Не верь, не бойся, не проси…

На танцах Артём познакомился с бесшабашной компанией: дерзкими братьями Нещадимовыми — Денисом и Максимом, рассудительным Евгением Голубевым и вспыльчивым Валерием Кошелевым. Братья Нещадимовы сразу бросались в глаза: невысокие, тщедушные, темноволосые — но в каждом движении сквозила отчаянная дерзость, будто они нарочно бросали миру вызов. Денис, старший на год, вечно таскал в кармане перочинный нож — доставал его без особой нужды, видимо, стараясь походить на своего «крутого предка». Отец их, человек с бурным прошлым, то выходил на свободу на месяц‑два, то снова «гремел на зону» — «за нож», как коротко и многозначительно говорили новые знакомые Артёма. Жили братья на улице Дарвина, в небольшом частном домике неподалёку от бабушки Нины.

Непонятно, с чего местные окрестили этот район «Америкой». Одноэтажные рубленые хаты теснились вдоль неровных проулков с пыльными грунтовыми дорогами. Летом здесь царила почти деревенская идиллия: по тропинкам бродили куры, а возле домов, привязанные на длинных верёвках к колышкам, вбитым в землю, мирно жевали сочную траву козы, нагуливая густое молоко. И на фоне этой патриархальной картины — громкое, чужеродное имя: «Америка»… Мать братьев Нещадимовых, Елена Павловна, работала ткачихой на Томне. В отсутствие мужа она порой приводила в дом посторонних мужчин, а детей выпроваживала на улицу — словно сама отдавала их на воспитание асфальту и дворовым законам. Улица и воспитала…

Евгений Голубев на их фоне выглядел чужаком. Он был на полгода старше Артёма, чуть выше ростом и крепкого телосложения, светловолосый и рассудительный. Родители у него — из интеллигенции: отец — врач‑терапевт, мать — школьная учительница географии. Жили они почти в центре города, на улице Ленина. Но, несмотря на благополучную семью, Евгений драк не избегал — бился отчаянно, с какой‑то холодной сосредоточенностью, будто доказывал себе и окружающим, что может быть таким же отчаянным, как его новые друзья.

Валерий Кошелев, напротив, словно мог бы сойти за третьего брата Нещадимовых. Среднего роста и телосложения, он был так же дерзок и конфликтен. Родители — простые рабочие — в детстве частенько наказывали его физически, и это воспитало в нём какую‑то недетскую, затаённую злобу. Да и жил он в районе Томны, который давно слыл в городе «бандитским» — место, где закалялся характер жёстче стали. Знакомство Павлова с этой компанией началось не с вежливых приветствий, а с драки. Как‑то летом на танцах вспыхнула массовая потасовка. Артём, не раздумывая, бросился в бой на стороне тех, кого было меньше. Его решимость, напор и отчаянная смелость переломили ход схватки — соперники не выдержали натиска и разбежались, оставив поле боя за этими юными «сорвиголовами».

Победители ещё не успели отдышаться, когда Денис, окинув нового помощника пристальным, оценивающим взглядом, вместо «спасибо» резко бросил:

— А ты кто такой?

— Артём Павлов, — ответил тот, стараясь не выдать волнения.

— Живёшь где?

— Да в центре города. А что?

— В драку‑то чего вязался?

Подростки дружно расхохотались — громко, заразительно, с той особой интонацией, в которой смешались и насмешка, и одобрение. Артём невольно присоединился к их смеху, хохотал так же задорно, держась за живот, чувствуя, как тает напряжение первых минут знакомства.

Когда смех утих, Евгений Голубев, сохраняя привычную сдержанность, спокойно произнёс:

— Да мы этих доходяг и сами бы разделали. Впрочем, если хочешь, можешь к нам присоединяться. Дерешься ты неплохо.

Так, среди потасовки, смеха и первых слов признания, началась их дружба — крепкая, бесшабашная, по‑настоящему мужская.

Образовавшаяся компания беспечно бродила по городу: по вечерам — дискотеки, в перерывах — сигареты и редкие глотки спиртного из общей бутылки. Потасовки вспыхивали сами собой, и чаще всего искрой служили братья Нещадимовы. Каждый в этой четвёрке стремился казаться круче, бесстрашнее, взрослее — будто нарочно проверял себя и других на прочность. Курили и выпивали не ради удовольствия, а чтобы доказать: они уже не дети. Хотелось чем‑то выделяться среди ровесников — и не так уж важно, хорошим или дурным путём. Павлов младший постепенно отдалился от прежней жизни. Тренировки забросил, домой возвращался всё позже, а уроки и вовсе перестал учить — зачем, если двойки уже стали привычной отметкой почти по всем предметам?

