Шар судеб

Вера Викторовна Камша

Шар судеб

Автор благодарит за оказанную помощь

Александра Бурдакова, Георгия Виноградова,

Ирину Гейнц, Марину Ивановскую,

Дмитрия Касперовича, Александра Куцаева,

Даниила Мелинца, Кирилла Назаренко,

Ирину Погребецкую, Михаила Черниховского,

Елену Цыганову

© Камша В.В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Избранные места из дневника Жерара Шабли, магистра описательных наук, младшего ментора Королевской школы оруженосцев

(392–394 гг. круга Скал)

Юрию "Змею" Нерсесову

От издателя

Рукопись, прежде известная узкому кругу лиц как «Записки мэтра Шабли», представляет собой довольно любопытный документ времён царствования Фердинанда Второго Оллара и состоит из девяти тетрадей, помеченных гальтарскими цифрами от 5 до 13, из чего следует, что существовали ещё четыре, ныне утраченные. При этом сколь-либо интересные широкой публике сведения содержат лишь тетради 5, 6, 10 и начало 11-й, по сути являющие собой три более или менее завершенные истории, каждая из которых имеет самостоятельную ценность и вполне может быть прочитана и понята отдельно от других.

Тетради однотипны, но не одинаковы: видимо, заполнив очередную, автор приобретал следующую, по возможности похожую. Это достаточно толстые тетради хорошей желтоватой бумаги в твёрдых переплётах, некогда обтянутых бархатом тёмных тонов. На двух из них сохранились латунные петельки, свидетельствующие, что они могли запираться на миниатюрный висячий замочек, призванный уберечь их содержание от чужого любопытства. Отметим, что сперва мэтр Шабли вел свои записи на талиг, однако в конце десятой тетради счел нужным перейти на гальтарику.

Начало первой из уцелевших тетрадей (помеченной «пятёркой») исполнено достаточно стойкими чёрными чернилами, но после переезда автора в Лаик цвет чернил меняется, и они обретают характерный фиолетовый оттенок, хорошо известный исследователям казенных бумаг того времени. Очевидно, получив доступ к казенной чернильнице, мэтр Шабли перестал пополнять собственные запасы, однако лаикские чернила оказались менее стойкими и плохо выдержали проверку временем – картина, хорошо знакомая завсегдатаям архивов. Положение усугубилось тем, что в какой-то момент тетрадям случилось, самое малое, отсыреть; в итоге часть записей оказалась размытой, к тому же на них появилась агрессивная чёрная плесень. Когда бумага просохла, плесень погибла, однако многие страницы оказались испорчены достаточно серьезно, так что от части записей до нас дошли лишь фрагменты слов и предложений. К счастью, потери оказались не критичными в том смысле, что, уничтожив множество подробностей, они не слишком мешают следить за ходом описываемых событий, но издатель все же считает необходимым предварить оригинальный текст рядом пояснений.

Весьма вероятно, что первые четыре тетради не потерялись, а были уничтожены самим Шабли, поскольку он почти наверняка признавался на их страницах в своей любви к некоей Ортанс Дюмени (впоследствии баронессе, а затем графине фок Хелльвальд), дочери ректора университета Сабве. Получив отказ, автор проникся к бывшему предмету своих чувств ненавистью, которую пронес сквозь всю свою дальнейшую жизнь. Неудача в любви усугубила и прежде имевшую место неприязнь Шабли к дворянству, военным и правящей в Талиге династии. Тем не менее он согласился принять место младшего ментора в Королевской школе оруженосцев в Лаик.

Пятая, ранее опубликованная тетрадь [1] практически полностью посвящена духовным исканиям самого Шабли (эту часть публикаторы сочли уместным значительно сократить) и внутренней жизни Лаик, которая до сих пор вызывает повышенный интерес. Кроме того, «Записки» позволяют лучше понять характер ряда личностей, впоследствии сыгравших определенную роль в истории Талига. Завершается пятая тетрадь описанием интриги, в которую был помимо собственной воли втянут автор и которая среди прочего привела к тому, что прежний капитан Лаик полковник Дюваль [2] подал в отставку. Тетрадь завершается рассказом о том, что Дюваль, полагая себя обязанным Шабли, передал ментору значительную денежную сумму, полученную им за беспорочную службу при уходе с должности.

