Шар судеб

Вряд ли генерал открыто примет сторону восставших, пока сын заперт в Лаик, тем более что бои у Ворот Ферры начнутся никак не раньше, чем через пару недель. Если Эндрю предназначен в оруженосцы приспешнику Олларов, ему придется либо отказаться от присяги, что неизбежно привлечет внимание, либо присягнуть и бежать прежде, чем придет известие об отцовской «измене». Тут есть о чем задуматься.

Меж тем закончивший с речью Арамона уселся, и старший фехтовальщик, как и предрекал Шатень, выкликнул Хлодвига и Антонио. Выглядела «лучшая пара» весьма примечательно и при должном описании могла оживить любую драму. Внешне несхожие почти ни в чем, кроме роста – кэналлиец гибок, легок в движениях и мог бы стать неплохой иллюстрацией к «Астэриаде», его противник мускулист, широк в кости, устойчив, словно скала или сундук – оба участника годились сразу на роль героя, злодея и жертвы роковой ошибки.

– Господин капитан, – гнусавый голос старшего фехтовальщика отвлек меня от творческих фантазий, – унары готовы и ждут вашего дозволения.

Унары и впрямь ждали. Обычно физиономию южанина украшает полуулыбка, которую так и тянет назвать ухмылкой, а от серьезности на длинном, с тяжелой челюстью лице северянина сводит скулы и во рту появляется привкус нарианского листа. Сегодня Хлодвиг блистал привычным выражением, а вот Антонио, утратив обычную живость, буквально вцепился взглядом в соперника. Соглашаясь на ничего не значащий проигрыш, так не смотрят.

– Пусть начинают, – с явным удовольствием объявил Арамона, и два клинка метнулись навстречу друг другу.

О фехтовальных успехах унара Хлодвига (как, впрочем, и всех остальных) я до сего момента знал лишь с чужих слов, вызывавших обоснованное сомнение. Тупость плохо сочетается со скоростью и точностью движений, кои необходимы для шпаги, но наш признанный тугодум орудовал своим оружием на удивление стремительно. Антонио был не хуже. Здешних тонкостей я не знаю и изучать их не собираюсь, но счет, который вел Шатень у меня над ухом, говорил сам за себя – схватка затягивалась, причем никто не мог уйти вперед больше чем на одно очко. Минут через десять я почти разглядел в их движениях ту самую особую, пусть и скупую, грацию смерти, которой полнятся гальтарские оды. Странное ощущение, в прошлые годы такого не случалось.

Наваждение кончилось неожиданно не только для меня, но и для ахнувшего Шатеня. Антонио как-то странно мотнул головой и бросился вперед, то есть не бросился, его ноги остались на месте, а вот руку со шпагой он стремительно выбросил в сторону противника. Тот попробовал защититься, но, по всей видимости, неудачно, ибо недремлющий берейтор тут же возвестил «восемь – восемь».

В моей драме я оборву поединок именно на этом, хотя внезапно растерявшая непонятное очарование пара протопталась еще несколько минут. Итоговый счет – десять на восемь в пользу Антонио. Нет сомнений, что в день финальных испытаний сии образчики северной и южной дворянских пород вновь потратят друг на друга изрядное количество сил, которым можно было бы найти более разумное применение.

[****]

Арамона, как и собирался, ушел, и вслед за ним сбежали рисовальщик и звездочет. Я бы с удовольствием последовал их примеру, но не хотелось давать повод для подозрений меня в лизоблюдстве. Капитан мог ехать куда и когда хочет, я пришел не ради него, мной движет любознательность.

Старший пырятель, едва закрылись двери, принялся разбирать поединок, сперва я пытался слушать, но понять этот поток фехтовальных терминов, изредка разбиваемый «а вы тут…» и «после этого следовало вместо…» было просто невозможно. Затем начались поединки, предельно заурядные. Менторы одновременно вытаскивали из двух шляп две записки с именами, названные головастики стучали клинками, кто-то побеждал, кто-то проигрывал, мэтр сыпал глупыми словечками, и все начиналось сызнова. Шестым или седьмым назвали задумчивого Эндрю, в соперники которому достался Жюстен. Разумеется, Шатень тут же сообщил, что Эндрю уверенно входит в четверку лучших фехтовальщиков, Жюстен же из десятка середняков выделяется разве что щуплостью. Шпагу хлюпика держать научили, конечно, но не более.

