Шар судеб

– Ну я же тебе г-говорил, – обращался он ко мне, но смотрел на драгуна, – сражение состоялось т-только на следующий день!

– Правильно, сударь, – одобрил Манфред. Убийцы порой бывают на редкость благожелательны, – сразу мы в бой не полезли. Да и то сказать, пока все подтянулись да выбрали место посуше для лагеря, разместились. Ну и у Ворона… у командующего нашего свои мыслишки были. И ведь сказал бы сразу атаковать, мы бы пошли, вот как хочешь, а пошли бы! Пусть и не зная, что да как.

Вояка гордо нас оглядел и занялся мясом, а я воспользовался паузой:

– А ваши противники, они так и стояли спокойно, пока вы отдыхали?

Проклятье, что за миролюбие на этого Окделла накатило, чего он ждал?

Манфред осклабился:

– Так они ж нас проспали! Лагерь их стоял не у самых топей, а малость подале… Ну, с полхорны там было или чуть поболее. Неохота им, вишь, было в мокрости сидеть. Когда под ногами так и хлюпает, кому понравится? Ну и кустами все здорово заросло, высокими такими, знаете… колючки у них, мелкие, но подлые. Только зацепи, отрываются, выковыривай потом из морды!

– Знаю, это игольчатник болотный.

– О, н-надо же… И это знаете. Мэтр… давайте за вас, а то все я да я… много б я… мы без Ворона навоевали!

Если за тебя пьет убийца, ты умрешь дурной смертью. Так говорят, но я не суеверен и спокойно поднял свой стакан. Оказалось, мы с настойки перешли на вино, довольно пристойное.

– Анри, – болотного героя, в отличие от меня, смена напитка не порадовала, – а не кислятину тут держат?

– Сейчас будет! – Шатень замахал рукой, подзывая слугу, а я повернулся к драгуну, благо «кислятину» он не пил:

– Вы говорили про заросли игольчатника.

– Вот ведь дрянь, – буркнул он и потер щеку, будто в нее прямо сейчас впилась дюжина колючек. – Там еще и ветлы растут… Не лес, конечно, но издали не очень-то и видно. А постов со стороны болота умники выставить – нет, не догадались. Наверное, очень этим вашим землеописаниям верили, ха-ха, что непроходимо оно. А мы вот поверили Ворону!

Конечно, когда у кого-то не хватает предусмотрительности, виноваты оказываются умные люди и их труды.

– Проверять… нужно все! – Шатень хотя бы в вине толк знал. – Что было верно, когда писали… теперь… не верно… Вот.

– Это ты такой умный, – хохотнул Манфред, – а до них не доперло. Вот и получилось: пока мы потихоньку из болота выбирались да обустраивались, никто нас не замечал. Углядели, когда Ворон разъезды вперед выслал… Тут-то у них суматоха и началась. Я сам это видел, потому как один из разъездов и вел. Пока эти вояки собирались да строились, уже дело к вечеру шло. Потом… аккурат на закате к ним Савиньяк со своими поскакал, вызов Окделлу повез. Только мы тогда того не знали, а потом и темнеть сразу стало, так мы и не подрались в тот день. Зато хоть вечерком отдохнули, ха-ха. Те, кто в карауле не стоял.

Раздражали меня эти его смешочки необычайно. Капитан. Перевязь, шпага, перчатки с монограммой получит… и все равно деревенщина деревенщиной, даром что внутри Кольца служил.

Сдерживать раздражение становилось все труднее, но я получил передышку, ибо принесли тинту. Судя по цвету и запаху, из той же бочки, из которой лакал Арамона. Неожиданно мы разделились двое на двое: Шатень и я предпочли кагетское, Форе с драгуном – тинту. Господин лошадник напомнил, что мы пьем за меня, пришлось вставать и раскланиваться. Судьба предоставила мне возможность заодно и распрощаться, но я хотел понять, почему морисский «гений» не напал сразу, ведь восставшие были откровенно не готовы.

– Скажите, капитан – спросил я, когда любитель тинты отставил стакан, – а разве все классические труды по военному искусству не рекомендуют использовать неожиданность, буде она возможна, для полнейшего разгрома неприятеля?

Капитан, явно довольный и едой с питьем, и вниманием, кивнул со значительным видом, усугубляя тем самым сходство с Арамоной.