Предлагаемая читательскому вниманию помеченная шестеркой тетрадь начинается с пространных размышлений автора о том, как лучше распорядиться полученными средствами, и опасений за свое место. Эта часть рукописи (около трети от общего объема) интереса не представляет. Читателю довольно знать, что Шабли предпринял ряд шагов для обеспечения своего будущего в случае, если ему придется покинуть Лаик, однако этого не произошло. Капитаном Лаик был назначен Арнольд Арамона, прежде занимавший должность ментора фехтования и по ряду причин расположенный к автору рукописи. Что до денег, то мэтр пришел к выводу, что их следует разделить на несколько частей и спрятать в тайниках, которые он и устроил в главном здании Лаик, воспользовавшись тем, что Дюваль, уезжая, доверил ему ключи от всех помещений. Особо отметим, что расположенность Арамоны к автору рукописи не была взаимной: мэтр относился к новому капитану, как и к прочим своим коллегам, весьма скептически, хоть и не выказывал это открыто. Второй сезон Шабли в Лаик (и первый сезон Арамоны в качестве капитана) прошел без осложнений. Следующий сезон (3-й день Осенних Волн 392 года К.С – 3-й день Весенних Волн 393 года К.С.) пришелся на мятеж Окделла-Эпинэ, известный также как «Надорское восстание».

Публикатор полагает, что предлагаемые уважаемому читателю «Записки» позволят взглянуть на эти события с неожиданной стороны. При этом ряд выводов и утверждений, которые делает автор рукописи, следует воспринимать критически, принимая во внимание несомненную предвзятость Жерара Шабли и отсутствие у него познаний в военном деле.

I

Талиг. Лаик

24-й день месяца Осенних Ветров 392 года круга Скал

Труд ученого, если это ученый, а не лакей, требует полного сосредоточения, но как его достичь, если любой оказавшийся поблизости глупец считает возможным напомнить о своем существовании? Мало того, что в доме сестры я не в силах написать ни строки, так еще и в Лаик все лето идет непрерывная возня. В доме стучат и скрежещут мастеровые, а в парке нет проходу от солдат и слуг с лопатами и метлами, и это не считая нового берейтора, так и не соизволившего убраться хотя бы на месяц. И добро бы сей господин занимался манежем и конюшнями, которые вздумали очередной раз перестраивать (после этого кто-то еще говорит, что у нашего тессория на счету каждая монета?). В итоге господин Шатень навязывает мне свое общество чуть ли не каждый второй вечер. Его убогий разум не в состоянии осознать, что время напряженной работы для меня приходит с сумерками. Днем удобно копать канавы и пасти скотину, но творчеству и науке солнечный свет не способствует.

Что ж, остается признать, что перчаточник и берейтор украли у меня лето и тем самым отдалили желанный миг освобождения от Лаик и его смешных обитателей. Завтра возвращается Арамона, а через неделю мне предстоит насладиться видом очередной, уже третьей, стайки головастиков. Два – уже два! – здешних сезона избавили меня от последних иллюзий. Плодотворно работать в окружении тупиц невозможно. Когда я обучал самку попугая кричать о своем счастье быть баронессой, мне было хотя бы смешно. Вкладывать в дворянские головы подобие мысли не просто утомительно, это унижает, а ведь я, если отбросить ложную скромность, давно достоин университетской кафедры. Преподавать я умею и с удовольствием помог бы достойным принять светоч знаний, но здесь таковым не место.

1-й день месяца Осенних Волн 392 года круга Скал

Сегодня я удостоился полдника в обществе господина капитана. Арамона мазал горчицей привезенный с собой окорок и рассуждал о своих (он повторил это слово раз восемь) унарах. Я, впрочем, слушал со всем вниманием. Ученый до завершения своего труда не вправе расстаться с книгохранилищем, которое сделает честь лучшему университету, а значит, мне должно оставаться в Лаик. Что ж, я буду безупречен.

Наука в самом деле требует жертв, причем голод и стоптанные башмаки еще не самое страшное. Куда хуже улыбаться и кивать, выслушивая тупое ничтожество, от которого зависит, будет ли у меня возможность пользоваться столь необходимыми мне источниками. От головастиков, вернее, от их родни, это тоже зависит, поэтому я старался запоминать капитанские откровения, увязывая их с тем немногим, что знал о семействах будущих унаров сам.