К тому времени мама Артёма, Наталья Сергеевна, тяжело болела. Отец, ухаживавший за ней, был поглощён заботами — им обоим оказалось не до сына. А он жалел мать, сердце сжималось от тревоги, но, понимая, что ничем не может помочь. По этой причине он как‑то отстранился. Старался реже появляться дома, приходил лишь поздно вечером — только чтобы уснуть. Когда Натальи Сергеевны не стало, все дурные привычки подростка словно укоренились, приобрели хронический характер — будто теперь ничто не сдерживало его от сползания в эту тёмную, беспечную жизнь. Лежа на жестких досках ИВС, новоявленный сиделец вспомнил один случай. Мамы к тому времени уже не стало…

Однажды вечером, после дискотеки он вместе с братьями Нещадимовыми и Валерием Кошелевым оказался возле дома бабушки на улице Пирогова. Разгорелся спор — подростки громко, с матерными выкриками доказывали друг другу, кто из них «круче». Приводили примеры своих «подвигов»: кто кого поставил на место, кто не испугался драки, кто первым полез в бой. Когда страсти поутихли, встал вопрос о ночлеге. Бабушка разрешила остаться на ночь только Артёму и Кошелеву, а братьям строго сказала:

— Вы рядом живёте, идти недалеко. Давайте‑ка домой.

Те, недовольно бурча, побрели восвояси.

Наутро, когда друзья вышли во двор, пожилая соседка бабушки из четвёртой квартиры — та самая, что накануне слышала их крики, — окинула Артёма строгим взглядом и бросила:

— Попадешь на Шуйскую — там тебя воспитают…

На Шуйской находился следственный изолятор, и мальчишки это знали. Но тогда они лишь переглянулись, не придали словам старухи значения и даже не ответили. А зря… «Ведь как в воду смотрела…» — подумал Павлов, засыпая чутким сном — скорее полудрёмой — на деревянных нарах изолятора временного содержания в центральном отделе милиции.

После подъёма и утреннего туалета Артёму отчаянно захотелось с кем‑то поговорить. Он не мог больше держать в себе то, что на него свалилось в одночасье — тяжесть обвинения, страх, растерянность.

Словно почувствовав это, улыбчивый Юра, его сокамерник, обернулся к нему и спросил:

— Что, малой, отоспался, наконец? Побазарить со мной не судьба? Пошептаться, пока мусора не наехали? А то потом поздно будет, сам понимаешь…?

Павлову скрывать было нечего, и он не спеша поведал о своих злоключениях. Рассказал правду: что ни в чём не виноват, никакого преступления не совершал — «а менты не верят и бьют нещадно».

— Да… Ну, ты конкретно попал, парень, — протянул опытный зэк, покачивая головой. — Теперь, как ни крутись, а отвечать тебе придётся. А если баба откинулась, то срок тебе накрутят… ого‑го какой, на десятку годков потянет.

— Чего же мне делать? — тихо спросил юноша, вглядываясь в лицо сокамерника в надежде найти хоть каплю утешения.

— Колоться надо, брать всё на себя, — твёрдо ответил Юра. — Если прокатит и не пришьют тебе групповой разбой, то, как несовершеннолетний и в первый раз… получишь года три‑четыре. Отсидишь — молодой ещё, сам не заметишь, как время пролетит. В зоне, брат, дни бегут, а годы — летят.

— Так если возьму на себя чужую вину, меня посадят. А потом, вдруг настоящих грабителей найдут, меня выпустят?

— А как же? — Юра глубоко затянулся сигаретой, медленно выпустил дым колечками и продолжил. — У нас на «зоне», когда я там парился, через два года одного мокрушника освободили. Нашли настоящего душегуба. Извинились перед невиновным страдальцем, компенсацию от государства дали — в смысле, деньжат подкинули на первое время. Говорят, неплохо устроился потом.

