Шар судеб

[****]

6-й день месяца Зимних Волн 393 года круга Скал

Сегодняшнюю тишину я намеревался использовать для работы, однако сообщенные Арамоной новости придали моим мыслям иное направление. Я мог поздравить себя с верной догадкой – Килеаны-ур-Ломбахи избавили своего наследника от Лаик, поскольку состояли в заговоре. Нельзя было не отдать должное изяществу решения и разуму, нашедшему способ готовить восстание не просто на глазах властей, но при их полной поддержке, якобы собирая ополчение для отражения возможного вторжения из Каданы. Видимо, не ошибся я и с Гланами, но любопытнее всего были слухи, от которых предостерегали унаров. Само это требование означало, что такие слухи есть и властям предержащим они неприятны. Кто-то не самый глупый решил признать часть правды, и капитану Лаик, и, видимо, не только ему, назвали несколько имен, но их наверняка гораздо больше. Манрики превращают север Талига сразу в дойную корову и вьючного осла, это не может нравиться местному дворянству, так почему бы Рокслеям, Давенпортам, Ларакам, Флашблау, Хейлам, Тристрамам, Лецке не примкнуть к Окделлу если не сразу, то по ходу восстания? Если унар Эндрю нас сегодня покинет, я не удивлюсь. Умей Арамона мыслить логически, он бы посадил под замок не тупицу Хлодвига, а младшего Давенпорта.

С южанами сложнее, поскольку примкнувшие к восстанию рискуют своими близкими и оставленным дома имуществом, но Эпинэ ведь на что-то рассчитывают! Должен же старый герцог понимать, что, пока его дети и внуки сражаются в Надоре, в Старую Эпинэ пожалуют королевские драгуны. Разве что благородное семейство разыграло ссору и разделилось. Кто-то примкнул к Окделлу, кто-то стережет владения и выказывает верноподданность. Если мятеж окончится удачей, фамилия воссоединится, нет – проигравшие уйдут в Кадану, а оставшиеся «верными» Фердинанду сделают вид, что не желают знаться с изменниками. Доказать сговор в таком случае можно лишь с помощью палача, впрочем, сперва нужно подавить мятеж, что неочевидно.

Чем больше я думаю, тем сильнее склоняюсь к мысли, что на сей раз Олларам, вернее, Сильвестру, придется поступиться многим и что решаться все будет не в Олларии и даже не в Надоре, а в Паоне и Эйнрехте. Сколь далеко будут готовы зайти император и кесарь? Неужели им до сих пор застят глаза неудачи Двадцатилетней войны? Думаю, ответ мы получим в конце весны, и тогда же прояснится мое собственное положение. В любом случае надо быть готовым как к спешному отъезду, так и к ожиданию.

7-й день месяца Зимних Волн 393 года круга Скал

Унар Эндрю из отпуска вернулся, однако на сегодняшнем уроке я не досчитался бергеров. Всех троих. На мой вопрос, не знает ли кто, что произошло с сими детьми суровых скал, неожиданно поднялся унар Антонио и сообщил, что Арнульф, Олаф и Мартин покинули Лаик, попросив передать письмо господину капитану, что и было сделано. Я поинтересовался, не объяснили ли беглецы свое решение, и Антонио подтвердил, что да, объяснили. Они сочли своим долгом встать рядом с родичами, которым предстоит останавливать гаунау, когда те пойдут на подмогу мятежникам.

Три косноязычных дуболома вряд ли были способны столь четко сформулировать свою мысль, так что письмо наверняка диктовал бергерам сам Антонио, которому, как кэналлийскому маркизу, Арамона спускал все. Что поделать, привилегированное положение полуморисков с полуострова – один из уродливых абсурдов нынешнего Талига, но меня это не касается. Я поблагодарил Антонио и перешел к распаду Уэрты, хотя вернее было бы сказать – к расчленению. Существовавшее почти тысячу лет процветающее королевство было уничтожено пресловутым Алонсо, использовавшим в качестве предлога мятеж, поднятый полубезумным Балинтом Мекчеи. Мало того, Алонсо повторил подобный трюк еще дважды, лишив Гаунау Каданы и присвоив половину Марагоны. Разумеется, в Талиге эти деяния подаются как подвиги, но желания их превозносить у меня не было и прежде, когда догадка о том, что моим отцом вполне может быть агарийский дипломат, меня еще не посетила.

