Шар судеб

Воспоминание о море потянуло за собой воспоминания о Франческе, которые дело и выправили. Цыкнув на разбушевавшиеся предчувствия, Марсель единым духом преодолел оставшиеся ступеньки, проскочил небольшую прихожую и уткнулся в деревянную дверь, на которой не наблюдалось ни засова, ни замка, ни замочных скважин. Пару раз потянув на себя и пару раз толкнув, Валме почувствовал себя сразу дураком и привидением. Огляделся, заметил пару тяжелых табуретов, вспомнил, что у стражников внизу имелись алебарды… Вот так дипломаты и становятся плотниками!

Ломать без предупреждения двери в комнаты маршала неприлично – тем более офицеру для особых поручений, – и Марсель аккуратно постучал. Именно так стучали в доме дядюшки Шантэри. Стук замер, стало тихо. Так тихо, что Валме показалось: он слышит сопение солдат на первом этаже. Тишина даже не стояла – висела, как висит над горной дорогой готовый сорваться камень. Валме поправил кинжал, затем шейный платок и постучал еще раз. Громче. Пожалуй, дядюшка нашел бы, что он барабанит самым неподобающим образом. На сей раз его услышали. За дверью что-то зашуршало или, скорее, заскреблось, и знакомый голос произнес с раздраженной вежливостью:

– Господа, только не говорите, что вас преследуют кошмары.

– Господин Первый маршал. – От избытка совершенно неуместных чувств Марсель уподобился Герарду. – Кошмар тех, кто охраняет вашу персону, действительно преследует. На первом этаже этого здания. Прошу разрешить доложить подробно. Могу по-кэналлийски – ползимы учил, но лучше все-таки на талиг…

3

Дверь распахнулась, и на пороге возник еще один призрак. Или выходец, по недоразумению обзаведшийся тенью.

– Я вас недооценил, – голосом Алвы сказал он. – Вас следовало или не брать вообще, или чем-нибудь занять.

– Не терплю заниматься делами. – К нему, такому, надо немедленно привыкнуть. Привыкнуть и не замечать! – Вы неплохо устроились, хотя моему другу Валтазару вряд ли понравится: слишком аскетично, и подсвечники какие-то маленькие, хоть это и подлинный Леокадий Второй. Я не ошибаюсь?

– Спрошу при случае у его высокопреосвященства. – Алва отступил от двери и рухнул в кресло. – Если хотите выпить, налейте себе сами. Вино не отравлено.

Глядя на Рокэ, следовало предположить обратное, но Валме считал себя человеком воспитанным, к тому же предполагаемая отрава явно была медленной – Ворон еще ходил.

– Один бокал, если не возражаете. У вас есть теплый плащ? На улице холодно.

– Я не собираюсь выходить, – зевнул Рокэ. – Почему вы вошли через дверь для прислуги? Тут есть прекрасный ход в апартаменты его высокопреосвященства.

– Извините, так получилось. – Марсель недрогнувшей рукой налил вина. – Ваше здоровье!

– Это оскорбление? – осведомился Ворон. Он себя видел – в комнатах были зеркала. Здесь все было. Даже оружие и книги.

– Это намек. – Вино оказалось отменным. «Черная кровь». На то, чтоб узнать год, Марселя не хватило, как и на то, чтобы оставаться вежливым. – Готов поверить, что в вине яда нет, но где-то он есть.

– Где-то есть все, – Алва усмехнулся, – в том числе и яд. Здесь его нет.

– Тогда что с вами? Скоротечная чахотка?

– Обзаводиться любимой хворью Дидериха не по мне.

– Вам нужен врач, – не удержался от пошлости Марсель.

– Нет.

Врачами можно заняться позже. В другом месте, но до этого места нужно идти, в том числе и по лестницам.

– Можете считать меня принцессой урготской, но ответьте: врач у вас был?

– Был.

– Что он сказал?