Грядущий выпуск обещал быть не слишком ценным, однако какое-то количество племенной скотины к нам пригонят. С точки зрения Арамоны, самыми важными станут сынок губернатора Западной Придды и будущего графа Укбана, кэналлийский маркиз Аларкон и пара наследников и при этом, что куда важнее, племянников. Тетка юного Фарнэби замужем за живоглотом Валмоном, а мать будущего графа Марана – сестра пресловутого Колиньяра, сам же Маран приходится родичем герцогам Эпинэ. Впрочем, наследника Килеана-ур-Ломбаха, второго сына графа и в придачу генерала Давенпорта и брата графа Ластерхафта-увер-Никша Арамона тоже готов холить и лелеять. Еще ожидаются трое бергеров, один не столь знатный кэналлиец и два с лишним десятка всяческих баронов, генеральских внуков и губернаторских внучатых племянников. Найдется ли среди них хоть один, к кому может быть применено данное Лахузой определение человека, я очень сомневаюсь.

[****][3]

3-й день месяца Осенних Волн 392 года круга Скал

Магистр описательных наук, помимо истории и изящной словесности, должен держать в уме обитающих в Талиге тварей во всем их разнообразии. Именно этим я на представлении унаров и занялся. Связывать физиономии с именами за минуту до того, как их выкликнет Арамона, было забавно. Я сразу же опознал бергеров, хотя угадать, кто в этой троице дюжих белобрысых парней кто, разумеется, не мог. Затем меня постигла неудача с одним из пары кэналлийцев: я и помыслить не мог, что полушад может оказаться блондином и счел такового наследником Укбанов. Увы, губернаторским сынком оказался коренастый шатен с относительно неглупым взглядом. Затем мне с легкостью удалось определить долговязого унара Эндрю и щекастого унара Лукаса, а вот унар Жюстен, субтильный и при этом смазливый юнец, был мною принят за унара Бенито. Унара Хлодвига, здоровенного обладателя деревянной и при этом правильной физиономии, я разгадал шутя, как и похожего на садового грызуна унара Хьюго, а вот унар Эраст в этом году нас не осчастливит. Наследник графа Килеана-ур-Ломбаха исхитрился свалиться с лошади и сломать ногу, что дает ему некоторый шанс. В теории вынужденное длительное заточение может приохотить к чтению и размышлениям, но я готов поклясться, что в данном случае теория с практикой разойдутся.

[****]

11-й день месяца Осенних Молний 392 года круга Скал

Шатень по-прежнему ищет моего общества – видимо, лошадей, унаров и собутыльников-фехтовальщиков ему не хватает. На сей раз я был изловлен на прогулке и выслушал подробный отчет о сходстве лошадей с их всадниками и об отношении всадников к лошадям. Наш берейтор уверен, что, подглядев, каков человек на конюшне, можно сказать, каков он вообще. Мысль занятная, и я позднее ее записал, чтобы вложить в уста какого-нибудь забавника из народа, без которого, согласно Лахузе, драма не будет полноценной. В ответ же на многословный монолог я признался, что с детства боюсь лошадей, в глубине души надеясь, что это положит излияниям конец. Я ошибся и был вынужден выслушать еще одно рассуждение, перешедшее в жизнеописание.

Прежде берейтор не говорил, что был подкидышем, которого приютил зажиточный шорник. Приемыш, однако, предпочел завербоваться в армию, поскольку мертвым шкурам предпочитал живые. Сам не знаю почему, я поддался минутному порыву и признался, что тоже являюсь приемышем. Шатень страшно воодушевился и принялся рассуждать, кем были мои и его родители. По его мнению, сыновья всегда удаются в отцов, а дочери – в матерей, а значит, его батюшкой был кавалерист, вернее всего офицер. Мне же в предки назначили кого-то чуждого лошадиному обществу, обладающего большим умом, слабым здоровьем и к тому же склонного к книгочейству, то есть клирика, причем не из простых. Догадка, при всей своей грубости, любопытная. В попытке разгадать тайну своего рождения я третий год вглядываюсь в надутые породистые физиономии и рассматриваю в рисовальном классе унарские родинки, а ведь внутреннее содержание много важнее. Разум ученого не может быть наследством крестьянина или мастерового, но дворяне столь же ограничены, как и мельники.