Избегая столь неприятного мне деяния, я раскрыл труд последнего посла Талига при уэртском дворе и велел унару Хлодвигу читать вслух. То, что читается таким голосом и с таким выражением, запоминается навеки и навеки же вызывает отвращение, в данном случае заслуженное. Седрик Карлион был не столько дипломатом, сколько шпионом, но в историю вошел даже не этим, а своей женитьбой на малолетней алатке, якобы ради ее спасения от воображаемых убийц. Плодом этого противоестественного союза стала величайшая из блудниц нынешнего Круга, чьи выходки, однако, забавляют глупцов до сих пор. То, что эта особа велела высечь великого Дидериха, должно вызывать негодование, но я не раз слышал, как над злоключениями драматурга смеялись люди, полагающие себя утонченными.

Что поделать, варварство, усиленное безнаказанностью, способно на воистину чудовищные вещи, а Талиг опирается именно на варварство – южное кэналлийское и северное – бергерское и ноймарское. Прежде было еще и алатское, но, к счастью, королева Алиса избавила Талиг от тянувшегося со времен Двадцатилетней войны союза. Если б не это, мне пришлось бы иметь дело с еще одним видом ненавидящих просвещенных соседей дикарей. Бергеров считают союзниками Талига, но истинный смысл их существования – ненависть к дриксенцам и гаунау. Сейчас перед ними замаячила возможность навредить извечным врагам, и горцы ею воспользуются в полной мере, однако Надор граничит не только с Бергмарк, но и с той самой Каданой, которую когда-то отторгли от Гаунау. Теперь это сыграет против Талига.

Пришедшая под достойные плаца вопли Хлодвига мысль о каданском сюрпризе кажется мне все более правдоподобной. Сегодняшний Талиг вполне можно накормить тем же обедом, что и несчастную Уэрту сто с лишним лет назад. Что может противопоставить Сильвестр объединению мятежного Надора с Каданой? При твердой позиции Дриксен, Гаунау и Гайифы – ничего. Новая граница пройдет по Ферре, после чего будет разумным заняться югом. Агария вполне может возместить давнюю потерю Алата за счет земель, лежащих к югу от Кайна. Полагаю, тамошние обитатели этому обстоятельству лишь порадуются, а участие в восстании Эпинэ делает подобную возможность осязаемой.

Я бы не отказался окончить свои дни где-нибудь на побережье Новой Уэрты, но пока это лишь призрак, марево. Для начала мне надлежит завершить свои научные и литературные труды, а значит, оставаться в Лаик, что требует терпения и предусмотрительности. Замыслы восставших скоро станут понятны. Если Окделл желает освободить от тирании весь Талиг, он после соединения с союзниками пойдет вперед, если же его намерения скромнее, то после первой же неудачи королевской армии начнутся переговоры. В первом случае мне придется позаботиться не только о себе, но и о главных сокровищах лаикской библиотеки, во втором же от меня потребуется просто не выдавать своих чувств, но жизнь меня этому научила еще в доме моего приемного отца.

[****]

3-й день месяца Весенних Скал 393 года круга Скал

Два месяца до дня святого Фабиана, и никаких новых известий о восстании, только пустые сплетни, в шестнадцатый раз повторяющие давно известное, но с явно выдуманными подробностями. Слушать их и то смешно, не то что верить. Что говорят между собой унары, я, само собой, могу лишь предполагать, а вот от менторских рассуждений я, увы, не избавлен, будучи вынужден раз за разом выслушивать верноподданное кукареканье. Искренни ли мои коллеги? Получающий письма от тестя-полковника Шлих и Шатень с его неиссякаемыми военными мемуарами – пожалуй, да, что же до прочих, то вся их преданность Олларам проистекает из нынешнего жалования и грядущего пенсиона. Победа мятежников почти наверняка отлучит их от кормушки, и они желают свободе и совести поражения. Даже звездочет, составивший гороскопы тех повстанцев, кто прошел через Лаик и чья дата рождения, соответственно, значится в здешних списках, правда, без столь важного для астрологов часа первого крика.

Тем не менее мэтр Кваретти вычислил, что звезды для Окделла и троих Эпинэ расположились достаточно удачно, причем к осени это «достаточно» обещает превратиться в «очень». Если он не ошибается и вожаки сверялись со звездами, они будут тянуть с решительными действиями, поджидая не только союзников, но и удачу. Соответственно, столь необходимые мне для принятия решения известия придут, когда Лаик по летнему времени опустеет. Что ж, меня это вполне устраивает, пока же я составляю письма, которые либо сожгу, либо отошлю, когда все прояснится, и развлекаю внезапно повадившегося ходить на уроки словесности Арамону. В стихосложении он не понимает ничего, поэтому приходится, к вящему удовольствию унаров, разбирать гальтарские комедии.