– Ничего. – Ворон прикрыл ввалившиеся глаза ладонями. – Это действительно хороший врач, виконт. Он не просто ничего не понял, он в этом признался и согласился оставить меня в покое. Вам следует взять с него пример.

– Когда здесь меняют стражу?

– Утром, но это не повод задерживаться.

– Я уже допил ваше вино. Больше меня здесь ничего не задерживает. Так же, как и вас.

Алва не ответил. Точеное бесстрастное лицо до жути напоминало гальтарские маски Капуль-Гизайля, только было не золотым, а алебастровым.

– Вас удерживала клятва Первого маршала, – Марсель поставил бокал на стол, – но она больше не имеет силы. Фердинанд Оллар мертв, а Карл Оллар в Бергмарк, и ему вы кровавых клятв не приносили.

– Фердинанд умер? – Маска открыла глаза, но более живой не стала. – Когда?

– Прошлой ночью. Вот письмо Альдо Фоме Урготскому. Кстати, после разговора с вами он сменил штаны. Не Фома, Альдо.

– Что же он носит теперь? – Передавая письмо, Марсель не преминул коснуться пальцев Ворона. Они были горячими.

– Анакс переодевается четырежды в день. От полудня до заката штаны бывают лиловыми, сейчас они, видимо, черные.

– Прискорбно. У вас есть другие доказательства смерти короля?

– Робер Эпинэ при мне пил за упокой души Оллара. Он был заметно опечален. По его мнению, Фердинанд покончил с собой.

– А по вашему?

– Господин в штанах получил ультиматум. Либо умирает Фердинанд – либо меч Раканов, принцесса Елена и золото Фомы достаются Савиньяку. Фердинанд умер.

– Оказывается, в этом городе умеют предъявлять ультиматумы… Кто же?

– Я, – отчего-то вытянулся в струнку Валме.

Алва медленно свернул письмо и поднялся.

– Я думал, это сделает Придд, – сказал он, – и не думал, что это случится так скоро.

– Придд не виноват. Он не видел Гальбрэ, не говорил с вами на стене и не знает, откуда на гербе Фельпа птице-рыбо-дура. Клятва Первого маршала не предусматривает немедленного убийства цареубийцы, я проверял. Вы сможете идти?

– Если упаду, вы меня поднимете. Почему вы сделали это сейчас?

– Потому что мориски стерли Агарис с лица земли. Эта не та новость, которую можно скрыть даже с помощью адуанов и моего папеньки. Левий теперь никто.

– В юности мне хотелось взять Святой град. – Алва твердым шагом, хоть и очень медленно, подошел к столу и поднес письмо о смерти Фердинанда к горящей свече. Листок вспыхнул, витиеватые буковки стали огненными, словно заклятые письмена. – Потом это желание прошло… Агарис взяли в ночь на третий день Весенних Скал?

– На первый. У шадов такой обычай?

– Не думаю. – Буквы погасли, бумага рассыпалась серым пеплом, напомнив о другом письме и другом мертвеце. Алва провел ладонью по лицу, словно собираясь с мыслями. – Я уже признал, что недооценил вас. Или Леворукого… Идемте.

Глава 7

Дриксен. Зюссеколь

400 год К. С. Ночь с 1-го на 2-й день Весенних Ветров

1

– Я не стану тебя целовать, – мотнул головой Зепп. Он сидел на грубом деревенском столе, поджав под себя одну ногу и болтая другой. Друг смеялся, и Руппи понял, что спит.

– Нет, – хихикнул Зепп, – ты не спишь. Спят они. Спят пятеро, но не здесь. Здесь только один… Ему было хорошо. Ему хорошо. Он будет спать долго. До утра. Он проспит рассвет. Не жаль… Ему не нужен рассвет, он не понимает…

Руппи приподнялся на локте. Потом сел, пытаясь сообразить, что за место ему снится и как он здесь очутился. Похоже на комнату в трактире. Приличную, но не роскошную. Прошлую ночь он провел в похожей, но там занавески и полог у кровати были синими, а на столе никто не сидел, хотя это же сон… Лейтенант Канмахер пришел, потому что ждет. Никто с «Ноордкроне» не обретет покоя, пока Бермессера не вздернут на рее.