Он помолчал, словно давая Артёму осмыслить сказанное, и добавил:

— Но тебя‑то и так, и так упекут. У мусоров принцип простой: кого первым взяли, тот и крайний. Как говорится, «не за то отец сына бил, что воровал, а за то, что попался». Зато если расколешься, срок небольшой выйдет. А там — УДО подвалит. А вот за несознанку, браток, раньше срока не выпустят. Будешь сидеть «от звонка до звонка», без всяких поблажек.

В этот момент тяжёлая дверь со скрипом открылась, и в проёме показалась фигура охранника.

— Павлов, без вещей — на выход, — прозвучала сухая команда дежурного милиционера.

«Да как же я без вещей‑то?» — иронично мелькнуло в голове у подростка. Но он молча подчинился. На самом деле всё, что у него было, надето на нём — кроме, разумеется, изъятых шнурков.

Его снова привели в следственную камеру, где уже ждали оперативники Николай и Виталий. Сначала уговаривали по‑хорошему: мол, признайся — и легче станет, и меньший срок получишь. Потом били вдвоём. Потом снова уговаривали. Говорили, что родственники от него отказались и что Нина Павловна, заведующая камерой хранения, на него показала.

— Как Нина Павловна? Вы же вчера сказали, что она умерла! — выдавил из себя растерявшийся Павлов.

— Нас неправильно информировали, — спокойно ответил Виталий. — Выжила она. Тебе повезло — срок не такой большой получишь… если, конечно, признаешься.

И Артём сломался. Морально сломался. Впервые в жизни он оказался в милиции, впервые сидел в камере — и сразу такое обвинение. Побои надоели, они были непривычны, жестоки. Раньше его никто так не бил. Родители любили, после смерти матери родственники жалели…

— Ладно, пишите… — нерешительно начал Павлов, опустив голову. — Пишите всё на меня.

— Хорошо. Для начала расскажи, куда ты дел товар со склада? — спросил Виталий, наклоняясь вперёд.

Артём задумался и замолчал. «Ведь милиция должна его изъять, а я в глаза не видел… Что делать? С кем посоветоваться? Допрашивают без адвоката. Если потребую защитника, изобьют ещё сильнее…» — тяжёлые мысли крутились в голове подростка. Выхода из тупиковой ситуации он не видел.

— Может, отдал знакомым торговцам на реализацию? — вкрадчиво подсказал оперативник Виталий.

— Да, да. Отдал знакомым… А кому — не скажу, — торопливо выговорил подозреваемый, избегая смотреть собеседнику в глаза.

— Хорошо… А кто твои подельники? Ну, те, которые на машине?

— Я был один, — насупился Артём.

Николай молниеносно двинул ладонью по его голове.

— Давай‑давай, колись до конца. Сказал «А», говори и «Б», — резко выкрикнул он.

— Хоть убейте, никого называть не буду, — твёрдо произнёс Павлов, стиснув зубы. — Я был один.

— Ладно‑ладно, не ерепенься, — примирительным тоном сказал Виталий. — Один, так один… Сейчас к тебе следователь придёт — с дежурным адвокатом. Ты думай, что говорить‑то. Пока посидишь в камере.

Он открыл дверь следственного кабинета и крикнул в коридор:

— Дежурный, верни задержанного в камеру.

В проёме двери вновь возник тот самый милиционер, что привёл Павлова. Его рука тяжёлой хваткой легла на локоть Артёма — без слов, без объяснений. Он молча повёл юношу по короткому, но гулкому коридору, где каждый шаг отдавался эхом, будто отсчитывая последние мгновения свободы. Подросток вернулся в клетку. Там, на нарах, сидел Юрий — с улыбкой, в которой странно смешивались сочувствие и какая‑то затаённая хитрость. «Видно, его совсем не заботит собственное дело, за которое задержали», — мелькнуло в голове у юноши. Однако промолчал, лишь сжал кулаки, пряча тревогу.

— Ну что, малой, послушал‑таки моего совета? Сознался, как надо?— тут же оживился сокамерник, подавшись вперёд с нескрываемым любопытством.

— Наговорил на себя, — с горечью выдохнул Артём. — А вы же сами мне советовали…

— Правильно, малой, правильно. Всё на себя взял — это дело. Никого не заложил? Вот так и держи. — Юрий буквально впивался вопросами, словно выискивал в ответе какую‑то выгоду.