Сомнений, кто будет в нынешнем выпуске первым, нет. Унар Антонио. В моем классе он сопоставим с Виктором и слегка отстает от Лукаса, у Шлиха и Кваретти они с Эндрю, Лукасом и Виктором одинаковы, но в Лаик «первого называет шпага». Здесь с кэналлийцами могут потягаться бергеры и Хлодвиг, но горцы сбежали, а Хлодвига губят словесность и математика. Кроме того, Антонио недурно рисует и лучше всех берет барьеры, так что все решено. Унары с победителем примирились, но за второе и третье места в итоговом списке спорить будут, а Хлодвиг еще и намерен потягаться за первенство в фехтовании и гимнастическом зале. Арамона раскладом тоже доволен, он вообще пребывает в отличнейшем расположении духа, предвкушая не только день святого Фабиана, но и Занху для восставших. Отвратительно, но приходится отмалчиваться, ссылаясь на неспособность разбираться в воинских делах. Арамоне с Шатенем это льстит, а мне остается утешаться тем, что в моей трагедии обязательно будут навязчивые и самодовольные болваны не только со шпагами, но и со шпорами и седлами.

[****]

9-й день месяца Весенних Скал 393 года круга Скал

Вчера Арамона вернулся из отлучки в возбужденном состоянии духа и после трапезы под величайшим секретом выдал действительно свежую новость, которую выудил не то в недрах геренции, не то у своего незаконного тестя.

Оказывается, в Олларию вернулся герцог Алва, и его отправляют в Надор против восставших. Решение королем, то есть кардиналом, уже принято, так что Окделлу скоро конец. Отчаянный, успешный, решительный, верный трону генерал – примерно так вещал господин капитан – церемониться с врагами Талига не станет. И конечно же – «я вот помню еще унара Рокэ, очень старался на моих уроках. Я сразу понял, способный мальчишка, многого добьётся. И шпагой, и головой».

Арамона исходил восторгами, но был доволен и я. Если отбросить обычное солдафонское бахвальство, что останется? То, что потомок пресловутого Алонсо на севере чужак. На первый взгляд это недостаток, причем крупный. Тогда зададим следующий вопрос: а что, опытных, умелых и знакомых с Надором полководцев совсем не нашлось? Или нашедшиеся не захотели участвовать в столь «славном» деле?

Хотя что это я? Ждать от талигойских генералов поступков, достойных героев Лахузы и Иссерциала, не приходится, все гораздо проще – это Сильвестр и Ноймаринен не доверяют своим подручным, вот и вынуждены полагаться на необузданного кэналлийца. Что ж, тем лучше. Серьезного опыта у Алвы нет, его главный успех – убийство собственного командующего, о чем знает весь Талиг, ну а основное достоинство – безжалостность и отсутствие личных связей на севере. Собственно, потому и назначен. Не за фехтовальные же успехи, которые при вождении армий ничего не решают.

Арамона может сколько угодно трубить победу, но назначение Алвы – показатель слабости. Я, к счастью, не военный, но чтобы понять: восставшие под предводительством куда более опытных Окделла и Эпинэ преподадут скороспелому генералу жестокий урок, довольно простого здравого смысла и логики.

[****]

18-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Сегодняшний день ознаменовался омерзительным разговором с Йозефом Шлихом, отныне этот человек для меня не существует. Началось с того, что я застал сего господина в аудитории землеописания над картой северной части Талига и из вежливости осведомился, что его интересует. В ответ Шлих сообщил о полученном на днях письме и выразил озабоченность расположением наших армий, показав мне, где они должны сейчас находиться.

Признаюсь, слушая пояснения Шлиха, я испытывал определенное злорадство, ибо обстоятельства складывались для повстанцев исключительно благоприятно. Герцог Окделл и его сподвижники заняли выгодные позиции на стыке Надорского нагорья и Ренквахи и могут держать там оборону до подхода помощи. Перейти через вобравшие в себя весенние воды топи Ренквахи невозможно, и Олларам для наступления остается два пути: или отправить собранные в центральных провинциях войска штурмовать с запада Ворота Ферры – неудобный проход между отрогами Восточной Торки и Надорской грядой, или бросить в бой Северную армию. Но стоящий на стыке Бергмарк, Гаунау и Каданы фок Варзов ждет сейчас удара от гаунасского Хайнриха, так что ему не до Надора. Но это еще не все – тесть Шлиха откуда-то узнал, что в восточной Кадане собралась целая армия, которая ждет лишь, когда подсохнут дороги. Немногочисленные гарнизоны на границе ее вряд ли остановят, так что повстанцам нужно продержаться не более месяца, после чего из обороняющихся они превратятся в наступающих.

