Не верь, не бойся, не проси…

Однако Артёма вглубь помещения не повели. Группа остановилась в своеобразном «предбаннике»: здесь за небольшим столом сидел простой сержант — по всей видимости, помощник дежурного. Он тоже без устали отвечал на звонки граждан, с завидным упорством набирающих «02». Оперативники, сопровождавшие подростка, дождались, пока сержант наконец положит трубку. Тогда Виталий, старший из них, произнёс:

— Это подозреваемый по разбою. Помести его пока в «обезьянник». Мы сходим к следователю, оформим документы на задержание в ИВС.

— Хорошо, — кивнул сержант. — Только с протоколом не тяните, а то дежурный разорётся.

Сотрудники 1-го отделения милиции развернулись и направились, куда‑то на второй этаж. Сержант тем временем подошёл к обитой железом двери — она находилась справа от входа в дежурную часть и имела небольшое пластиковое окошко, сквозь которое можно было наблюдать за задержанным.

Дверь со скрипом открылась, и Артём оказался в «обезьяннике» — тесном помещении размером примерно два метра на полтора. Слева вдоль стены тянулась лавочка — единственная мебель в этой камере. Подросток медленно опустился на неё, достал сигарету и закурил. Дым, клубясь в спертом воздухе, на мгновение отделил его от реальности — но лишь на мгновение. Артём ещё не был обыскан — ничего у него пока не изъяли. Сигарета, как на грех, оказалась последней. В комнате никого больше не было, и он мог, наконец, спокойно собраться с мыслями.

Но поразмышлять, толком не удалось. Едва он докурил и затушил окурок о край лавки, дверь со скрипом открылась. Сержант, сохраняя вежливость в тоне, однако, не теряя властности, произнёс:

— Пройдёмте со мной.

Он препроводил Артёма мимо строгого капитана и передал вместе с какой‑то бумажкой надзирателю по камерам предварительного заключения. Тот деловито осмотрел карманы одежды несовершеннолетнего подозреваемого, забрал немного денег — не более пятнадцати рублей — и аккуратно отметил сумму на бланке. Затем изъял зажигалку и велел вынуть шнурки из кроссовок. После этой непривычной для Павлова процедуры надзиратель подвёл его к одной из камер и открыл дверь — точно такую же, как в «обезьяннике».

— Заходи, располагайся, — произнёс сотрудник ИВС с кривой ухмылкой.

Дверь за спиной малолетнего узника глухо закрылась, и замок провернулся несколько раз — тяжело, окончательно, бесповоротно. Каменный мешок три на три метра, со стенами, покрытыми штукатуркой «под шубу». Во всю ширину камеры стоял деревянный настил из досок, приподнятый на полметра от пола. От стены с дверью он был отодвинут примерно на метр вглубь. «Видимо, это место для сна, — подумал подросток. — А перины, одеяла и подушки, наверное, не предусмотрены», — попытался он развеселить сам себя, но шутка вышла горькой. Над входной дверью в специальном углублении горела тусклая лампочка, едва рассеивающая мрак. Её слабый свет лишь подчёркивал унылость этого места. В углу Артём заметил ведро. По запаху, который доносился оттуда, стало ясно: оно служило туалетом.

«Друзья, наверное, сейчас на дискотеке развлекаются, — мелькнуло в голове у Павлова-младшего. — Музыка, девчонки, пиво… А я здесь — „позабыт, позаброшен с молодых юных лет“», — вспомнил он слова старой песни, которую когда‑то слышал от отца. Поначалу ситуация даже забавляла его. Он не воспринимал происходящее всерьёз, убеждая себя, что завтра‑послезавтра его выпустят и всё вернётся на круги своя. В мыслях всплыл образ Тани — она наверняка расстроится, узнав об аресте Артёма, и, может быть, даже будет считать его героем. Хорошо, что в камере никого больше нет. Никто не станет лезть с расспросами, требовать подробностей. Ему не хотелось ни с кем общаться — тем более рассказывать о том, как над ним глумились. Воспоминания об этом ударили по нервам, словно ледяной волной. Игривое настроение развеялось, будто дым на ветру, и на смену ему пришла тяжёлая тоска. Всё произошло подло: его били, а он не мог дать отпор — был совершенно беспомощен. И хуже всего — издевались за то, в чём он был абсолютно невиновен. Эта несправедливость жгла душу, оставляя в ней горький след обиды…