Я бычьим сложением тоже обделен и с удовольствием бы ответил, что не растраченное на махание железом время хлюпик использовал для иного развития, но, увы, знания Жюстена были довольно-таки посредственными и желания их углублять у племянника Колиньяра не наблюдалось.

Начало вышло ожидаемым. Неприятные мысли отнюдь не мешали Эндрю подтверждать свое преимущество, напротив. Первый нанесенный укол, второй, третий… Очередное противостояние севера и юга не отличалось ни упорством, ни пусть и грубой, но красотой. Четвертый укол… и Эндрю прямо на наших глазах стал утрачивать интерес к поединку, Шатень что-то торопливо забубнил, но я и без его подсказок видел, что надорец движется все медленнее.

Результат сказаться не замедлил – взбодрившийся Жюстен вдруг как-то ловко подбил шпагу противника вверх и успел нанести свой удар, а долговязый Эндрю его «проспал». Зрители, смотревшее на избиение хлюпика без намека на возмущение, загалдели. То ли не понимая происходящего, то ли не одобряя. Но тут, видимо, гордость пнула по самолюбию, и надорец «проснулся».

Жюстен попятился под градом ударов и пропустил дважды, старший ментор буркнул что-то одобрительное, а наш северянин опять «потух» и лишь нехотя отбивал наскоки тщедушного соперника. Поединщиков со времен Лахузы и Иссерциала уподобляют «бойцовым петухам», но для Жюстена больше бы подошел «бойцовый цыпленок». И этот цыпленок проигрывать явно не желал. Обиделся на выказанное пренебрежение? На такое действительно можно обидеться, особенно если ты талигойский дворянин со всеми присущими этим господам привычками и вбитыми в голову фанабериями. Как бы то ни было, Жюстен под удивленные возгласы прочих головастиков совсем задергал своего вялого оппонента и один за другим нанес три укола – один в плечо и два в живот.

Смотреть на озабоченного наставничка под аханье Шатеня «что за чушь…», «ну нельзя так…», «а, твари закатные…» было забавно. Унары же, сперва загалдевшие, как местное воронье, примолкли и таращились на происходящее с явным недоумением.

С моего места хорошо было видно лицо Эндрю: оно как-то посуровело и застыло, взгляд отвердел, из глаз пропала та необычная «задумчивость». Передернул плечами, словно сбрасывая с них невидимый плащ, поднял руку со шпагой, напрягся… Но и «хлюпик» Жюстен поверил в себя. И так невысокий, он еще сильнее согнулся, будто хотел припасть к земле, как какой-то мелкий хищник, и даже оскалился. Оба одновременно шагнули вперед, обрушив друг на друга град ударов. И все же Эндрю, взбодренный полученной трепкой – ну действительно, всякий мелкий хорек будет колоть тебя, как мишень! – оказался сильнее. Буквально за пару минут он смял оппонента и дошел до девяти очков,

Признаюсь, я испытывал досаду, глядя, как разошедшийся верзила раз за разом достает малыша-соперника, все-таки в победе слабейшего есть нечто, внушающее надежду на справедливость. Выдохшийся, наконец, Эндрю приопустил свою шпагу и немедленно был наказан ударом в руку, на что сразу же ответил. Жюстен попробовал было отскочить подальше, чтобы избежать атаки, – увы, не вышло. Генеральский сынок на длинном шаге весь вытянулся в движении, которое Арамона со товарищи называют «длинный выпад», – ну да, пообщаешься с господином капитаном, так поневоле усвоишь что-то из их тарабарщины, и достал-таки грудь «цыпленка». При этом сам не удержался на ногах и свалился лицом вниз, не выронив, однако, при этом шпагу.

Кто-то в стайке унаров ехидно фыркнул, но поддержки не получил, а Шатень задумчиво протянул: «Очень странно…» Жюстен стоял, упершись взглядом в лежащего перед ним победителя, я же постарался запомнить эту картину во всех подробностях. Во-первых, она была хороша сама по себе, а во‐вторых, являла собой просто отличный финал если не всей драмы, то одного из действий, однако великие пьесы тем и сильны, что обрываются там, где это нужно. В жизни несправедливость, даже повергнутая, все равно потом поднимается и принимает поздравления. Полежав с полминуты, Эндрю подтянул к себе вытянутую руку, уперся ею в пол, встал на одно колено и под объяснения Шатеня, что победитель потратил на последние атаки слишком много сил, медленно, с видимым усилием, утвердился на ногах.