От такой перспективы Шлих прямо-таки кипел, проклиная сразу Гаунау, Кадану и Окделла. Когда он в десятый раз назвал мятежного герцога и его сподвижников предателями, я сослался на головную боль и сказал, что мне надо срочно выйти на воздух. Шлих рассеянно кивнул, продолжая пожирать глазами карту.

Неужели этот человек некогда читал Лахузу и Дидериха, входил в студенческое братство, распевал «обнимем друг друга за плечи, друзья»?! Непостижимо! Я оставил бывшего ученого и бывшего человека любоваться нарисованным Надором и вышел в парк. Деревья были покрыты нежной зеленью, трава желтела от одуванчиков, весело щебетали птицы. Весна! Она способна впустить надежду даже в самое одинокое сердце. Звезды не лгут: повстанцев ждет победа, а королевскую армию – разгром. Я в это верю, ведь свободу нельзя удержать, как нельзя остановить солнце.

Я задумчиво брел вдоль пруда, постепенно беря себя в руки, однако мне незамедлительно было ниспослано следующее испытание в лице Шатеня, который с присущей ему бестактностью пристроился рядом. И тут я допустил ошибку – в ответ на вопрос о причинах моей задумчивости признался, что только что беседовал со Шлихом. Шатень, как оказывается, переговорить с ним тоже успел и немедленно бросился меня, как ему казалось, успокаивать. Я и не знал, что наш берейтор имел сомнительное удовольствие видеть Алву, когда тот был еще полковником… Полковник в неполные двадцать пять! Пусть кто-то после этого мне скажет, что в этой стране чины и награды раздаются по заслугам, а не по рождению… Тем не менее я был вынужден выслушать длинный, приправленный дешевыми шутками рассказ о том, как полковник Алва нарушил приказ, убил генерала и сам стал генералом. Наш лошадник от этого в восторге, по крайней мере, он четырежды повторил фразу Алвы, которую тот якобы сказал, готовясь разрядить пистолет в грудь несчастного Карлиона: «Лучше я убью вас, чем Хайнрих убьет фок Варзов!»

Я молчал, предоставив сему господину ржать в свое удовольствие. Посвяти я себя не наукам, а живописи, я бы восхитился этим образчиком нашей победоносности. Шатень и Арамона – живые памятники тысячам грубых, никчемных тупиц, кичащихся черно-белыми мундирами и длинными шпагами. Такие капитаны заполонили Талиг от Эпинэ до Торки и от Придды до Варасты. Они развратничают, жрут, пьют, громко хохочут и швыряются чужими деньгами. Для них нет ничего недоступного, ведь в их потных лапах шпаги, а за спиной – власть. Очень надеюсь, что скоро их покровителю станет не до смеха. Алва может до осени биться лбом в Ворота Ферры, это ему не поможет.

Мы обошли показавшийся мне морем пруд, и я стал прощаться, ссылаясь на необходимость подготовить вопросы к испытаниям по моим предметам. Шатень с умным видом кивнул и спросил, в полной ли мере я успокоился. Я ответил, что надеюсь на торжество справедливости. Берейтор укоризненно покачал головой, посоветовал меньше говорить со Шлихом и в довершение предложил что-то вроде пари. Если Алва до начала следующего лаикского сезона отправляет Окделла к Карлиону, он, то есть Шатень, угощает меня обедом в своем любимом кагетском трактире. Если же Окделл к этому времени остается жив и свободен, я покупаю лошадям новых унаров мешок моркови.

Иногда проще согласиться, чем спорить. Я согласился, хотя в случае полного успеха повстанцев в Лаик не будет ни унаров, ни их лощадей, ни глупого громогласного берейтора.

19-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Все сходятся на том, что весна в этом году непривычно жаркая. Почки лопнули на две недели прежде срока, из-под цветущих одуванчиков почти не видно травы. Я всегда любил это время года, но весну 393 года еще и окрыляет надежда, скрывать которую становится все труднее.

