скажу.

— Вы понимаете, что, укрывая своих соучастников, оказываете себе «медвежью услугу»?

Артём замолчал. Ему надоело врать. Он сам не понимал, зачем сейчас наговаривает на себя, — слова будто выдавливались из него, царапали горло, оставляли горький привкус во рту. Никто не разъяснил ему, что те показания, которые он устно давал оперативникам в отсутствие адвоката, никакого юридического значения не имеют. И именно сейчас, в кабинете следователя, он терял свой последний шанс на справедливость. Оговорив себя, он отчётливо осознал: впереди — тюрьма. Возможно, немалый срок. Тяжёлая мысль легла на плечи, словно каменная плита. После допроса он даже не стал разговаривать с адвокатом — тот всё равно казался чужим, равнодушным, частью этой безликой системы. В голове засело только одно: следователь предъявила обвинение, но хочет направить его на психиатрическую экспертизу в Иваново. Зачем? Павлов не понимал и, честно говоря, уже не хотел понимать. Он считал это обычной формальностью, которая на его судьбе никак не отразится.

В свою камеру он вернулся в подавленном настроении. Но юные сидельцы не стали ни о чём расспрашивать — тюрьма приучила не задавать лишних вопросов. Могут заподозрить в нездоровом любопытстве. Все понятия взрослых заключенных распространялись и на малолетних, и нарушать их никому не дозволялось. Артём залез на верхние нары, лёг на спину и уставился в потолок. Мысли роились в голове, сталкивались, путались. Он задумался: «Как там отец? Получил ли он письмо? Что думает брат Серёга по поводу моего ареста? Неужели они верят, что я совершил такое дерзкое преступление? Ножом женщину по горлу… Они же знают меня, я на такое не способен». Мнение близких людей казалось ему важнее, чем то, что думает эта невысокая и симпатичная следовательница. А ведь вся его дальнейшая жизнь зависела именно от неё. От этой девушки с мягким взглядом и строгим протоколом в руках.

Через три дня одновременно пришли письмо от отца и передача от него и брата. Артём выделил большую часть содержимого на «общак» — все сидельцы в камере хранили продукты сообща, а за их распределением следил старший по камере — Максим. Кстати, его никто из сокамерников не называл «смотрящим»: видимо, они ещё не до конца обустроились в условиях неволи, не выстроили чёткую иерархию. Себе Артём оставил сигареты, предметы гигиены, одежду, немного конфет и чая. Затем прилёг на нары и стал читать письмо. Ни один из родственников не верил, что он совершил преступление. И отец, и Серёга советовали терпеть и ни в чём себя не оговаривать. «Поздно… Пути назад уже нет…» — с глухой грустью подумал Артём.

В этот день он долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок на жёстких досках, стараясь выбросить из головы назойливо грустные мысли. Но они, словно змеи, кусали со всех сторон: то порождали несбыточные надежды, то убивали их ядом безнадёжности. Мимолётно вспомнилась Таня. Артём с удивлением осознал, что почти ни разу в последние дни о ней не думал — не представлял её образ, не разговаривал с ней мысленно. На воле ему казалось, что он ни на минуту не забывал её… Ещё дня через два следователь Самойлова с тем же адвокатом, что присутствовал при последнем допросе, приехали в следственный изолятор — ознакомить его с постановлением о направлении на психиатрическую экспертизу.

Конвоир открыл дверь и невыразительным голосом произнёс дежурную фразу:

— Павлов, без вещей — на выход.

Выйдя в тюремный коридор, Артём вдруг почувствовал, как распрямляются плечи, а грудь наполняется воздухом. Пешая прогулка даже в присутствии конвоира казалась маленьким развлечением — глотком свободы после тесноты и гнетущего ощущения опостылевшей камеры. Комната для следственных действий в СИЗО оказалась небольшой, меньше чем в милиции: один стол и две лавки по обе стороны — вот и вся мебель, ножки которой также надежно вмурованы в пол, будто намертво прикованы к этому месту.

— Здравствуйте, — негромко произнёс Артём.

— Здравствуйте, здравствуйте, — почти одновременно откликнулись приехавшие.

— Присядь, — сказала Елена Викторовна. — Послушай моё постановление и распишись в ознакомлении.

Она не торопясь зачитала привезённые с собой документы — размеренно, без эмоций, словно повторяла заученный текст. Каждая фраза отдавалась в сознании Артёма тяжёлым эхом, будто камни, падающие в бездну.

— Ты всё понял? — завершив чтение, строго спросила следователь.

Артём поднял глаза, в них мелькнуло, что‑то похожее на растерянность, но он тут же спрятал её за нарочитой небрежностью и ответил вопросом на вопрос:

— Когда ехать‑то?

— Ближайшим этапом, — коротко ответила следовательница, её голос прозвучал как приговор, не допускающий возражений.

Она нажала, на какую‑то кнопку на столе — глухой щелчок нарушил тишину комнаты. Через несколько секунд дверь открылась, и в следственную камеру вошёл конвойный.

— Павлов, за мной, — коротко бросил он.