– Ну, то, что внезапно нападать хорошо, это и без книг понятно, – изрек он, – только, видите ли, мэтр, я там теньентом был, и почему они делают так, а не эдак, мне генералы не объясняли. Раз Алва решил, что так лучше, значит, имел на то резоны. Вышло-то удачно, мы победили, потерь кот наплакал, мятеж подавлен сразу и с концами, так что Ворон кругом прав оказался. Ну а если против науки малость погрешил, так Создатель простит, а король наградит… То есть уже наградил, ха-ха-ха!

К его самовлюбленному гоготу присоединился Шатень. Форе тоже захихикал и предложил выпить за нового маршала. Ну ты-то куда лезешь, перчаточник? Что ты можешь во всем этом понимать?

– Конечно, вы правы, – продолжил я, когда мы поставили опустошенные стаканы, – и перевязи, капитанская и маршальская, тому доказательство, но все же объясните несведущему: дать противнику полдня и ночь для подготовки к защите, чтобы завтра с тобой сражались лучше и успешней – в чем же здесь смысл? Люди Окделла за то время, что им предоставил ваш генерал, должны были оправиться от растерянности, оценить свое положение, выстроить боевые порядки. Они же не просто так там собрались, они пришли сражаться за свою правду… пусть и ошибочно.

Драгун дожевал очередной кусок, пренебрежительно махнул рукой и соизволил ответить:

– Да бросьте, мэтр, за какую там правду!.. Нет, кое-кто там и впрямь уперся, что твой осёл, но большинство… Да к нам народ начал перебегать, едва стемнело. Ротами. И плакались, что их этот Окделл обманул, не хотели они против короля идти и в надорские полки записались, чтобы с гаунау за Талиг воевать, а вышло все наоборот… Сразу, мол, не хватило духу уйти, но теперь вот решились… И что остальные, кто остался, тоже не хотят кровь лить, но боятся – за мятеж ведь если и погладят, то не по головке, а по шейке. Чем-то острым, ха-ха. Своими ушами это нытье слышал, пока троих перебежчиков к генералу конвоировал.

– Но герцог Окделл…

– А он этих дурней сначала обманул, а потом, считайте, предал. На дуэль, видите ли, согласился. Ты корнет какой или вожак? Привел людей для битвы, значит, с ними и будь. Нет у тебя права их бросать, а Окделл что? О своей чести позаботился, это да, только знаете что, мэтр, – среди нас, людей военных, такая «защита чести» не в чести.

Игра слов вышла забавной. Я ожидал очередного смешка, однако его не было. Капитан хмурился и смотрел куда-то мимо нас, словно припоминал что-то. Мне подумалось, что его когда-то уже бросали на произвол судьбы. Нашим дворянам предавать свойственно, а предательства хозяевам прощают лишь собаки. Люди, даже самые тупые, запоминают, капитан Манфред запомнил, но кого?

Драгун, словно бы опомнившись, глотнул тинты, и наваждение пропало. Передо мной вновь сидел безмозглый палач, но сочувствовать Окделлу с прежней безоглядностью я уже не мог. Оставалось понять про Эпинэ.

– Но Алва-то как все посчитал! – Шатеня высокие материи не занимали и занимать не могли. – Раз – и нет у мятежников вожака!

– А тут и мы вперед пошли, – с самодовольной миной подхватил драгун. – Говорите, боевые порядки? Вот парни из первой роты вместе с алвасетскими в дозор сразу рванули, глянуть, что да как… Там к ночи рогатки выставили, пехота вылезла, даже пушки подтащили. Ну вроде оборону держать. А утром глядь – рогатки стоят, пушки есть, а пехота… прям на их глазах последние разбегались.

– Манфред, так если разбежались, где ты отличился? Или это твой бравый вид их всех распугал? – Оба головореза, и бывший, и остающийся в строю, дружно расхохотались под звон стаканов.

– Нет, – драгун для убедительности мотнул головой, – побежали они сразу после дуэли, я еще не успел до их лагеря дотащиться. Потом пленных порасспрашивали: там как узнали, что главарь в Закат к кошкам удрал, командир той пехоты сообразил, чем пахнет, и тоже в бега, ха-ха. А за ним и его красавцы. Но драться нам пришлось. Двинулись мы вперед, как приказ дали, и не успели до ихнего лагеря добраться, а оттуда нам навстречу – атака. Легкая кавалерия…

– Это Эпинэ, что ли? – снял мой вопрос с языка берейтор. – С них станется.