Юный страдалец сел на крашеные доски, заменяющие кровать, и погрузился в тяжёлые раздумья:

«Грабёж в камере хранения наверняка совершили те, кто сидел в „шестёрке“. Кто они? Ведь ждали, пока я заберу палатки и товар… Знали, что я долго не задержусь. Но зачем порезали Нину Павловну? Она бы им и так отдала всё, что нужно. Жива ли она? Если выживет, она скажет, что я ни при чём. Надо бы номер машины запомнить… Но я бы всё равно его не назвал — я же не „стукач“. Значит, и запоминать ни к чему… Милиция, наверное, устроит обыски у всех моих родных. Это неприятно, тем более что искать‑то там нечего…». Но повлиять на происходящее подросток никак не мог. Ему оставалось только ждать — и предаваться воспоминаниям…

Когда‑то семья Павловых владела шикарной двухкомнатной квартирой на улице Макарова — на третьем этаже, в микрорайоне Томна, который местные прозвали «Озёрками». «Шикарной» она стала казаться лишь потом, когда пришлось перебраться в старый дом без удобств. Артём тогда был совсем малышом и, конечно же, не мог сравнивать условия жизни. Он узнавал эти житейские нюансы постепенно — от старшего брата Сергея. В «Озёрках» вместе с семьей Павловых жила старшая сестра мамы — Марина — со своим мужем. Её первый супруг оказался военным, однако брак продлился недолго: он уехал, куда‑то служить и пропал без вести. То ли с ним, что‑то случилось, то ли просто сбежал от быстро надоевшей молодой жены. Точной причины Артём не знал. Взрослые эту тему обходили стороной, словно невидимой стеной её оградили. Наложили негласное табу.

Через какое-то время Марина вышла замуж во второй раз, и Павловы разменяли своё благоустроенное жильё на два объекта: старый рубленый дом и однокомнатную квартиру. «Однушка» совсем незавидная. Из удобств только газовое отопление, а туалет находился в прихожей и служил всем жильцам «муравейника». И хоть он и располагался всего в двух километрах от города, в деревне Луговое, добираться автобусом со всеми остановками приходилось не менее часа. Дом же, доставшийся родителям Артёма, несмотря на то, что стоял в центре города, на улице Комсомольской, обогревался обычной кирпичной печкой, которая топилась дровами. В общем, условия жизни подобный размен явно не улучшил…

«Наверное, они так поступили, полагая, что первого мужа тёти Марины напугали именно бытовые неудобства и желали их исправить», — размышлял повзрослевший Артём. Со слов брата Сергея он знал, что тот несколько раз неожиданно заставал молодожёнов в довольно интимные моменты. Невольный свидетель смущал даже военного офицера: тот тут же выходил на балкон покурить, не делая замечаний, — видимо, считая, что живёт здесь «на птичьих правах». Да и переезд в центр города не задался с первого дня. Мебель перевозили на специально нанятой грузовой машине. Однако поместить её всю не удалось: жилая площадь не позволяла. Кое‑как втиснули родительскую кровать, самодельную двухъярусную кровать для братьев и шкаф для одежды. Знал бы тогда Артём, сколько лет ему предстоит провести на двухъярусной кровати…

Большой старинный комод и множество мелочей пришлось отправить к тёте Марине тем же транспортом, по-сути, не разгружая. И эти подробности через много лет поведал старший брат. Для Артема — другой жизни просто не существовало. Осознавать себя он начал уже в доме с печкой. Кстати сказать, на его взгляд, жили они хорошо: родители не ругались, заботились о младшем Павлове, да и Сергей относился к нему неплохо. В семье царили любовь и взаимоуважение. Когда братану исполнилось шестнадцать, бабушка Нина уговорила его переехать к ней — на улицу Пирогова. Объяснила просьбу трудностями ведения домашнего хозяйства. По крайней мере, так она говорила. Но что на самом деле подвигло её к этому, братья не знали. Возможно, почти взрослый Сергей становился помехой в отношениях родителей. Тем более что для отца Артёма он был приёмным, не родным…