– Зепп, – попросил друга Руперт, – доложи Адольфу и скажи всем нашим. Мы скоро будем у кесаря – я и Ледяной. Готфрид нас обязательно выслушает. Бермессеру не оправдаться. Ублюдок спляшет в петле еще до лета!

– Спляшет? – переспросил Зепп, тряхнув головой, как Вальдес, и сам стал Вальдесом в белой, развязанной у горла рубахе. – Хочешь танцевать? Нельзя. Сейчас нельзя. Не время. Тебе нельзя, мы не хотим. Очень тяжело… Это пройдет, и мы станцуем. Я приду к тебе, я знаю, где ты. Всегда знаю.

Не понимай Руперт фок Фельсенбург, что спит, он бы решил, что окончательно проснулся. Голова была ясной, словно солнечным весенним утром. Хотелось вскочить, выбежать на улицу, засмеяться, обнять если не весь мир, то хотя бы тех, кто подвернется под руку. Руппи уселся на широченной скрипучей кровати и увидел на стуле у порога кавалерийского офицера со шрамом на физиономии. Таким же, как у Олафа.

Офицер самозабвенно храпел, однако бутылок у его ног не валялось. Руперт оглянулся и поймал быстрый взгляд, слишком шалый даже для Бешеного. Адмирал больше не сидел на столе, он стоял на подоконнике, высоко, словно в танце, вскинув руки и откинув назад красивую голову. Окно было распахнуто, за ним дышала ночь. Молодая луна, звезды, зима… И еще ветер! Он кружит последний снег, он хочет играть со звездами. Ветер и звезды, снежная песня будет звенеть до весны; снежные звезды, зимние слезы, шитые инеем сны…

– Спи, – велит Вальдес, расправляя длинные чаячьи крылья, – они не придут. Никто не придет. Сегодня никто, а завтра это лишь завтра. Его еще нет…

– Погоди!

В полнолуние на корабле снятся вещие сны, жаль, он на земле… Или в голове спросонья все спуталось, «Ноордкроне» на самом деле цела и вышла в море? Все живы, всё в порядке… Конечно! Иначе он не был бы так счастлив. Лунные волны, песни и звоны, синие тени в ночи, звездные ветры, отблески света, ставшие танцем лучи. Кровь высыхает, смерть засыпает, надо дождаться весны, звезды и ветер, лунные сети ловят жемчужные сны…

– Я ухожу – ты остаешься. Пока остаешься. Я вернусь, – пообещало создание на окне и звонко захохотало. Теперь оно напоминало привезенную Приддом девушку, только черноволосую и безоглядно счастливую.

– Стой! – Если ему снится крылатая тварь, то он будет с ней говорить. Летящих не зовут по имени, их нельзя касаться, но спрашивать можно! Птицы-оборотни кружат над морем от сотворения, и как же много они знают… Нужно только угадать с вопросом. Так, чтоб она ответила, а не увильнула.

– Что нас ждет в Эйнрехте, зовущая ветер? Меня и Олафа? Кого нам опасаться? Кому нельзя верить?

– Себе. И можно только себе. Не судьбе… Судьба тебе не нужна. Ее нет. У тебя нет… Я вернусь. С тобой ничего не будет, больше не будет. Пусть приходят, я с ними станцую. С ними можно танцевать. Сейчас только с ними… Один танец, лишь один…

– С ними? – То, что она говорит, обязательно нужно запомнить, а потом понять. – Кто они?

– Ты знаешь, ты видел… – Юная тварь усмехается голубыми глазами. Юная тварь… Вечная тварь…

– Я?

– Ты видел, ты помнишь… Вы помните, вы всегда помните, вы все помните… Это мешает. Память – камень… Память – лед… Мешает, тянет вниз. Не дает танцевать, не дает спать, не дает жить… Вы умираете из-за памяти. Даже лучшие. Это так глупо – помнить…

– Почему ты здесь? – Не позволить себя заговорить, запутать, сбить с мысли, ни в коем случае не позволить! – Почему у тебя было лицо Зеппа, а потом… потом другие лица?