– Они самые, – драгуна уже несло, не остановить. – Думали налететь и прям на лугу рубку устроить, так ведь он хоть и ровный, да сырой, рысью хорошей и то не особо… Налететь не получилось, а мы их огнем встретили. Врать не собираюсь, вот эти не струсили, держались, всем бы так. Вначале в перестрелку вступили, только легкоконные ни нашим драгунам, ни стрелкам Бадильо неровня. Хотя вот капитана нашего подстрелили, когда еще вылечится…

– За здоровье капитана… – Форе с омерзительным подобострастием глядел на мерзавца с кровавой перевязью, – капитана…

– Стоунволла. В отставку, наверное, подаст. Пуля так бедро расковыряла, что и в седле сидеть, и ходить тяжело будет… В общем, выбили мы этих жеребцов чумных с луга. Они за свои рогатки пятятся, а тут приказ – пока кэналлийцы в лоб давят, нам, то бишь драгунам, с фланга атаковать. Вот я роту и повел вместо капитана. Пусть не галопом, но до лагеря дошли, отчаянных этих опрокинули… а там дальше – никого! Шаром кати. Никто больше за эту вашу «правду», мэтр, подыхать не собирался, дали, прости Создатель, дёру кто куда мог. Ну или попрятались, а потом вылезать стали, сдаваться. Этих я даже понимаю, люди темные, головы им задурили и бросили; чего уж тут упираться?

Ну а Савиньяк, пока мы в лагере шуровали, оставшуюся конницу в глубокий обход послал. Только то ли ребята заплутали малость, то ли приказ припоздал, но дорогу они перекрыли, когда большинство мятежников уже улепетнуло. Вот так-то. По книгам или нет, но главное-то Ворон сделал. Дриксы с гаунау и двинуться не успели, не то что с мятежниками соединиться, зачинщики мертвы, так что войны этим летом на севере, надо думать, не будет.

– Потому Алва и маршалом стал. – Шатень потрепал меня по плечу, будто я был его клячей. – Говорил же, что обойдется? Вот оно и обошлось. Ну что, мэтр, за Ренкваху?

Что мне оставалось делать? Я в который раз выпил вместе со всеми. Вино в этой «Розе» было хорошим. То, что я услышал, – гнусным до нестерпимости. Глупцы, трусы, себялюбивые высокородные хлыщи… Надеяться на таких, сочувствовать, ждать от них чего-то великого – просто нелепо. Я невольно поставил на место Окделла себя и, исходя из этого, оценил шансы восстания, но я не талигойский герцог, а незаконный сын чужака-книгочея, мне был важен успех дела, а не призрачная «честь». А ведь успех был более чем возможен. С другими вождями.

На обратном пути я сказал Форе, что возвращаюсь в Лаик работать над диссертацией, надеюсь, что моей работе больше не помешает ничто. Даже творческое вдохновенье, поскольку история надорского мятежа – это история дворянской спеси, не выдержавшей столкновения с подлостью. Как назло, в памяти всплыло сочиненное кэналлийцами по моему заданию четверостишие:

Мы за Совесть и Честь поднялись, как один,Чтоб согнать узурпатора с мягких перин,Только вот с предводителем вышла промашка:С этим нет нам надежды дожить до седин [5].

Что ж, достойная эпитафия загубившему великое дело напыщенному глупцу. А ведь я хотел посвятить Окделлу и его соратникам свою трагедию…

[****]

IV

Талиг. Лаик

14-й день месяца Осенних Скал 393 года круга Скал

У людей с горячим сердцем и живым воображением конец лета вызывает грусть, но в этот раз я встречал желтые листья с радостью. Пусть опадают и уносят с собой клочья весенних чаяний. Четыре года – в это невозможно поверить, но время неумолимо, – четыре года назад мои надежды рухнули по милости корыстного и жеманного длинноволосого существа, сейчас их убили самонадеянные и невежественные глупцы.

Я почти не вспоминаю Ортанс и рано или поздно покину прогнивший насквозь Талиг, но сколько желающих свободно дышать останется здесь навсегда! Победа в Надоре стала бы для всех нас глотком свежего воздуха, только тьму побеждает свет, а не сумерки. Не удосужившийся изучить собственную провинцию неудачник, пусть и с зачатками совести, тирании не опасен. Хуже того, его неудача подрезает крылья другим.