24-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Прошедшей ночью имело место довольно-таки странное происшествие. Днем я потратил много времени, записывая оказавшиеся неожиданно сильными впечатления от поединков, и поэтому отправился в библиотеку делать выписки для утренних испытаний лишь после ужина. Работа спорилась, и к полуночи я сделал все, что требовалось. Можно было возвращаться к себе, но я отчего-то продолжал сидеть за помнившим еще эсператистов столом, почти бездумно переворачивая страницы Лахузы. Затем все-таки заставил себя подняться и подумал, что вряд ли кого-нибудь встречу, а значит, никому в Лаик не нужный том Феофилактовых «Поучений непредвзятому художнику» имеет смысл забрать прямо сейчас. Прихватив для видимости еще и глупейшую и лживую «Историю Двадцатилетней войны», я вышел в коридор.

Дом тонул во мраке, и мне подумалось, что мое ночное путешествие – прекрасная аллегория жизни ученого и поэта. Темнота, дорога к чему-то неведомому, слабый огонек в руке и одиночество. Внезапно, словно в ответ на эти мысли, раздался негромкий дребезжащий звук, казалось, кто-то бьет в треснувший колокол. На моей памяти подобного еще не случалось, хотя о лаикских монахах и их ночных бдениях я, само собой, знал.

Принято считать, что это обитатели разогнанной Франциском обители, вернувшиеся сюда после смерти и по привычке собирающиеся на молитву, хотя есть и другие версии. Согласно наиболее любопытной, монахи – жертвы древней эпидемии, и их появление предвещает великое бедствие. До Франциска они разгуливали по одному из городских аббатств, кажется, по Лоре, но после его закрытия перебрались в Лаик и растревожили уже здешних мертвецов, которые присоединились к процессии. Суеверные люди склонны подобных сущностей опасаться, но на самом деле эти тени былого не представляют ни малейшей угрозы.

Колокол бил в противоположном конце здания, но я, влекомый естественной для ученого любознательностью, все же направился туда. Я уже не раз сетовал, что Лаик необычайно запутана. За два с лишним года я более или менее изучил главное здание, однако пробираться напрямик темными переходами с тяжелыми книгами и свечой, рискуя споткнуться на трудноразличимой ступеньке, было бы опрометчиво. Я решил, воспользовавшись парадной лестницей, спуститься на цокольный этаж и пройти служебной анфиладой к пустующей галерее, где, по утверждению очевидцев, обычно и появляются призраки.

Звон не прекращался, но и не приближался. Не слишком торопясь, я дошел до парадной лестницы и глянул в сумрачный вестибюль, внезапно показавшийся огромным. Из-под моих ног выскочила одна из многочисленных здешних кошек, сверкнула отливающими сразу зеленью и лиловизной глазами и юркнула в боковой коридор. Отчего-то меня это встревожило, и я почти передумал спускаться. Колокол дребезжал все так же монотонно и навязчиво, свет закрепленных на стенах светильников мешался с проникающим сквозь высокие стрельчатые окна лунным сиянием, превращая прижатый медными прутьями черный с белым узором ковер в зачарованную тропу. Ночь и пустота придают значительность всему. Влюбленные при всех их глупости это чувствуют животным чутьем, отсюда и их пристрастие к свиданиям под луной, полуночная Лаик тоже выглядела торжественной и полной тайн.

Смешно, но, глядя на уходящую вниз лестницу, я вспомнил свое неуместное чувство, ныне вызывающее лишь недоумение и досаду, и невольно пожал плечами, едва не выронив зажатые под мышкой книги. Удерживая их, я невольно взмахнул второй рукой, и свеча погасла. Другой бы счел это дурным знаком, но я был слишком раздражен. Положив книги на балюстраду, я принялся нащупывать в кармане огниво и внезапно услышал этажом ниже торопливые шаги. Слуги в своих веревочных туфлях так не топают, а комнаты большинства менторов расположены в другом крыле, к тому же походка выдавала молодость и здоровье. Напрашивался вывод, что полуночный звон потревожил не только меня, кто-то из унаров проснулся и, презрев запреты, решил прикоснуться к легенде.

Как ментору мне следовало водворить ослушника на место, но я не хотел обнаруживать свое присутствие. Мои глаза привыкли к сумраку, и я решил выяснить, кто из юнцов оказался столь предприимчив, что накануне выпуска рискнул выбраться из запертой комнаты. Ожидать подобной наглости уместнее всего было от кэналлийцев, однако оказалось, что по Лаик расхаживает Эндрю.