Ученые презирают «ясновидцев», и заслуженно, однако прозревать будущее при помощи разума и можно, и должно. Нет сомнений, что надорские повстанцы продержатся до подхода собранной в Кадане армии, а гаунау свяжут руки и стареющему Первому маршалу, и бергерам с их нелепой варварской ненавистью к соседям. Дальнейшее? Талиг слишком огромен, гнил и дик, чтобы поглощать его полностью, к тому же приходится учитывать ненадежность всегда готовых ударить в спину алатов и то, что Гайифу с Дриксен по-прежнему страшит призрак Двадцатилетней войны. Что империя, что кесария отважатся на решительные шаги лишь после того, как развеется ядовитый кадельский туман, для чего требуется несколько лет ощутимых успехов. В этом году следует ожидать разве что провала штурма королевской армией Ворот Ферры, переговоров с повстанцами при посредничестве держав Золотого договора и отторжения от Талига части Надора. Время, чтобы хотя бы вчерне завершить свой труд и подготовиться к быстрому переезду сперва в Эпинэ к приемному отцу, а затем и дальше, у меня есть, вернее, будет, если капитаном Лаик останется Арамона.

Увязывать свое будущее с положением верноподданного пьяницы унизительно, тем не менее это именно так. До своего назначения Арамона прослужил в Лаик несколько лет и был слишком туп, чтобы вникать в науки и искусства. Получив власть, он предпочел оставить привычных менторов, убрав лишь тех, кто ему успел досадить, но вряд ли подобное повторится. Следующего капитана отыщут на стороне, а значит, он явится со своими дружками, которые и займут наши места. Замена начальства коснется всех здешних обитателей, разве что кроме поставленного самим Сильвестром клирика и слуг.

Я не склонен к преждевременным опасениям, однако возможность подобного развития событий отнюдь не иллюзорна. Арамона слишком громко и много болтает о никчемности Окделла и талантах Алвы, которого он, видите ли, учил. Неизбежный конфуз восхваляемого кэналлийца превратит эту болтовню в крайне неприятное воспоминание, вернее, в напоминание о промахе уже Сильвестра. Сам временщик власть, скорее всего, все же сохранит, но намозоливших глаза крикунов могут и разогнать. Значит, мне нужно поспешить с диссертацией и перевезти за лето часть вещей к Николь.

Если я ошибаюсь, тем лучше, но наиболее важные для моей работы книги лучше отобрать заранее. Тем более что не далее как вчера я обнаружил один из наиболее ценных томов передвинутым. Кто и зачем его трогал? Я попытался представить читающего на гальтарике головастика, и мне стало почти смешно. Почти, потому что от души рассмеяться мешала тревога: неужели кто-то из менторов узнал о ценности хранящихся в Лаик книг и присматривается к ним? Допустить утрату этих сокровищ для науки было бы преступлением.

[****]

22-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Сегодня я провел последнее в этом сезоне занятие. Через два дня начинаются ничего на сей раз не решающие испытания, а завтра мы приглашены на поощрительные бои – эта глупость и называется глупо. Смысла в ней нет ни малейшего, формально присутствовать я не обязан, идти, однако, придется.

Одно из самых неприятных свойств ограниченных умов – уверенность в том, что их мыслишки и делишки заслуживают всеобщего внимания, причем восхищенного. Пренебрежение воспринимается как оскорбление, а оскорбленное ничтожество способно сделать жизнь невыносимой. Единственный способ этого избежать – научиться переносить присутствие докучливых родственников, соседей, коллег, изображая внимание и участие. Я осознал это еще в детстве и тогда же овладел искусством слушать не слыша. Чужие излияния не слишком мешают моим собственным мыслям, но, к несчастью, отбирают время.

В Лаик в этом смысле, пожалуй, даже несколько проще, чем в университете, где любой может схватить тебя под руку, отвести к окну и вынудить слушать о своей диссертации или же о составленном против него заговоре. Здесь для полноценных интриг слишком мало менторов, к тому же правила запрещают нам наблюдать за работой друг друга.

Капитан, само собой, может ввалиться на любое занятие, но Арамона слишком ленив, и если куда и заходил прежде, чем его обуяла внезапная любовь к словесности, то в фехтовальный зал. На занятиях по истории и землеописанию господина капитана за прошедшие полгода я видел от силы пару раз, зато подменять в вечерних застольях страдающего желудком аспида мне приходилось едва ли не каждую неделю. Это и есть та самая «неявная ноша» из размышлений Веннена, которую нельзя сбросить. Я должен написать диссертацию и еще больше должен воплотить в жизнь свои литературные замыслы, а значит… значит, я надеваю парадное платье, повязываю презентованный Арамоной омерзительный шейный платок и отправляюсь созерцать столь милое капитанскому сердцу зрелище.