Я не выношу арифметику, значит, мой отец не был негоциантом или чинушей из тессории, а слабое здоровье и субтильное сложение исключает жеребца со шпагой. Кто же остается? Клирик, сьентифик или… дипломат, причем отнюдь не обязательно талигойский. Неприятие Талига Олларов и тяготение к свободным и просвещенным странам вполне может являться тем самым голосом крови, о котором так любят упоминать поэты. Я полагал это художественным образом, причем не из удачных. Что ж, свои заблуждения следует честно признавать. Опознать подобным образом родича и тем более «данного Создателем сюзерена» инкогнито, как сплошь и рядом происходит в драмах, вряд ли возможно, но это заметно сужает круг поисков. Конечно, выяснить, кто из агарийских или гайифских дипломатов в соответствующее время проехал по моим родным местам, непросто, но, проявив определенную изобретательность, возможно. С другой стороны, на каком основании я счел мою мать простолюдинкой? Она вполне могла быть супругой какого-нибудь вечно пропадающего на войне грубияна. Двое могли встретиться, и женщина не устояла перед разумом и утонченной обходительностью, а потом либо сама, либо с помощью любовника в меру сил позаботилась о плоде вспыхнувшей страсти. Забавно, но я вполне могу читать землеописание и словесность собственным полуплемянникам, а то и единоутробным братьям.

[****]

5-й день месяца Зимних Скал 393 года круга Скал

Строгость олларовских законов безмерна. Когда они не касаются бездельников и бездарей со шпагами. Считается, что члены братства святого Фабиана отрекаются от всего, кроме имени, их домом становится Лаик, семьей – товарищи и ла-ла-ла… Не скажу, чтоб я этому верил, но подозрения, пока они не доказаны, остаются всего лишь подозрениями. Я подозревал, что знаменитые строгости первых четырех месяцев (хотел бы сказать – обучения, но для моих головастиков это слово слишком хорошо) сидения в Лаик не более, чем лицемерие, так и оказалось. Занедужил старый граф Укбан, и вот унар Виктор снимает черно-белые тряпки и исчезает в сопровождении прибывшего за ним эскорта с гербами. Разумеется, ко дню святого Фабиана он вернется, натянет отутюженное платье и как ни в чем не бывало отправится предлагать свои услуги Лучшим Людям. Ему можно, укбанам можно вообще все.

[****]

13-й день месяца Зимних Скал 393 года круга Скал

Это становится смешным. Вслед за унаром Виктором нас покинул унар Генри. У этого для разнообразия решила скончаться бабка. Все повторилось: записка от Первого маршала, переодевание, эскорт с гербами, на сей раз баронскими. Безутешный внук поспешает к дорогому гробу. На поминках скорбящая орда сожрет и выпьет столько, сколько хватило бы целому факультету на месяц, только студенты видят мясо хорошо если раз в неделю, да и то отнюдь не все. Желающие могут утешаться монологами Иссерциала и Дидериха о свободе, ходящей рука об руку с голодом, и о преимуществах оленя в лесу перед свиньей в хлеву, но я не обольщаюсь. Да, жизнь свиней и каплунов при всем своем благополучии коротка и кончается на вертеле, но талигойские дворяне жрут, пьют и носят бархат до седых волос и лысин. До внуков, которых увозят к их гробам из якобы недоступной Лаик. Свинья в хлеву достойна большего уважения, ведь она честна и расплачивается за свое благополучие собой, но дворянство получает всё, ничего не давая миру, кроме навоза.

[****]

9-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

Сегодняшний ужин неожиданно презентовал мне задачу. Не сомневаюсь, что ответ прост и гнусен, однако, пока его нет, я могу слегка размять утомленный рутиной разум, а затем свериться с разгадкой, которая воспоследует если не к завтрашнему обеду, то вскоре после него.

Начало было самым заурядным. Повара перестарались с остротой подливы, видимо скрывая таким образом недостатки кушанья – там, где воруют господа, слуги воровать просто обязаны.