Признаться, сперва я удивился, но затем вспомнил уже вчерашний поединок и пришел к выводу, что молодой человек, скорее всего, болен. Днем солнце припекало совсем по-летнему, но огромный древний дом еще не прогрелся, ночи же стояли холодные. На мне, помимо теплого вязаного белья и менторской куртки, был короткий домашний плащ, Эндрю же ограничился кое-как заправленной в штаны рубашкой и башмаками. Похоже, он оделся и выбрался из запертой комнаты, даже толком не проснувшись, но этим странности не ограничивались. Я смотрел на юнца сверху и потому заметил, что он словно бы соразмерял свой шаг еще с чьим-то. Мало того, он с этим невидимым спутником еще и переговаривался. Разобрать все изредка бросаемые слова я, само собой, не мог, но мне довольно отчетливо послышалось «сейчас» и «поглядим».

Колокол не унимался. Иди Эндрю на звук, он бы, достигнув цокольного этажа, свернул вглубь здания, но унар даже не замедлил шаг. Ему нужно было вниз, в вестибюль, а мне? Я оказался здесь случайно, и я не привратник, не часовой и не лекарь. Свое жалование я отрабатываю в любом случае, и не с моими силами останавливать явно находящегося не в себе, но вряд ли ставшего от этого слабее юнца. Допустим, я его окликну и велю вернуться к себе. Хорошо, если он подчинится, а если нет? Если он меня не узнает или примет за врага?

Позвать слуг или кого-нибудь из коллег? Это требует времени, и что я им скажу? Как объясню свое появление на парадной лестнице, да еще с книгами, одной из которых предстоит потеряться? Да и что может случиться? Входные двери должны быть заперты, а даже если и нет, не утонет же, в конце концов, Эндрю в пруду!

Здравый смысл настойчиво советовал прежде всего позаботиться о «Поучениях». Потом в самом деле можно было зайти к Шатеню с предложением взглянуть на призраков и, сославшись на дурное зрение, вынудить его пойти через главную лестницу. Скорее всего, я бы так и поступил, но все разрешилось самым неожиданным и благополучным образом. Из всё того же коридора, шлепая босыми ногами, выскочил еще кто-то полуодетый и бросился к Эндрю, продолжавшему спор с невидимкой уже возле самых входных дверей. Судя по росту, сложению и выкрику на кэналлийском, вновь прибывшим был Антонио, который вряд ли нуждался в помощи. Мне оставалось лишь забрать книги и исчезнуть, что я и сделал. То, что колокол больше не звонит, я понял уже возле своих дверей, но стих ли он до вопля кэналлийца или же позже, внимания не обратил.

Оказавшись в своих комнатах, я зажег свет и убрал «Поучения» в один из вовремя заказанных сундучков. Случившееся оставило какое-то на редкость неприятное послевкусие, и я налил себе тинты, что мне вообще-то несвойственно.

1-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Испытания прошли без сюрпризов, разве что откровенно заспанный Антонио сегодня не слишком блистал, уступив в моем классе не только Лукасу, но и Виктору. Впрочем, после полудня кэналлиец собрался и в классах Шлиха и Кваретти уверенно разделил первое и второе места с Лукасом. Завтра головастиков ждут главные дворянские науки – железо и лошади, а в этом щекастый Фарнэби кэналлийцу не соперник, так что «первый из унаров», считай, известен. Второе место, скорее всего, достанется Виктору, хотя есть некоторые шансы и у Лукаса, а вот Эндрю, как выражаются благородные господа, из игры вышел. Мозговая горячка.

Подробности я узнал от пригласившего менторов отобедать Арамоны и мог лишь порадоваться своей ночной предусмотрительности. Мое вмешательство все бы лишь осложнило, не говоря уж о том, что «Поучения» вновь оказались бы в библиотеке, где любой невежда мог залить страницы если не чернилами, так тизаном, или изрисовать школярскими пошлостями, но вернусь к унарским похождениям. В дружбе с Эндрю Антонио не состоит, тем не менее бредящего однокорытника в его спальню он как-то водворил, но этим не ограничился. Конечно, будь на месте кэналлийского маркиза кто-нибудь попроще, он вряд ли бы отважился за день до испытаний признаться в вопиющем нарушении запрета, но полушадам в Талиге дозволено многое. Антонио прямо посреди ночи разбудил врача и объяснил, что проснулся от колокольного звона и захотел взглянуть на мертвых монахов. Выбравшись из окна, он прошел по карнизу до водосточной трубы и спустился по ней до террасы, откуда пробрался в пустующую галерею. Колокол к тому времени уже умолк, эсператистов тоже не было, зато у стены, в которую, по слухам, уходит призрачная процессия, в беспамятстве лежал Эндрю. Антонио дотащил товарища до его комнаты и побежал за помощью. Отец Эразм незамедлительно объявил этот поступок милосердным и мужественным, с чем Арамона радостно согласился.