А для Артёма перемены свелись к малому: со второго яруса кровати он перебрался на первый — и словно весь дом утратил краски, погрузившись в тягучую скуку. Потом заболела мама. Будто тёмная туча нависла над семьёй — наступили тяжёлые времена. После её смерти отец целыми днями пропадал на работе, и Павлов‑младший оказался предоставлен самому себе. Он научился хозяйничать: ловко управлялся с печью, готовил и суп, и картошку — то жареную, хрустящую, то нежное пюре, а при желании мог напечь румяных блинов. Раньше всё это делала мама — её блюда, приготовленные на красных головешках прогоревших дров, всегда получались необыкновенно вкусными. Газовая плита в доме тоже имелась — газ привозили в баллонах, — но ею пользовались лишь летом: не станешь же ради стряпни растапливать печь! Зато зимой приходилось постоянно подкидывать дрова, чтобы не выхолаживать комнату, — порой даже ночью. И вот однажды печь подвела…

Перед уходом в школу Артём кинул в огонь вязанку дров. А когда вернулся,… дома уже не было — он сгорел дотла. Соседи заметили огонь слишком поздно, да и спасатели ехали долго. Артёма с отцом вызывали и в пожарную часть, и в милицию — искали причину возгорания. Но проверка прошла как‑то формально, быстро сошла на нет и вскоре совсем забылась. Артёму пришлось на время переехать к старшему брату. Сергею, казалось, в жизни везло во всём — по крайней мере, так виделось Павлову‑младшему. Сергей встретил Любу — красивую девушку, — и между ними быстро вспыхнули чувства. Вскоре они решили пожениться. Свадьбу сыграли в ресторане «Волга», и тут родители невесты огласили приданое: двухкомнатная квартира со всеми удобствами в районе посёлка «Чкаловский». Так Сергей начал семейную жизнь без жилищных проблем — и это в двадцать лет!

Брат представлялся Артёму настоящим везунчиком: за что бы тот ни взялся, всё получалось легко и словно само собой. Правда, детей у молодожёнов не было, хотя оба их очень хотели. Может, это и стало платой за удачу в других делах? Или просто ещё не пришло их время? Кто‑то получает счастье маленькими порциями на протяжении всей жизни, а кому‑то приходится пройти через испытания, чтобы потом обрести такое огромное счастье, что оно едва поместится в сердце. Но подобные размышления ещё не посещали тогда Артёма — эта жизненная философия придёт к нему много позже, когда он сам встретит свою любовь. К моменту пожара прошёл уже больше года после смерти матери.

Отец познакомился с одинокой женщиной — на пару лет старше его. Она была невысокой и худенькой, но отцу, видимо, нравилась. Артём понимал: родитель ещё не старый, имеет право на личную жизнь. По иронии судьбы её звали так же, как и работницу камеры хранения, — Нина Павловна. Она жила в однокомнатной квартире на улице Островского, слева от центральной аптеки. После пожара на Комсомольской Юрий Витальевич стал постоянно ночевать у неё и предложил Артёму переехать вместе с ним. Сожительница отца не возражала. Некоторое время он жил там, но хозяйке не нравилось, что подросток возвращается с дискотеки в два часа ночи — приходилось просыпаться и открывать ему дверь. Она не прогоняла его, но юноше было неуютно находиться рядом с явно недовольной взрослой женщиной. Всё чаще он оставался на ночь у брата Сергея.

Однажды Сергей сказал просто и прямо:

— Ты можешь жить у нас, сколько хочешь, кушать досыта, но помогать по продаже пирогов будешь бесплатно.

Артём ответил без раздумий:

— Я согласен.

Так они и договорились — по справедливости и по‑братски.

Сидя в камере, Артём мучился от угрызений совести. Он чувствовал вину перед близкими ему людьми — перед братом, перед всеми, кто о нём заботился. Из‑за него к родным нагрянули с обысками… Хотя в глубине души четко понимал: он ни в чём не виноват. Просто оказался не в то время и не в том месте. Несмотря на гнетущие мысли и жёсткие доски, на которых приходилось лежать, Павлов всё же ненадолго задремал. Сказались усталость — и физическая, и моральная. Снился ему кошмар: кто‑то гнался за ним, стрелял в спину, а он пытался убежать и спрятаться. Но каждое убежище оказывалось ненадёжным — ветхая хижина, заброшенный сарай, тёмный подвал… Всё рушилось, едва он успевал укрыться. Он снова бросался прочь, слыша за спиной сухие щелчки выстрелов, и снова искал хоть какое‑то укрытие. Проснулся Артём в холодном поту, с учащённым сердцебиением, будто погоня продолжалась и наяву.