Следовало ожидать, что капитан, как уже случалось не раз, обрушится на виновных со всей страстью раздосадованного обжоры, но нет – Арамона даже не хрюкнул. Мало того, он не стал заливать вспыхнувший в пасти пожар стоявшей перед ним тинтой. Подобное поведение заставило меня присмотреться к пастырю головастиков повнимательнее – сомнений не осталось, он находился в сильнейшем возбуждении, хоть и пытался это скрыть. Конечно, человека наблюдательного, привыкшего мыслить логически, каменной физиономией с толку не сбить, но я здесь в одиночестве и к тому же привык держать свои мысли при себе. Мои коллеги, даже преподающие то, что с определенной натяжкой можно назвать наукой, умеют смотреть, но не видеть. Что до фехтовальщиков, гимнаста и берейтора, то они привычно работали челюстями, то и дело – о, эта огнедышащая подлива! – прикладываясь к своим кубкам, молодняк же за нижним столом ничего бы не разглядел, даже будь он на это способен.

Тем не менее что-то несомненно случилось, и Арамона старался это скрыть, а если у несдержанного тупицы хватает мозгов и сил удерживать причину возбуждения в себе, упомянутая причина должна быть серьезной. По крайней мере для господина капитана, однако днем ничего примечательного не произошло, минувшей ночью тоже было тихо, ни происшествий, ни унарских глупых шуток. Получается – или что-то ускользнуло от моего внимания, или источник капитанских волнений лежит за стенами Лаик. Первое маловероятно, иначе беспокоился бы кто-либо еще. Второе? Но до Зимних Волн мы считаемся отрезанными от мира затворниками. Значит, Арамона получил известия либо тайно, в нарушение запрета – столь высокопоставленной особе подобная мелочь наверняка сойдет с рук, либо, что гораздо вероятнее, от высокого начальства.

Пищи для дальнейших умозаключений на первый взгляд не имелось, но за два с лишним года совместных, с позволения сказать, трудов я достаточно изучил Арамону и мог с уверенностью сказать: что бы оно там ни было, лично его случившееся не задевало. Опасаясь, злясь, обдумывая свои делишки или же предвкушая какое-то удовольствие, он выглядел иначе. На этом основании я решительно отвел как известия от родни, так и получение распоряжений, неважно, приятных или же нет.

Жаль, но как бы ни был развит и остер ум, ему требуется от чего-то отталкиваться, а я свои возможности исчерпал. Признаться, я рассчитывал, что начальство, спровадив унаров, осчастливит нас одной из своих нелепых речей, но Арамона всего лишь сообщил, что долг призывает его ко двору и что завтра надлежит вести уроки согласно расписанию.

Из трапезной я выходил вместе со Шлихом.

– Как вы думаете, – спросил он, – где мы будем воевать на этот раз?

– Простите? – признаться, я несколько растерялся, – почему вы заговорили о войне?

– Ах да, – спохватился Шлих, – я забыл, что при вас подобного еще не случалось. Капитана Лаик положено вызывать, если кто-то поднимает оружие против Талига. Стычки в Торке не в счет, они не прекращаются никогда, а вот вторжение со стороны Каданы вполне возможно. Правда, удивляет время: северные войны обычно начинаются в конце весны, а в смелость Гайифы и тем более Агарии не верится. Лет пять назад я бы заподозрил мятеж, но после Борна поднимать его некому и незачем.

Он явно ждал ответа, и я поспешил согласиться, хоть и мог привести не меньше дюжины доводов в пользу того, что Олларам не место на троне, а Сильвестру – за троном. Увы, людей, готовых жертвовать собой ради отечества, в наше время и в нашем королевстве нет, так что ожидать восстаний в самом деле не приходится.

10-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

День утонул в обыденности, однако вечер преподнес немалый сюрприз. К ужину Арамона не вернулся, и я, подавив неуместное любопытство, сел готовиться к завтрашнему уроку. Мне требовалось освежить в памяти записки объехавшего Кагету и часть Сагранны адепта ордена Знания Иренея, однако моя работа была прервана слугой. Вернувшийся, наконец, Арамона спешно созывал всех менторов в Коронную приемную, что уже само по себе было делом необычным. По пути я столкнулся с вездесущим Шатенем и услышал, что это в самом деле может означать войну.