— Некого мне сдавать. Сказал, что был один, — неохотно выдавил из себя Артём, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

Но «добродетель» не унимался. Он подробно расспросил о показаниях, ещё раз одобрительно похлопал по плечу за «стойкость», а в конце внушительно посоветовал:

— Запомни, малой: своих слов держись, как утопающий за доску. Показания не меняй — даже если начнут уговаривать по-хорошему. Всё схавал?

Затем, будто завершив важную миссию, он резко поднялся, постучал в дверь и громко заявил дежурному, что желает дать показания по своему делу. Его увели удивительно быстро — так быстро, что Артём даже не успел осознать, что больше никогда его не увидит. А Юрий уже сидел в кабинете перед оперативниками — Николаем и Виталием. С гордостью, почти с торжеством, он рассказывал, как «расколол» упрямого разбойника, убедил во всём сознаться и держаться одной версии на суде. Он искренне верил, что делает полезное дело, и с нетерпением ждал заслуженного вознаграждения. Сожаления по поводу того, что помог недобросовестным милиционерам надолго лишить свободы невиновного, он не испытывал вовсе. Его интересовало другое.

— Ну, я ж вам тут всё по уму устроил, дело сдвинулось. Теперь, думаю, пора и мне кое‑что получить. Подкинете деньжат — я ещё пригожусь, это точно,— с жадным предвкушением спросил он.

— Подкинем, подкинем. Не факт, что поймаем — ехидно усмехнулся Николай. — Потом догоним и еще раз подкинем.

И всё же свои «тридцать сребреников» Юрий получил — аккуратно, под расписку, как положено по неписаным правилам этого грязного дела. Но судьба, словно усмехаясь, уже готовила ему ответный удар. Спустя полгода грянул гром: его единственного сына, наследника Ваньку, взяли с поличным — за сбыт наркотиков возле школы № 17. И вот уже сам Юрий, ещё недавно охотно помогавший оперативникам, вопил от возмущения, клеймя «ментовской беспредел». Его негодование было предельно искренним — будто забыл, что сам не так давно играл по тем же правилам. В отместку он порвал с кураторами, с презрением отвернулся от них и вернулся к «старому ремеслу» — к кражам личного имущества граждан, с чего когда‑то и началась его дорога в осведомители. А вскоре жизнь завершила свой жестокий круг: Юрий вёл переписку с сыном — с одной «зоны» на другую, — так и не осознав неизбежности бумеранга судьбы…

Ну, а Артем в тот же день примерно через час томился в следственной камере перед милицейским следователем — молодой женщиной лет двадцати пяти. Невысокая, худая, с симпатичным лицом, она совсем не выглядела строгой — даже в милицейской форме старшего лейтенанта. Её облик скорее вызывал доверие: мягкие черты лица, внимательный взгляд, в котором не было привычной для таких ситуаций жёсткости. Рядом сидела адвокат — женщина лет сорока пяти, с безразличным взглядом и явным желанием поскорее покинуть это место. Она то и дело поглядывала на часы, теребила край юбки и едва заметно вздыхала, будто сама процедура допроса была для неё утомительной формальностью.

Перед началом следователь, слегка улыбнувшись, чётко произнесла:

— Я — ваш следователь, старший лейтенант милиции Елена Викторовна Самойлова. При допросе присутствует дежурный адвокат Симакова. Вы имеете право поговорить с ней наедине, посоветоваться.

Подросток, опустив глаза и нервно теребя край рукава рубахи, ответил грубовато, с едва уловимой ноткой раздражения:

— Мне пока не о чем спрашивать.

— Хорошо, — пропела Елена Викторовна, и в её голосе прозвучала не столько официальность, сколько попытка смягчить обстановку. — Тогда приступим. Назовите свои фамилию, имя, отчество, время и место рождения.

Артём монотонно отчеканил требуемые данные — так, словно повторял заученный урок. Следователь аккуратно внесла сведения в протокол, чуть склонив голову набок, будто оценивая состояние подростка. После этой формальной части начался сам допрос. Елена Викторовна задавала вопросы — спокойно, без нажима, но с настойчивостью, которая не позволяла увиливать от ответов. Она быстро, почти машинально, записывала каждое слово в протокол: ручка скользила по бумаге с тихим шуршанием, нарушавшим тишину комнаты. Адвокат Симакова тоже, что‑то черкала в блокноте — отрывисто, без энтузиазма. Время от времени она кивала, будто соглашаясь с вопросами следователя, но ни разу не вмешалась, не задала ни единого уточняющего вопроса, не подала Артёму ни единого знака поддержки. Её поза выдавала отстранённость: спина прямая, взгляд устремлён, куда‑то в сторону, губы плотно сжаты.