На следующий день подозреваемого вывели из камеры и привели в другую — пустую, неуютную. В помещении стояли лишь два стола и четыре лавки возле них, ножки мебели намертво вмурованы в пол. «Наверное, чтобы никто не украл», — с горькой иронией подумал Павлов. Позже он узнал, что это следственная камера, в которой производились необходимые мероприятия по уголовному делу. Здесь его уже ждали вчерашние оперативники — Николай и Виталий. Их взгляды были тяжёлыми, недобрыми, в них читалась неприкрытая агрессия. Артём не знал, что обыски и допросы его родственников не дали следствию ничего нового. Это злило оперативников, и теперь они решили любой ценой «расколоть» упрямого подростка.

— Ну что, Павлов, — начал Виталий, наклоняясь вперёд, — Нина Павловна скончалась от ранения в больнице. Теперь сядешь за убийство — и надолго.

— Я её не убивал, — ответил Артём, насупившись и глядя прямо перед собой.

— Убивал, не убивал — какая теперь разница? Ты её последний видел, значит, отвечать будешь ты.

— Я её не убивал, — упрямо повторил Павлов.

Виталий сидел на лавке через стол от Артёма, а Николай стоял сбоку. Он навис над столом, опершись на него руками, и какое‑то время молчал, буравя задержанного взглядом. Вдруг оперативник резко взорвался: ударил кулаком в область почек, затем — по спине, а ребром ладони — по шее. Видимо, это был его излюбленный приём. Павлов едва сдержал крик — боль пронзила тело острой вспышкой.

— Будешь орать — вообще убью, — захрипел в ярости Николай, сверкнув глазами.

Потом били вдвоём и поодиночке — методично, безжалостно. Удары перемежались вопросами: где спрятан краденый товар со склада, кто подельники, чья машина использовалась при ограблении… Но Павлов молчал. Он вздрагивал при каждом ударе, съёживался, прикрывая руками живот, стискивал зубы и терпел. Что он мог сказать? У него не было ответов — и быть не могло.

Когда его, наконец, увели обратно в камеру, Артём с тревогой обнаружил, что к нему подселили сокамерника. Внутри сразу возникло неясное напряжение, ощущение опасности, хотя физически мужчина выглядел слабее подростка. Сосед оказался лет сорока — худощавый, невысокий, с тюремными татуировками на руках. Он окинул Артёма внимательным взглядом и участливо произнёс:

— Били, да? Ляг, отдохни. Меня Юрой зовут, задержали за кражу. Не впервой, прорвёмся.

Артём ничего не ответил. Молча прилёг на спину, подложил руку под голову и уставился в потолок, пытаясь унять дрожь в руках и привести мысли в порядок.

Ему вдруг вспомнились рассказы матери о первом муже — отце его старшего брата Сергея. Звали того Александр Выборов: среднего роста и телосложения, темноволосый и кудрявый, на пару лет старше Натальи Сергеевны. Он довольно быстро вскружил голову юной девушке — до него за ней толком никто и не ухаживал. Кавалер оказался обычным рабочим, но обладал хорошим чувством юмора и умел вовремя сказать комплимент. По выходным, как многие его коллеги, любил выпить — а порой и после работы, без всякого повода. Но стоило ему захмелеть, как он вдруг становился агрессивным. Однако Выборов был первой серьёзной любовью матери Артема. Какое‑то время он и сам её любил, не обижал — и в душе Натальи Сергеевны теплилась надежда: вдруг он исправится, и всё снова станет как прежде — с комплиментами и поцелуями? Но со временем становилось только хуже: пьянки участились, а агрессия лишь усиливалась.