Нарушать правила Лаик нельзя никому. Нарушать правила Лаик можно маркизам и кэналлийцам. Я бы мог добавить к описанию подвига Антонио несколько занятных подробностей, но это не имело ни малейшего смысла, к тому же мне пришлось бы признаться, что я там был и не изловил сбежавших из-под замка юнцов. То есть, в понимании нашего аспида, не проявил ни мужества, ни милосердия. Хотя чего еще ожидать от клирика и вдобавок олларианца?

Забавно, но всерьез разозлившись, я невольно вспомнил темный вестибюль, лунные блики и бредящего на ходу Эндрю. Ничего сверхъестественного в этом не было, но творческая мысль может оттолкнуться от любой мелочи. Я понял, как покажу в моей трагедии явление призрака – через сумасшествие! Пусть у ничем не примечательного юнца всего лишь случилась горячка, но публика увидит разговаривающего с пустотой безумца. Я уже представляю эту сцену: сумрак, стук башмаков умалишенного и его короткие рваные реплики. Мало того, я добавлю еще одни шаги, шаркающие и неровные, будто невидимка хромает. Это произведет впечатление, ведь подобного не было ни у Дидериха, ни у Иссерциала, ни у самого Софимета, а в Лаик пусть и дальше умиляются кэналлийскому вранью. Мне важнее моя работа и успех восстания.

[****]

3-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

От участия в Фабиановом действе я уклонился исключительно удачно. Решение пришло в последний момент, хотя я над ним думал с того самого дня, когда застал Шлиха возле карты. Появляться где бы то ни было в обществе благорасположенного ко мне Арамоны при нынешнем положении вещей стало бы непростительной глупостью. Незаметность и спокойствие – вот два совиных крыла, которые могут пронести сквозь начавшуюся бурю. Когда станут – а в том, что станут, сомнений нет – избавляться от всех, кто нахваливал Алву и сулил великие победы, я останусь в стороне. Скромный ментор, который дорожит лишь наукой, имеет определенный шанс сохранить место, но для этого следовало избавиться от сегодняшней поездки. Сказываться больным я не хотел, поскольку слабое здоровье – повод для замены. Оставалось разыграть досадную случайность, и я даже придумал какую, но лгать не потребовалось. Эндрю, хоть и пришел в сознание, был слишком слаб не только для участия в церемонии, даже без выпускного номера, но и для того, чтобы встать с постели, так что Арамона впал в задумчивость.

Устав Фабианова братства гласит, что капитан Лаик не покидает своих унаров, когда те находятся в опасности, и пребывает там, где он нужнее. Возле уродующего площадь обелиска без дурака в сапогах с белыми отворотами не обойтись, но бросать захворавшего графского отпрыска на слуг и лекаря тоже нельзя. Нужно оставить кого-то из менторов. Кого? Кто будет лишен возможности лицезреть обожаемого государя? После завтрака Арамона схватился за привычную шляпу с бумажками, и тут я попросил господина капитана уделить мне минуту внимания. Господин капитан уделил, и я с печальным вздохом попросил дозволения остаться, поскольку жарко, а я плохо переношу как жару, так и долгую тряску в карете.

Лахуза не зря разделял, «ЧТО» сказано и «КАК». Физиономия Арамоны стала задумчивой – крайне редкое и оттого удивительное зрелище, затем он расплылся в улыбке, осчастливив меня видом желтых конских зубов. На мое плечо опустилась тяжелая длань, и господин капитан объявил, что с него ужин в первый же прохладный вечер и что мое имя в список достойных премиона войдет обязательно. Последнее меня по понятным причинам не слишком обрадовало, но это в любом случае лучше личного присутствия на церемонии с последующей вечеринкой в обществе чинуш из геренции. К тому же во время обещанного ужина можно подсказать подходящую формулировку – ментор Шабли будет удостоен награды исключительно за успешное вкладывание в унарские головы начал стихосложения.