– Они – это ты… Я – это ты. Я тебя знаю, ты знаешь меня… Ты помнишь, ты все помнишь. Забудь!.. Еще не весна. Спи, не бойся… Ты проснешься. Я вернусь…

Она сейчас уйдет в иссиня-черный, прошитый звездами холод… Она… Та, что танцевала на гребне холма!

2

Ветер и летящие волосы. Черные… Или седые, а может, и нет ничего… Только закруживший тебя ветер? Снежные когти, алое солнце, вечер, дорога и смерть… Ветер и когтистые лапы… Птичья головка, руки-крылья… Нет, крылья птичьи, а лицо – человеческое, только глаза не людские и не птичьи. Голубые, с узкими зрачками… Разве бывают голубоглазые чайки?

– Фельсенбург! Фельсенбург, вы живы?

Откуда-то возникает лицо со шрамом. Шрам знакомый, а лицо не то! Или то?

Говорить трудно, но слова «адмирал» и «кто» срываются с губ сами.

– Господин Кальдмеер цел и невредим, – отвечает обладатель шрама, – карету продырявили в четырех местах, только и всего.

– Кто? – Мысли разбегаются, перед глазами пляшет, висит красное солнце. Вверх-вниз, вверх-вниз… Снежные звезды, пьяное солнце, ветер, убийцы и лед… Нет слова «поздно», есть ты и ветер, есть ты и я и полет.

– Мерзавцы какие-то! – рычит сквозь звездный туман капитан Роткопф. Его зовут именно так – капитан Роткопф. – Вас надо перевязать.

– Потом… Адмирал цур зее должен… доехать… до… Штарквинд… Живым…

– Довезем. – Капитан улыбается и становится похож на Шнееталя. – Поднимайте. Осторожней!.. Проклятие, опять!..

Порыв ветра, облако снежного блеска. Зелень первой листвы тает в кипенье сирени, а там, где плясало солнце, вспыхнувшим тополем вырастает багряный столб. Гаснет, чернеет, словно уголья остывают. Все тонет в лиловых сумерках, и только на верхушке столба полыхает пламя. Маяк… Надо плыть к нему!

– Господин адмирал… Я сейчас рассчитаю… рассчитаю курс.

– Было скучно, станет лучше, – обещает, пролетая, чайка, шелестят темные ели, звенят колокольчики, те самые, из Старой Придды. Фрошеры вешают их на стенах, и они звенят, когда дует ветер. Это весело… Это так весело… Нужно повесить в Фельсенбурге такие же, пусть поют!

– Купите колокольчики… Это очень важно.

– Постой, дай я… Закатные твари!.. Корпию, корпию тащи!

– Толку-то… Уходит он! Нос эвон как заострился…

– Заткни пасть!

Хрустальная ель качается и звенит, словно смеется. И в самом деле – смеется. Только не ель, девушка. Играет ветками, как котенок… Какая она тоненькая… Длинные волосы, острые крылья взметают снег.

– Живи! До весны и дальше. Зимы не будет, будет танец. Мы потанцуем… Потом… Сейчас ты устал. Я вижу… Я тебя не оставлю, больше не оставлю, тебе нужна весна. Это весело… Тебе понравится… Весной звезды синие. И вода, и небо… Если все стало синим, значит, пора!..

– Остановилась! Как есть остановилась… Кровь-то!

– Повезло! Ну, теперь до ста лет не помрет.

– Адмиралу его доложи! Живо!

Только что было светло, и сразу – вечер. Мир тает в лиловых сумерках, но ночь – это звезды, а где звезды, смерти нет.

– Господин Роткопф, – шепчет Руппи, – с вашего разрешения я доложу сам!