Стал регулярно избивать супругу, без какой‑либо причины — нещадно, жестоко: и по животу, и по голове. Однажды, уже после рождения старшего сына, у Натальи Сергеевны случился выкидыш… Но она терпела. Куда идти? Кому нужна дамочка с ребёнком на руках? Так думала она — и так думают многие женщины, попавшие в подобную ситуацию. Мысль обратиться за помощью даже не приходила ей в голову. С Юрием Павловым мама Артёма познакомилась на свадьбе сестры Марины — та выходила замуж в первый раз, за военного. Торжество проходило в ресторане «Волга». Юрий Витальевич развлекал гостей игрой на баяне. Он с первых минут покорил Наталью Сергеевну своей обаятельностью и коммуникабельностью: весь вечер острил, смеялся и, наигрывая простые русские песни, неотрывно смотрел на неё. А её муж к тому времени уже захмелел и уснул за столом между закусками — и не видел, как баянист открыто ухаживает за его женой. Наталья Сергеевна не устояла перед таким кавалером. Их отношения развивались с космической скоростью: в итоге она развелась с тираном и вышла замуж за обаятельного музыканта. Вскоре родился Артём.

«Сколько же времени она терпела эти избиения? — размышлял молодой человек. — Ей некуда было спрятаться, некуда бежать… Но она выстояла. И я выдержу — ничего со мной не случится».

— Ты чего молчишь‑то? — прервал его мысли сокамерник. — Расскажи, за что арестовали — самому легче станет. Да может, я что‑то подскажу: я не в первый раз тут, знаю все ментовские штучки.

— Не хочу сегодня разговаривать, — ответил Артём. — Устал я что‑то, да и подумать надо.

— Ну… Ну… — неопределённо протянул сосед по камере.

Он беспрерывно курил, какие‑то дешёвые сигареты, и дым вскоре заполнил маленькое непроветриваемое помещение. В тусклом свете ночника над дверью он клубился, переливался и напоминал Артёму облака, спустившиеся на землю. У подростка своих сигарет не осталось, да и курить совсем не хотелось — было не до этого. Тем более что сокамерник табака не предлагал, а просить у незнакомого взрослого казалось неудобным.

Павлов лежал на жёстких досках и погружался в воспоминания… В первый класс родители определили его в гимназию — считалось, что там дают лучшее школьное образование в провинциальном городе. К тому же ходить на занятия с улицы Комсомольской было совсем недалеко. Преподавательский состав в учебном заведении и правда, был сильным, но Артёма подвело поведение. Он любил пошалить — порой даже прямо на уроках. Понимал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Естественно, необходимых знаний для перехода в следующий класс он не получил — так считали учителя. Можно сказать, что за шалости его оставили на второй год в первом классе…

Родители, собравшись на серьёзный семейный совет, приняли непростое решение: их непутёвый сын отправится в школу имени Фурманова — и, что особенно поразило самого Артёма, снова в первый класс. Учебное заведение расположилось неподалёку от гимназии, в оживлённом районе возле Главпочтамта.

Отцовские наставления, к удивлению многих, возымели действие. Глава семьи умел убеждать без крика и упрёков — его спокойный, взвешенный тон проникал в самое сердце. Постепенно дневник Артёма преобразился: на страницах засияли твёрдые четвёрки и заслуженные пятёрки. К тому же повторять уже знакомый материал оказалось куда легче — словно идти по протоптанной тропинке вместо того, чтобы пробираться сквозь густые заросли незнания.

В третьем классе судьба преподнесла неожиданный поворот: Павлов‑младший внезапно увлёкся лёгкой атлетикой. Тренировки проходили в спортзале под руководством наставника Мальцева — человека, чья страсть к спорту была заразительна. Позже в этом же здании откроются увеселительные заведения — сначала «Фантом», затем «Рим», — но тогда здесь царила атмосфера упорного труда и стремления к победе. Тренер принадлежал к редкой породе людей: он не просто знал о спорте всё, но и умел разжечь эту искру в сердцах учеников. Уже через год Артём блистал на городских соревнованиях, занимая призовые места. Неудивительно, что и в школьном журнале по физкультуре красовались одни пятёрки. Учитель физкультуры Александр Мишуров, глядя на целеустремлённого подростка, не раз говорил ему:

— Если ты, Артём, всерьёз возьмёшься за спорт, то покоришь любые вершины. У тебя для этого есть всё: талант, выносливость, воля.

— Да я стараюсь, — скромно отвечал юноша, опуская глаза.

И правда, он старался — но порой ему не хватало той самой стальной целеустремлённости, которая превращает старания в триумфы.