Комната казалась тесной: голые стены, два стола с деревянными лавочками жёсткими, неуютными, на одной из которых сидел Артём. Вся процедура заняла не больше часа.

В завершение следователь подняла глаза и спросила:

— Зачем вы надели на голову маску?

Артём замер. Удивление было искренним — он и правда, не сразу нашёл, что ответить. На мгновение задумался, а в голове пронеслось: «Теперь Нина Павловна не может уверенно сказать, что я ни при чём. В маске мог быть кто угодно…».

— Так, чтобы кладовщица меня не узнала… — обречённо произнёс подросток, и голос его дрогнул,

будто каждое слово давалось с усилием.

Когда последние строки протокола были подписаны, Елена Викторовна подняла глаза на подростка и мягко произнесла:

— На сегодня всё. Вас проводят обратно.

Артём молча кивнул и поднялся, чувствуя, как от долгого сидения затекли ноги. В голове крутились мысли: «Неужели это всё? Или завтра будет новый допрос?». Когда Павлова вернули в камеру, тишина обрушилась на него, как тяжёлое одеяло, — теперь он был один, и никто не мешал погружаться в мысли, которые, словно острые осколки, царапали изнутри.

Невиновный страдалец лежал на жёстких досках, уставившись в потрескавшийся потолок, и перебирал в голове обрывки реальности, складывая их в безрадостную картину: «На хорошего адвоката у отца денег нет… У брата — тоже. Этот бизнес с пирожками — лишь чтобы купить еду и одежду, не больше. Музыка отца никогда не приносила дохода, она всегда была для души, а не для кошелька. Сам я толком законы не знаю… Да и признался уже в том, чего не делал. Наверное, неправильно поступил. Надо было говорить только правду. И стоять на своём. Но бьют ведь, сволочи… Больно. На теле ни одного синяка — а внутри всё болит, будто кто-то вывернул душу наизнанку. Долго бы я выдержал? Жаловаться на них бесполезно. Везде „свои да наши“… Что делать? Оставить всё как есть?».

Он сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается волна отчаяния, смешанного с робкой надеждой: «Может, на суде сироту пожалеют? Несовершеннолетний, несудимый… Вдруг условно дадут? Или хотя бы срок поменьше? Но кто поверит в мою невиновность, когда я сам уже всё подписал? Когда сам загнал себя в эту ловушку…». Мысли крутились, как в водовороте, то поднимаясь к призрачной надежде, то снова падая в пропасть безысходности. В ушах ещё звучали голоса оперативников, перед глазами мелькали их насмешливые взгляды. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать эти образы, но они возвращались снова и снова. Со скрипом открылась дверь. Звук резанул по нервам, заставив вздрогнуть. Артём резко сел, с трудом оторвав взгляд от потолка, и обернулся к входу, напряжённо вглядываясь в полумрак коридора. Кто пришёл? Что теперь?

Глава 4. Арест, следствие, тюрьма… или предсказание сбылось

В проёме двери появился конвойный милиционер — высокий, с суровым лицом и тяжёлым взглядом.

— Павлов, с вещами — на выход! — резко скомандовал он.

«Опять с вещами? Звучит как какой‑то дурацкий прикол», — мелькнуло в голове у Артёма. Он ещё не успел потерять чувство юмора и находил смешным то, что вскоре перестанет вызывать даже лёгкую улыбку, превратившись в мрачную обыденность его новой жизни. Два сопровождавших милиционеров молча надели на задержанного подростка наручники. Холодный металл больно сдавил запястья. Без вины виноватого юношу вывели во двор отделения и усадили в старенький «Уазик». Дорога оказалась недолгой — всего через семь минут машина остановилась у здания городского суда.