Мы вошли почти последними, после появились лишь откровенно раздосадованный ночным вызовом звездочет и клирик, который, не дожидаясь приглашения, устроился в кресле под портретом Карла Второго. Арамона в своем дурацком черно-белом наряде уже восседал за столом, на котором красовалась Книга Ожидания и нечто вроде толстенного альбома, где расписываются доставляемые в садок головастики. Господин капитан выглядел откровенно довольным и напоминал не столько кабана, сколько нухутского петуха, хотя сам себе наверняка казался орлом. И что удивительно, он опять был трезв.

Я воспользовался пододвинутым мне берейтором стулом и оказался под перекрестным взглядом намалеванного Франциска и живого аспида, судя по вишневому румянцу, успевшего угоститься на сон грядущий. Стрелки громко щелкающих часов приближались к полуночи, самое время выслушивать судьбоносные речи.

– Кто-нибудь, – изрек Арамона, обводя нас грозным, как он полагал, взглядом, – проверьте, плотно ли прикрыта внешняя дверь, и задвиньте засов.

Младший фехтовальщик в полной тишине вышел. Мы молчали, Арамона сопел, часы щелкали, и все вместе отчетливо напоминало дурную пьесу. Вернувшийся пырятель заверил, что двери заперты, а лестница и вестибюль пусты. Арамона кивнул, поднялся, опираясь руками о стол, и объявил, что все услышанное мы обязаны хранить в тайне. На это мог быть лишь один ответ, и мы дружно проблеяли, что унесем драгоценный секрет в могилу. Капитан еще раз кивнул и выпрямился, выпятив грудь колесом. В обычной ситуация он бы сейчас хекнул и топнул сапогом, но обстоятельства явно выходили за пределы обыденности, и Арамона лишь шумно втянул в себя воздух.

– Господа, – он вновь обвел нас глазами, – в нашем королевстве нашлись глупцы, посмевшие бросить вызов короне. И, разумеется, этих неблагодарных ожидает самое печальное будущее, хе-хе!

Сходство с дурной пьесой стало полным. Часы вызванивали «Триумф великого Франциска», после чего принялись бить полночь. Арамона стоял, мы сидели и ждали продолжения, каковое последовало, едва успел стихнуть последний удар.

Не сомневаюсь, что капитан головастиков старался воспроизвести то, что ему зачитали в геренции или где там сообщают опорам трона подобные новости, но бубнить казенные слова тоже надо уметь. Арамона не умел, мешая услышанные пошлости с содержанием собственной башки. Результат был столь изумителен, что я по возможности постарался воспроизвести сей монолог дословно.

Итак: при дворе стало известно, что герцог Окделл – а ведь генералом его сделали, бездаря неблагодарного – поднял мятеж.

К мятежу примкнули некоторые безмозглые надорские дворяне и, что удивительно, южане Эпинэ, которых всегда считали опорой трона и чьи доблестные предки, несомненно, сейчас ворочаются в гробах.

Однако нашлись и честные люди, не поддавшиеся на лживые посулы взбунтовавшегося негодяя, которые и поспешили донести о происходящем богоданным властям.

Гнусные мятежники, осознавая свое бессилие и неизбежность поражения, уповают исключительно на помощь исконных врагов Талига. Но это все равно бесполезно, ибо его высокопре… его величество Фердинанд Второй, как только позволят дороги, двинет против смутьянов верные войска, которые всяко сильнее собранного Окделлом сброда. Да и сам герцог никакой не полководец и настоящим боевым генералам не соперник, уж это-то Арамона точно знает, поскольку лично наблюдал негодяя на войне. Ну а помощь к предателям, вне всякого сомнения, опоздает: Первый маршал Талига герцог Ноймаринен и воины Бергмарк свой долг знают и врага внутрь Талига не допустят, а посему никаких сомнений и никакого распространения дурных слухов! К Октавианским праздникам мятежников настигнет закономерный конец. Никаких переговоров на этот раз не будет, как и прощения.

Главарей ждет Занха, и поделом, пока же следует вести себя как ни в чем не бывало. Хвала Создателю, в стенах Лаик отродий предателей нет, и бунт горстки отщепенцев не должен влиять на подготовку ко дню святого Фабиана, а посему упоминать при унарах о выходке предателей строжайше запрещается вслед (господин капитан выразился именно так) до особых распоряжений.