Юноша молча поднялся. По ходу движения, не дожидаясь команды, он привычно убрал руки за спину, сцепив пальцы в замок. Это уже становилось второй натурой — машинальное, отточенное до автоматизма движение, которое он раньше видел у других и которое теперь невольно перенял сам. Конвойный молча кивнул и повёл его по длинному коридору — мимо мощных дверей, тусклых ламп, отбрасывающих дрожащие тени на стены. Артём шёл, почти не глядя под ноги: шаги эхом отдавались в гулких переходах, а в голове крутилась горькая мысль. Тюрьма навязывает узникам свой образ жизни — методично, неумолимо. Вбивает в память свои понятия и повадки, порой на всю оставшуюся жизнь. Эти привычки въедаются под кожу: особая походка, специфическая речь, настороженный взгляд исподлобья. Они становятся частью тебя — как шрам, который не заживает до конца.

Когда его завели обратно в камеру и дверь с лязгом захлопнулась, Артём на мгновение замер у порога. Соседи по «хате» подняли головы, но никто не задал ни единого вопроса — лишь обменялись быстрыми взглядами. Он медленно поднялся на верхние нары, сел, прислонившись к холодной стене, и уставился в одну точку. В голове снова и снова прокручивались слова следователя: «Ближайшим этапом…». Фраза звучала как отсчёт — будто кто‑то запустил невидимые часы, тиканье которых теперь будет сопровождать его каждый день, каждую минуту… Когда немного привел мысли в порядок по собственной инициативе рассказал о визите следователя и скорой смены обстановки. Расставаться с мальчишками, которые стали частью его семьи не хотелось. Однако выражение «сам себе не хозяин» в данном случае относилось и к нему…

Глава 5. Этап и ивановский централ

От сокамерников Артём узнал, что этапы в Иваново отправляются третьего, тринадцатого и двадцать третьего числа каждого месяца. «Значит, через два дня», — мысленно отметил он, и в груди шевельнулось, что‑то похожее на тревогу, смешанную с неясным ожиданием. Утренний поезд отбывал в шесть часов — а разбудили его уже в два часа ночи.

— Павлов, со всеми вещами — на выход! — резко бросил конвойный, которого здесь презрительно именовали «попкарем».

Вещей у подростка оказалось немного — они без труда уместились в один потрёпанный целлофановый пакет. Остальные сидельцы спали, и никто не поднялся, чтобы попрощаться. Полусонный, заключенный брёл по «продолу» — тюремному коридору, — и невольно завидовал тем, кто ещё нежился за крепкими дверями камер. Казалось бы, чему тут завидовать? Затем долго пришлось томиться в одиночном «боксике» следственного изолятора… «Через несколько часов уже буду на месте, - размышлял юный сиделец, - не через всю ведь Россию ехать». Но сейчас, в предрассветной полутьме, эта мысль не утешала.

Дальше всё происходило по привычному порядку: обыск, который на местном жаргоне называли «шмоном», — быстрые, грубые движения, ощупывание каждого шва, — а затем — посадка в «автозак» и путь к вокзалу. Взрослые «зэки» дремали, сгорбившись на лавках, а несовершеннолетний Артём смотрел на это «спящее царство» через круглый глазок металлического «стакана», и сердце его сжималось от странного одиночества. К перрону подъехали, где‑то в половине четвёртого утра. Этапируемых сидельцев оказалось семь человек. Всех усадили в одно купе «столыпинского» вагона — подростка вместе с взрослыми заключёнными. Впрочем, никому до него не было дела: каждый оказался погружён в свои мысли, в свои тревоги. Арестованные не выспались, сидели хмурые, неразговорчивые, словно тени самих себя.

Внешне спец вагон почти не отличался от обычных пассажирских — разве что решётками на окнах. Но внутри он напоминал настоящую тюрьму на колёсах: через весь вагон проходило металлическое ограждение, отделяющее купе от прохода. Каждое купе, по сути — клетка, имело отдельный вход: двери из толстых железных прутьев, холодные и неумолимые. По проходу сновали конвойные в зелёной форме — с виду обычные люди, но в их взглядах читалась отчуждённость, будто они существовали в каком‑то ином, чуждом и злом мире. Один из зэков не выдержал и обратился к конвойным:

— Сводите в туалет, три часа уже терпим…

— А вы друг другу в карман справляйте нужду, — с издевательской усмешкой бросил конвоир.

Сидельцы терпели, кто‑то — из последних сил. Через полчаса самый несдержанный снова решился:

— Гражданин начальник, ну будь человеком, терпеть уже, нет мочи…

— Пока поезд стоит, не положено! — отрезал старший конвоя, и его голос прозвучал как приговор.

Наконец, застучали колёса — поезд тронулся. Арестантов стали выводить в туалет по одному. Но один из пожилых зэков не успел дойти — и по коридору разлилась лужа. Пара конвоиров тут же взялась «лечить» недержание дубинками. Зэки не пустили горемыку обратно, и конвою пришлось запереть его в соседнем купе. Ехали со всеми остановками — ведь в других вагонах следовали обычные пассажиры, даже не подозревавшие о таких попутчиках.

При подъезде к Иванову сидельцы дружно начали стучать по решётке руками и ногами, требуя ещё раз вывезти их в туалет. С другой стороны конвойные ответили ударами резиновых дубинок.