3

– Господин Роткопф! Шварцготвотрум, это еще что за…

На всякий случай лейтенант себя ущипнул. Стало больно. Еще раз оглядел комнату и понял, что видел во сне именно ее. Горела масляная лампа, кто-то звучно храпел, но стол был пуст, а полное рассветной синевы окно – наглухо закрыто. Руппи сел, кровать знакомо и дружелюбно скрипнула, стал виден храпящий. Им в самом деле оказался капитан Роткопф. Выглядел кавалерист – краше в гроб кладут, но на лице застыла редкая по блаженству улыбка. Руппи запустил пальцы в спутанные волосы, пытаясь разобраться, где бред и что случилось на самом деле.

Как он оказался в этой постели, лейтенант не помнил. Последнее, что отложилось в памяти, – танцующий на гребне холма снежный смерч, и сразу же – сон с крылатой тварью или, вернее, бред, потому что рана была. Туго и умело перевязанная и слегка побаливающая.

Капитан Роткопф как-то особенно смачно хрюкнул и словно бы погладил невидимую собаку. Будить его было неописуемым свинством, но лежать и гадать, что с Олафом, Руппи не мог.

– Господин капитан! – Собственный голос показался хриплым и противным. – Господин капитан! Проснитесь.

В ответ к потолку вознесся самозабвенный храп. Просыпаться кавалерист не думал, а Руппи не намеревался засыпать. Лейтенант спустил босые ноги на застеленный тряпичными ковриками пол, собрался с духом и встал. Под ребра садануло раскаленным вертелом, дух перехватило, но падать и даже садиться Фельсенбург не собирался. Он решил разбудить Роткопфа, и он его разбудит. Боль в груди не отпускала, но от такого не умирают. Пол решил качнуться? Тоже мне! До палубы ему далеко, как бы он ни старался. Пять шагов кажутся пятью хорнами? Переживем!

– Капитан! – Руперт ухватил спящего за плечо. – Господин Роткопф!

Кавалерист мотнул головой. Нос его заострился, и весь он был каким-то синюшным. Отравился или отравили?!

У изголовья – какие-то склянки и кружки. Там просто обязана быть вода. Руппи метнулся назад, под ребро опять ударили, но слабее, или он привыкает? Вода нашлась. По крайней мере, судя по виду, в кружке была именно она. Руперт от души плеснул в лицо Роткопфу, прикидывая, что делать, если не поможет. Помогло. Офицер чихнул, дернул головой и разлепил обведенные темными кругами глаза.

– Господин Фельсенбург? – прохрипел он. – Вы… вы встали?

– Да, – не стал вдаваться в подробности Руппи. – Что с Ледяным?.. С адмиралом цур зее?

– Вы были ранены, – такого невыспавшегося человека Руперт еще не встречал, – очень тяжело…

– Заживет. Уже заживает… Что с Кальдмеером?

– Он у себя. Мы его охраняем, его и вас… Прошу меня простить. Одну минуту.

Капитан встал и, качнувшись как пьяный, распахнул дверь. Что-то стукнуло, согласно и браво рявкнули солдаты.

– Прошу меня простить, – повторил Роткопф, – сам не знаю, как это вышло. Обычно я сплю очень чутко.

– Капитан, – догадался Руперт, – а сколько вы не́ спали, и вообще… какой сегодня день?

Глава 8

Талигойя. Ракана (б. Оллария) Дриксен. Зюссеколь

400 год К.С. 2-й день Весенних Ветров

1

Обычно Марсель поднимался раньше удостоивших его своей благосклонности дам. Разумеется, если ночевал в их постели. Чувство прекрасного и обычная вежливость требовали предоставить утомленной красавице возможность не только отдохнуть, но и покинуть спальню в полном блеске, добиться коего в присутствии любовника затруднительно. Да, обычно Марсель вставал первым, но на сей раз его разбудили, причем самым безжалостным образом. Ворвавшийся в блаженную истому женский голос был громким и навязчивым, словно квохтанье, и Валме, с трудом вспомнивший, где он и с кем, едва удержался от бестактного упоминания о птичнике. Вместо этого урготский посол и офицер по особым поручениям при Первом маршале Талига почти вежливо осведомился, не знакома ли Марианна с рэем Кальперадо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Прочесть упомянутую тетрадь можно в четвертом томе переиздания цикла «Отблески Этерны» («Зимний Излом»), Эксмо, 2023.