Оно стояло на улице Островского, неподалёку от «Главпочтамта» и отделения милиции, куда привезли Артёма в первый день задержания. Некоторое время назад в этом двухэтажном каменном строении располагалась детская больница. Ирония судьбы: там, где когда‑то лечили детей, теперь калечили их неокрепшие души… Впрочем, не только детские. Долгое время Артём сидел в «боксике» — тесной камере без спальных мест, похожей на ту, что была в милиции, только ещё меньше. Зато при этом с него сняли наручники — и это уже казалось какой‑то степенью свободы, которую он пока не научился ценить. В помещении не было ничего, кроме деревянной лавки вдоль стены. Юноша сидел, сжавшись в ожидании, когда за ним придут. Он всё ещё надеялся, что его вызовут к строгому, но справедливому судье, который во всём разберётся и отпустит его. «Ведь я же ничего не сделал… Они поймут, что произошла ошибка», — думал наивный подросток, цепляясь за эту мысль, как за последнюю соломинку.

Наконец дверь открылась. Двое конвойных вновь защелкнули «браслеты» на его запястьях и повели Артёма по длинному коридору. Минуя повороты и глухие двери, они добрались до нужного кабинета и втолкнули задержанного внутрь. За столом сидела уставшая полная женщина средних лет, облачённая в мантию судьи. Она смотрела, каким‑то обречённо‑безразличным взглядом в свои бумаги, словно видела уже сотни таких дел и знала заранее их исход. Следователь зачитывал ходатайство об аресте подозреваемого, и в тишине кабинета резко прозвучали неуместные, пугающие слова: «тяжкое и особо тяжкое преступление», «может воздействовать на свидетелей и скрыться от уголовного преследования». Артём не до конца понимал их смысла, но вдруг осознал: его всерьёз считают опасным преступником. Сердце сжалось от страха и обиды.

Десять минут — и судья произнесла роковые слова:

— Избрать меру пресечения — заключение под стражу на два месяца.

А он надеялся… На что? Думал, что эта опытная женщина, облечённая властью, увидит его искренность и не поверит следователю? На чудо? Детство кончилось — впереди ждала взрослая жизнь, полная лишений. И никаких чудес… Сразу после суда Артёма повезли на Шуйскую улицу, в местный следственный изолятор. Его заперли в металлическом «стакане» внутри автозака, так в народе прозвали машину для перевозки заключенных, — крошечной камере с узкой лавочкой, рассчитанной на одного человека. Через маленький глазок в стенке «металлического гробика», который почему‑то оказался открытым, Артём разглядел своего попутчика — мужчину лет тридцати, среднего роста и телосложения. Тот сидел на лавке в угрюмом одиночестве, уставившись в металлический пол, словно пытаясь прочесть в нём ответы на свои вопросы.

Машина тронулась. На ямах её трясло, и Артём ударялся телом то об одну, то о другую стенку своей маленькой клетки. Каждый толчок отзывался болью в плечах и спине, но он даже не пытался смягчить удары — всё равно это занятие бесполезно. Наконец, приехали. Несколько минут фургон стоял перед большими железными воротами. Затем они медленно, со скрипом, разошлись в стороны, словно челюсти какого‑то древнего монстра, а потом захлопнулись за арестантами, поглотив их в своём тёмном, ненасытном чреве… Опять ожидание — в тесном, невыносимо тесном «боксике», размерами чуть больше того, что в автозаке. Артём даже не представлял, что подобные «гробики» ещё существуют в современной тюрьме. Метр на метр — не больше. Стены изнутри обиты железом, будто пробитым гвоздями по всей площади: острые края металла готовы оцарапать руки любому, кто вздумает стучаться изнутри. К стенке примостилась лавка — словно в издёвку: на ней невозможно было сидеть даже с широко раздвинутыми конечностями — колени тут же упирались в железные листы с шипами. Страдальцу пришлось стоять на полусогнутых ногах.

В памяти всплыла стойка из каратэ — киба‑дачи, которой его долго учил тренер Галкин. Эти навыки неожиданно пригодились: юноша застыл в ней, стараясь унять дрожь в коленях. Пыточная — по‑другому не назвать — чуть не заставила арестанта запаниковать, но он поборол в себе противное чувство страха. Просто стоял с закрытыми глазами и ни о чём не думал. В восточных единоборствах подобное упражнение называют медитацией: спортсмен старается полностью отключить сознание. И у него получилось…

— Выходи! Выходи, чего застыл?! — крики донеслись будто издалека, не сразу пробившись сквозь завесу внутреннего спокойствия.