Справедливости ради я готов признать, что большинство унаров кое-что у своих домашних менторов все же почерпнуло, а с дюжину прошедших через мой класс головастиков это почерпнутое как-то усвоили. И все же главным, тем, с помощью чего сии молодчики собираются добиваться успеха в жизни, остаются их титулы и «воинская доблесть», то есть грубая тупая сила. Изучай тот же Виктор или Лукас с сопоставимым старанием и упорством научные трактаты и списки древних рукописей, из них еще мог бы выйти толк, но какое там!

В Гальтарах полагали, что человек более всего подобен животному, когда спит и совокупляется. Я бы добавил к этому еще и драку во всех ее видах – со шпагами, дубинами, голыми кулаками – сути это не меняет. Пустоголовые юнцы поколение за поколением стучат клинками рядом с невероятным собранием книг и манускриптов, не имея представления об их истинной ценности и, что особо печалит, не желая иметь. Это само по себе издевательство над тем, для кого подобная библиотека много больше, чем любой храм.

23-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Я пришел прежде остальных, чтобы занять подходящее место. Размышлять под лязг железа, выкрики и сопенье невозможно, поэтому я решил слегка развеяться и заодно извлечь из нынешнего представления пользу. Пьеса без поединков и драк обречена на быстрое забвение, но поединки совершенно не прописаны даже у Дидериха, который лишь кратко указывает: «сходятся», «дерутся», «отступает», «падает». Само действие остается на усмотрение актеров, а они по большей части еще глупей и заносчивей дворян. Разнообразив привычное убожество, можно привлечь внимание, особенно если распустить слух, что поединок повторяет некую дуэль с участием имярек.

Замысел казался удачным, но его обдумывание пришлось отложить из-за появления коллег, среди которых был и Шатень. Обычно берейторское общество меня тяготит, но видеть возле себя Шлиха мне хотелось еще меньше. Я окликнул господина лошадника, тот с готовностью уселся рядом и немедленно осчастливил меня любопытными сведениями.

Оказывается, первый поединок будет и самым интересным – собравшийся ко двору с докладом Арамона распорядился начать день с лучших фехтовальщиков, то есть с Антонио и Хлодвига. Поскольку это хоть и публичная, но все же тренировка, биться будут не на время, а до десяти успешных атак. Силы бойцов почти равны, и если ничего не случится, через два дня в финальном поединке сойдутся именно они.

– Имей мы право делать ставки, – Шатень подмигнул, эта его манера мне претила, но на конюшне и в казарме свои правила, – сегодня я бы поставил на Хлодвига, а послезавтра на Антонио.

– Почему? – спросил я, потому что он ждал вопроса, к тому же мне стало слегка любопытно.

– Потому что Хлодвиг будет драться в полную силу, а Антонио наверняка придержит пару кэналлийских штучек. Он, конечно, и так в выпуске первый, но победа в главном поединке для унара важней общего места.

Мне осталось лишь пожать плечами: что поделать, науки и искусства в глазах племенной говорящей скотины не могут тягаться с благородным маханием железом.

Шатень продолжал болтать и подхихикивать, я перебегал глазами с головастиков на Арамону и с Арамоны на коллег. Кто подал сигнал – старший фехтовальщик или сам господин капитан, я внимания не обратил, но унары, прекратив переминаться с ноги на ногу и перешептываться, стали выстраиваться в ряд, дабы выслушать начальственное напутствие. Один – Эндрю – замешкался и заработал приличный тычок в спину, но на обидчика даже не обернулся. Это меня удивило, и я вгляделся пристальней. Сомнений не было – второй сын графа Давенпорта ушел в себя, и не дурацкой капитанской речи было вывести его из этого состояния. Но с чего бы отнюдь не мечтательному юнцу витать в облаках? Из всех нынешних головастиков Эндрю, пожалуй, был самым собранным и при этом обладал довольно-таки посредственным воображением, вести себя столь странным образом без причины он не стал бы, значит, причина имеется. Давенпорты из Надора, мало того, глава семейства – генерал. Очень похоже, дело именно в этом: семейство сделало выбор, и второй наследник теперь думает, как ему быть.