[****]

Воистину над моей диссертацией тяготеет злой рок. Я надеялся, что у меня будет самое малое два дня покоя, за которые я закончу вводную часть, но я не написал даже абзаца. Сильвестр, преисполнившись заботой о ближних, прислал в Лаик своего личного врача, которого сопровождал младший секретарь нашего временщика. Даже последняя лаикская ворона сообразит, что лекарю поручено проверить, в самом ли деле болен сын надорского генерала, а секретарю – присмотреть за лекарем. Нежданные гости, хоть и оторвали меня от работы, самим своим приездом показали: положение восставших настолько хорошо, что власти уже опасаются измен.

Разумеется, я не подал и вида, что разгадал подоплеку визита. Лекарь осматривал больного и совещался с лаикским коллегой, а я пил шадди с секретарем, совсем еще молодым человеком, более похожим на придворного, чем на клирика. Называть такого отцом или братом было бы верхом нелепости, но, по счастью, олларианство разрешает обращаться к не исполняющему свои обязанности священнику как к обычному человеку. Этого господина зовут Герман Супре, и он родом из Дорака, что объясняет многое.

Арамона мне столько раз указывал на разницу между моими руками и предназначенными раздирать кур и женские платья лапами военных, что я начал обращать внимание на запястья собеседников. Сидевший передо мной господин вне всякого сомнения привык орудовать железом, при этом глаза у него были неглупыми, и он явно читал не только Книгу Ожидания.

До возвращения лекарей наш разговор вертелся вокруг лаикских дел, затем мы выслушали изобилующий гальтарскими терминами доклад, из которого следовало, что Эндрю Давенпорт не просто серьезно болен, но почти наверняка всю жизнь будет испытывать трудности при ходьбе.

– Вы не запомнили, – обратился ко мне господин Супре, – говорил ли что-либо Эндрю после поединка?

– Не дословно. – Скрывать мне было нечего, а ментор должен обладать хорошей памятью и наблюдательностью. – Он пытался объяснить, что с ним случилось, но сам это не очень понимал. «Слабость», мол, и всё, сейчас пройдет. И действительно, вроде бы прошло, он задышал ровнее, порозовел, успокоился и присоединился к другим унарам.

– Я бы хотел с ним поговорить. – Супре повернулся к лекарям: – Благодарю вас. Полагаю, коллегам есть что обсудить, пока мы с мэтром Шабли навестим больного. Исполняя свой долг, вы пропустили праздник, поэтому я привез все, что требуется для праздничного ужина. Мэтр Шабли, если вас не затруднит, отдайте распоряжение слугам, корзины в карете.

Меня не затруднило, хотя с таким же успехом Супре мог распорядиться сам, ведь он был слугой Сильвестра, а я – всего лишь капитана Арамоны. К гостевым комнатам, где лежал Эндрю, мы пошли кружным путем, поскольку гость пожелал осмотреть Лаик.

– Вы слышали этот колокол? – спросил он меня, простояв не менее четверти часа в пресловутой галерее.

– Нет. – Я не исключал подобного вопроса и поэтому успел придумать ответ: – Комнаты менторов расположены довольно далеко, к тому же я не успел сделать нужные выписки для испытаний и сосредоточился на работе. Можно расспросить слуг.

– Можно. – Супре коснулся стены, у которой Антонио якобы нашел Эндрю. – Лаик – необычное место. Вы, несомненно, знаете, что здесь было прежде.

– Эсператистская обитель святого Танкреда.

– Но ее возникновение именно здесь вряд ли случайно. Вы не могли не обратить внимание на сходство некоторых орденских символов с абвениатскими.

Лично я не вижу разницы между всеми верованиями этого мира. Любая религия есть морок, а любая церковь – путы на ногах наук и искусств. Холтийский кочевник в этом смысле ничем не хуже и не лучше самого почтенного богослова. Олларианцы перевели эсператистские тексты на талиг и превратили церковь в еще одну канцелярию, эсператисты обокрали абвениатов, которые в свою очередь обирали простофиль, выпрашивавших у пустоты детей и урожаи. Супре ждал ответа, и я счел за благо согласиться, что танкредианцы вполне могли обосноваться в бывшем святилище Лита, но мои знания в этой области довольно поверхностны. Это не так, но не выказывать же свою осведомленность перед секретарем Сильвестра.