Смею сказать, я умею владеть собой, но это лето для меня пропало: диссертация не продвинулась ни на шаг. Я оказался не в силах сосредоточиться на работе, постоянно возвращаясь к совершенным повстанцами нелепым ошибкам, которые были очевидны для меня, но не для герцога и генерала. В конце концов я запер рукопись вместе с наиболее ценными книгами и извлек начатую еще в Сабве трагедию, перечитывать которую теперь не больно, а смешно. При этом основная задумка по-прежнему хороша, как и большинство уже готовых монологов. Вещь, в которую я вложил столько душевных сил и на которую так рассчитывал, можно спасти, если изменить героев и перекроить финал.

До того как я узнал цену Ортанс, средоточием злого начала в моей драме я видел навязанного юной Ортиссе знатного жениха, но теперь все изменится. Не будет ни благородного отца, ни его чистой, сильной духом дочери, согласившейся ради спасения невинных отдать руку всесильному негодяю. Господин бывший ректор и госпожа нынешняя баронесса не заслуживают подобного памятника – они останутся в веках такими, как они есть – корыстными, неумными и тщеславными. Настоящими героями станут молодой сьентифик, который сам не знает, что в его жилах течет кровь дипломатов и философов, и его слепая сестра. Злодея-жениха я решил разделить натрое. Итак, у меня будет купивший расположение жеманницы Ортиссы барон – тупой, но родовитый и богатый, компанию же ему составят жестокий, сладострастный, невежественный король и истинный хозяин страны – кардинал Гонорий.

Как творец, я искренне благодарен Франциску Оллару за церковный раскол. Те, кто умеет не только складывать буквы в слова, но и мыслить, прекрасно поймут, кого я имею в виду, при этом никто не посмеет обвинить меня в оскорблении нынешней власти, ведь я обличаю эсператистов.

Мне часто снится моя книга – переплетенная в тисненую кожу и украшенная многочисленными гравюрами, на одной из которых обязательно будет свадьба Ортиссы, а на другой – охота на львов и леопардов в Багряных Землях. Я просыпаюсь, еще ощущая в руках тяжесть тома, и понимаю, что написана едва ли четверть. Софимет призывал в самых печальных обстоятельствах находить надежду, и я следую его совету. Да, в Лаик я заперт среди никчемности и невежества, но в моем распоряжении одна из лучших библиотек Золотых Земель, меня никто не торопит, и я получил возможность наблюдать за юными дворянскими мерзавцами, некоторые из которых станут украшением моих творений. Остается пожалеть, что Франциск не додумался отправлять в Лаик генералов и вельмож, я бы нашел достойное применение и им…

Увы, мои размышления были прерваны самым бесцеремонным образом – из геренции вернулся отъезжавший за списком унаров Арамона. Обычно после этого он со сладострастием барышника прикидывает ценность будущих головастиков и решает, кого в какой садок отправит, но сегодня господину капитану было не до этого.

– У нас новый Первый маршал, – возвестил он, вваливаясь в мою келью, – герцог Алва! Старик Ноймаринен захворал и подал в отставку, но с условием. Мол, или Алва, или перевязь не сниму. Ха! Никто и не вякнул. Был Волк, стал Ворон, и отличненько: толк из парня будет, уж я-то своих унаров знаю!..

Бунтовать теперь никто не рискнет, а от дриксов скоро перья полетят… Я не я буду, если мы у них Марагону с Гельбе не оттяпаем… А вас, мэтр, прошу через часок ко мне. Отметим… Ха! Мой унар – Первый маршал Талига!

Он ушел, даже не подумав затворить дверь. Я сидел, слушая тяжелые удаляющиеся шаги и зычные распоряжения, которые подскочившим слугам раздавал на ходу капитан. Его унар… Палач и отродье палачей, но в одном Арамона, к несчастью, прав: наследник Предателя и Вешателя без жалости расправится не только с мятежниками. С таким убийцей под рукой Сильвестр сможет спокойно измываться над Талигом до самой кончины. Даже не знаю, радоваться или огорчаться тому, что господа Первые маршалы, хоть и считаются попечителями братства святого Фабиана, обходят Лаик стороной. Вид самодовольного убийцы омерзителен, но при этом мне нужно дописать мою трагедию. Мне нужна натура.

[****]

3-й день месяца Зимних Ветров 394 года круга Скал

Мое знакомство с Алвой все же состоялось. Я читал лекцию о гальтарской драматургии, распахнулась дверь и на пороге возник Первый маршал Талига. Один, без свиты. Признаюсь, он меня поразил. Жаль, баронесса Ортанс не видела эту вырядившуюся в черное с серебром смерть, господин барон изрядно упал бы в глазах супруги.