Летом, чтобы дети не слонялись без дела по улицам, на Комсомольской организовали «Красный уголок» — своеобразное царство досуга и полезных занятий. Опытных воспитателей, словно добрых волшебников, поставили во главе этого начинания: они умели и игру затеять, и к общественно полезному труду привлечь. Школьники с энтузиазмом брались за уборку мусора, покраску заборов — словом, вносили свою лепту в благоустройство родного города. За эти старания ребят бесплатно кормили в милицейской столовой на улице Ленина. Обеды там подавали отменные — сытные, ароматные, будто приготовленные с особой заботой. «Наверное, повара продукты не воровали, боялись милиционеров», — с привычной иронией думал Артём.

Эта черта — лёгкая насмешливость — была ему свойственна с детства: она сквозила и в разговорах, и в сокровенных мыслях. А в самом «Красном уголке» юных гостей ждали настольные игры: хоккей, футбол, шахматы, шашки. Азарт кипел, счёт победам и поражениям терялся — каждый стремился доказать, что он самый ловкий, самый умный, самый умелый. Подросткам здесь нравилось: после школьных будней, порой таких непростых, это место дарило радость и свободу. И что особенно ценно — никто никого не принуждал приходить сюда. Дети, как известно, охотнее идут туда, куда их не тянут за руку, — туда, где ждут настоящие приключения и искреннее товарищество.

В то же здание, но через другой вход, стекались дети на тренировки по каратэ — к прославленному детскому тренеру Кате Соковой и её звездному ученику Алексею Галкину. Алексей, в совершенстве освоив основы японской борьбы, решил пойти дальше: он собрал собственную группу из увлечённых подростков и принялся обучать их боевому стилю «Кекусинкай». Дар передавать знания, словно заложенный в нём от рождения, делал его наставником от бога — ученики впитывали каждое движение, каждый совет. Артём поначалу лишь из любопытства заглядывал в зал, где кипела работа: наблюдал за отточенными движениями, за сосредоточенными лицами, за тем, как плавно перетекают одно в другое удары и стойки. Но постепенно, почти незаметно для самого себя, он оказался среди учеников каратиста.

Так в 1992 году состоялось его знакомство с Алексеем Галкиным — человеком неординарным, с судьбой, полной неожиданных поворотов. Она ещё сведет их много лет спустя — в местах, далёких от спортивных залов и юношеских мечтаний, — но пока впереди маячили лишь тренировки, пот и первые успехи. По приглашению молодого тренера Павлов окунулся в мир восточных единоборств. Его физические данные сразу выделили его среди остальных: гибкость, сила, быстрая реакция — всё это не укрылось от опытного глаза наставника. Словно вторя словам школьного учителя физкультуры, Галкин не раз повторял:

— Тёма, у тебя все данные для каратэ. Если не будешь пропускать тренировки, станешь чемпионом и города, и области.

С молодым тренером Артём оказался откровеннее, чем с кем‑либо ещё:

— Так я бы рад, — отвечал он, — но столько интересных вещей вокруг! Времени на всё не хватает, а летом тренироваться вообще не хочется…

Возможно, со временем он и вправду стал бы выдающимся бойцом. Ему нравилось ощущать мощь собственного тела: с резким выкриком выбрасывать вперёд руку, сжатую в кулак, дополнять комбинацию хлестким ударом ноги. В эти мгновения воображение рисовало яркие картины: вот он на танцах, заступается за Таню и в одиночку укладывает на землю пятерых крепких хулиганов. А потом она, благодарная и восхищённая, награждает его поцелуем…

Правда, были и неприятные моменты — например, растяжки. После них мышцы и связки ныли, напоминая о себе при каждом шаге. Но упорство и регулярные тренировки давали плоды: со временем Артём научился наносить удар ногой в голову даже сопернику, который был выше его на голову. Названия приёмов звучали таинственно и резко: «маваши», «ура‑маваши», «йока», «майя». Каждый из них отрабатывался десятки раз — сначала в воздухе, затем по тяжёлой груше. Движения становились всё чётче, удары — точнее, реакция — быстрее. Тренер, видя старания ученика, уделял ему дополнительное время, отрабатывал индивидуальные комбинации, подсказывал, как улучшить технику. Но проявить себя на соревнованиях, ради которых и шли все эти изнурительные тренировки, Павлов так и не успел. Неустойчивый характер снова взял верх: то лень, то внезапные увлечения отвлекали от цели. Мечты о победах оставались мечтами, а путь к чемпионству так и не был пройден до конца…