2

Начальник Королевской школы оруженосцев официально именуется капитаном Лаик вне зависимости от воинского звания, которое он имеет (если имеет).

3

Поскольку данная публикация носит популярный характер, не поддающиеся расшифровке фрагменты рукописи опущены, равно как и многочисленные и во многом повторяющие друг друга пространные рассуждения на философские, политические и литературные темы. Все лакуны в публикуемом тексте помечены звездочками.

4

Согласно изданной в Паоне «Истории Агарийской армии», причиной разгрома уэртской армии у Малой Ивиглы неожиданно вышедшими к ней в тыл повстанцами Балинта Мекчеи стало предательство. Некто, вошедший в историю как лесничий Парамон, прельстившись золотом, которым снабдил Балинта Алонсо Алва, показал алатам обходную дорогу через считавшийся непроходимым горный лес. Будучи арестован, Парамон полностью сознался в своем преступлении и был казнен. Алатские источники, однако, утверждают, что подкупа не было, и Балинт с помощью Создателя отыскал дорогу сам.

5

Перевод с талиг Александра Куцаева.

6

«Семерка Мечей»– младший аркан Таро. Карта крайне неоднозначна. Толковать ее следует лишь в комплексе с другими картами расклада, но даже в этом случае возможность ошибки крайне велика. Некоторые вероятные толкования в прямом положении – обман, хитрость, поиски обходного пути, попытки любой ценой избежать ответственности, уклониться от столкновения лицом к лицу. В перевернутом положении (ПК) среди прочего может указывать на разоблачение обмана и на то, что прошлые деяния не были ни этичными, ни разумными, ни своевременными.

7

Высший аркан Таро «Башня» (La Maison Diev) символизирует стремительный конец существующей ситуации под влиянием внешних сил и осознание этого, приходящее через озарение. Рядом с хорошими картами «Башня» означает разрушение отжившего, его невозвратность, окончание черной полосы в жизни, избавление от тяжкого груза, но при неудачном раскладе предвещает потерю счастья, хаос, утрату стабильности и безопасности. Перевернутая карта (ПК) указывает на зависимость от существующих обстоятельств, ограниченность возможностей. Человек вынужденно идет старой дорогой, будучи не в силах ничего изменить.

8

Высший аркан Таро «Алхимия» / «Воздержание» / «Умеренность» (La Temperance) предвещает удачу в предприятиях, успех которых зависит от сложной взаимосвязи множества различных факторов. Карта символизирует обновление душевных и физических сил, соединение творческого и рассудочного, осмотрительность, необходимость отыскать золотую середину. Это стабилизация в делах, успех, избавление от лишних эмоций, спокойствие и равновесие во взглядах, раздумья и, как следствие, выход на путь правильных решений и поступков. Выпадая после плохой, карта указывает на то, что в борьбе с неприятностями вас ждет победа, добивайтесь ее кропотливо и неуклонно. «Алхимия» напоминает о необходимости гармонии между материальной и духовной составляющими и о том, что ко всему нужно относиться с выдержкой и терпением, но слишком глубоко уходить в себя при этом не следует. ПК: неправильный подход к жизни и окружающим, чрезмерная вспыльчивость, непредсказуемость, неразумные поступки, отвлечение на мелочи. Символизирует трудности и препятствия, связанные с отсутствием равновесия.

9

Зильбер – порода лошадей, полученная в Южной Дриксен в середине текущего круга путем скрещивания полуморисков с привычными к холодам лошадьми марагонской породы. Зильберы чаще всего бывают серой масти, реже – серыми в яблоках. Из-за высокой стоимости считаются лошадьми аристократии.

10

Перевод с талиг Элеоноры Раткевич.