Умные мерзавцы (а глупцом правнук Алонсо, к несчастью, не был) способны понять обличающие им подобных строки, и я решил не упоминать о «Проклятом эпиархе» и «Кайедонах». Головастики жили без них шестнадцать лет, проживут и дальше. Я заговорил о весьма посредственных «Подвигах Аэтани», полагая, что из-за любимого воителя Франциска Оллара неприятностей не будет. Хватать себя за язык отвратительно, но аудитории Лаик не то ристалище, где стоит бросать вызов властям предержащим.

Урок я закончил монологом Аэтани. Унары принялись копаться в своих записях, стараясь задержаться подольше и рассмотреть пресловутого Ворона, но тот, махнув юнцам рукой, объявил о своем желании посетить библиотеку. У меня не осталось иного выхода, как взять ключи и последовать за гостем.

Стараться не отстать от разогнавшегося кэналлийца было унизительно, и я поинтересоваться его мнением об уроке. В ответ я услышал: «отвратительно, вас извиняет лишь то, что мы незнакомы».

– Я прошу вас объяснить причину вашего недовольства, – твердо сказал я.

– Извольте. – Мой расчет удался, Алва слегка сбавил шаг. – Выбранная вами трагедия, на которую вы потратили целый час, не только не характеризует гальтарскую драматургию, но и не делает ей честь. Вас мне рекомендовали как знатока истории и словесности, но вы даже не упомянули о «Кайедонах», «Элкимене», «Проклятом эпиархе», «Войне кошек и собак» и «Обреченном отряде», наконец.

Он был прав, но это было издевательством. Почему я не говорю головастикам правду? Потому что за нее меня вышвырнут вон, и тот же Алва и бровью не шевельнет, чтобы этому помешать, зато сейчас высокомерно тычет пальцем в мой якобы просчет. Я поспешил увести разговор в сторону, припомнив его недавние «подвиги». Со стороны сьентифика оценить значимость события и тяжесть возможных последствий было вполне естественно.

– Ваш переход через топи заслуживает если не драмы, то оды не меньше подвигов былых времен, – заметил я, подбирая угодные этому ценителю древних драм образы. – Если бы не ваш, вызывающий в памяти деяния Лорио Борраски маневр, нас ждало бы вторжение из Каданы и, самое малое, разгром приграничных земель. А если бы противостояние затянулось, провинция была бы полностью разорена. О страданиях невинных жертв даже говорить не приходится.

Ответом мне была… усмешка.

– Все было не так страшно, уважаемый мэтр. – Его манера склонять голову к плечу в моем воображении уже принадлежала Гонорию. – Я имею в виду, не так страшно для Талига. Почему-то многие недооценивают подданных Вольфганга-Иоганна…

– Простите, вы имеете в виду маркграфа Бергмарк?

– Да, именно так его зовут. – Теперь он изволил сделать мне большие глаза. – Так вот, не стоит переоценивать мой маневр. Без него эта морока затянулась бы еще на несколько недель, только и всего. Потом бергеры добрались бы до Надора и приключились бы внушительные страдания, правда, невинность жертв была бы под очень большим вопросом. Вы, как историк, должны знать, как агмы относятся к варитам, а гальтарская словесность поможет вам представить, что бергерское ополчение сотворило бы с новоявленными союзниками оных варитов, окажись оно на месте прежде меня.

Я всегда ненавидел скрытые насмешки больше откровенных, а кэналлиец к тому же задел обе мои святыни – историю и словесность. Тем не менее я сдержался и напомнил об угрозе со стороны Гаунау.

– Вот-вот! – непонятно чему обрадовался он. – Я же говорю – недооценивают… Понимаете, мэтр, когда у друзей в доме беда, на помощь готовы идти все бергеры. Вообще все. Юнцы, вроде ваших сбежавших унаров, это еще не всесокрушающе, а вот когда за «скальники» берутся матерые воители… Пять и даже шесть десятков лет для горца не возраст, а собираются они быстро. Не прошло бы и месяца, как у Ренквахи появился бы бергерский корпус, которого мятежникам с их каданскими приятелями хватило бы с избытком. При этом основная армия Бергмарк так бы и стояла на перевалах, изнывая от зависти к дорвавшимся до предателей землякам.

Шлих и превозносящие подвиги Алвы королевские листки полагали иначе, но вступать в спор я не стал, ограничившись гальтарской цитатой о милости к падшим.

– «Трон великой голубки», – немедленно узнал он, после чего перешел на гальтарику, которую из-за варварского произношения я разбирал с большим трудом: – Воробей требует милосердия, потому что ни на что иное не годится. Но, обретя силу орла, стал ли бы он милосердным? Слабость слишком часто мечтает о превосходстве и власти над другими.

Видимо, мой взгляд был достаточно красноречив, потому что Алва рассмеялся и развил свою мысль уже на талиг:

– Дело в том, мэтр, что милосердным в нашем случае вправе считаться лишь тот, кто может убить, однако не убивает. Если, конечно, он делает это без расчета. К примеру, я могу быть таковым, вы – вряд ли.

Я знал, что ему отвечать, но ответить не мог. Это был разговор серпа с колосом. Холодная, злая, извращенная сталь и робкий огонек разума и совести. Еще немного, и я пришел бы к выводу, что Леворукий и впрямь существует, а значит, существует и Создатель. Неудивительно, что, подбирая слова для ответа, я замешкался. Кэналлиец пожал плечами и внезапно осведомился:

– Что вы думаете о кайедонах?

– О кайедонах?

– Я имею в виду не творение Иссерциала, а сам миф о вечных охотниках. Что лежит в его основе? Вы должны в подобных вещах разбираться.

Признаться, я не задумывался об истоках суеверий, а древние легенды меня занимают лишь с точки зрения изящной словесности.

– Господин Первый маршал…

– Монсеньор, – поправил он.

– Монсеньор, – я с трудом вытолкнул из горла высокомерное слово, – моя наука полагает кайедонов аллегорическими фигурами. Бессмертные всадники, не разбирая дороги, преследующие незримую дичь, вызывают тревогу, а тревога – постоянная спутница большинства людей.

– Любая аллегория на чем-то да основана, – медленно произнес Алва. – Аллегорией ветра не может стать пень, а символом любви – ызарг или кочан капусты.

Это было неожиданно и забавно. Именно в тот момент я понял, чего не хватает большинству злодеев, вышедших из-под пера моих предшественников – парадоксов и иронии.

Другому собеседнику я бы ответил и, возможно, даже получил бы удовольствие от занимательной беседы, но на руках Алвы слишком много крови, а сьентифик и тем более творец себе не принадлежит. К счастью, мы как раз дошли до библиотеки, и я сосредоточился на замке, который довольно часто заедало; на сей раз, впрочем, все обошлось благополучно.

Я открыл дверь, но кэналлиец пропустил меня вперед.

– Неужели вы никогда не задумывались, что за дичь гонит Вечная Охота? – вернулся он к занимающей его по какой-то причине теме. – Самый простой ответ – под Охотой подразумевается переходящее из созвездия в созвездие Солнце, но ведь большинство гороскопов – это записанная звездами судьба. Вам не приходило в голову, что вечный бег кайедонов олицетворяет вечный же спор с судьбой?

– Вы интересуетесь астрологией, – не выдержал я, – странное увлечение для военного.

– Тем не менее воля звезд меня занимает.

К астрологии и праву я отношусь с уважением, но эти науки слишком сухи, чтобы увлечь меня, в чем я и признался. Гость усмехнулся, давая понять, что это несущественно, и заговорил о книгах.

То, что мне следовало поддержать разговор о гороскопах или, того лучше, призвать нашего звездочета, я осознал слишком поздно. Алва не просто знал гальтарскую словесность, он помнил, что за книги хранились в Лаик. Обведя взглядом шкафы, он осведомился, куда делись «Жизнь первейшего из «львов», что еще можно было как-то понять, «Пространные размышления о вероятности немыслимого», основным достоинством которых была редкость, и мои бесценные «Поучения». Я высказал предположение, что упомянутые книги теперь стоят во втором ряду.

– Хотелось бы верить. – Алва продолжал шарить глазами по полкам. – По крайней мере, Лукас читал «Поучения» еще прошлой весной.

– Читал? – не выдержал я, припоминая потревоженный книжный ряд и свои опасения.

– Молодые люди порой склонны к чтению, – теперь он смотрел мне в глаза, – особенно если книги того сто́ят, но я не слышал, чтобы в Лаик водились воришки. Не сомневаюсь, пропажа найдется и вы сможете должным образом ее оценить. Хотя зачем откладывать? Давайте поищем прямо сейчас…

Я почувствовал себя угодившим в кошачьи когти соловьем из басни Фамоция. Меня спас Арамона, которому, наконец, донесли о появлении в его владениях Первого маршала.