Полная версия:
Шар судеб
4-й день месяца Зимних Ветров 394 года круга Скал
Дидериховы герои не могут понять, как девами, на которых они готовы молиться, шутя овладевают знатные мерзавцы. Я испытал нечто подобное. Рокэ Алва отнимает у таких, как я, последние прибежище – осознание превосходства разума над грубой силой и титулами. Я сделал себя сам. Отданный мещанской семье, я овладел древним языком, проложив себе дорогу в науку умом и упорством. Кэналлийскому полуварвару в детстве повезло узнать сразу три языка, что превратило для него науку в игру. То, что для меня святыня, для него забава меж двумя войнами.
Такие люди, как этот кэналлиец, не должны рождаться и ходить среди нас. Они унижают человека самим своим существованием, однако плох тот мастер слова, который, поддавшись чувствам, теряет наблюдательность.
Конечно, Дидерих велик, но в его творениях зло слишком безлико, а моему герою нужен достойный соперник. Высокомерный, бесчестный, равнодушный к чужим страданиям, но достаточно умный и не лишенный своеобразной привлекательности в глазах верноподданных глупцов и тщеславных девиц. О, мой зять и тем паче Ортанс были бы от кэналлийского убийцы в восторге, но я собираюсь разоблачать, а не прославлять. Когда-нибудь я открою эти записи и добавлю с их помощью красок своему Гонорию, но сейчас впечатления еще слишком свежи. Я ненавидел отнявшего у меня Ортанс барона, но что значит это чувство в сравнении с тем, что я испытываю сейчас! Хелльвальд всего лишь избавил меня от смазливой жеманницы, которая погубила бы во мне ученого и творца. Кэналлиец лишил меня книг.
Когда я возвращал свои сокровища в библиотеку, я представлял мать, что, спасая свою жизнь, вынуждена отдать дитя любви в чужие грубые руки. После известных событий я не склонен идеализировать женское сердце, как делало большинство моих предшественников, но этот образ всем понятен. Рыдающую над колыбелью мать пожалеет любой; глядящего в опустевший сундучок ученого поймет разве что собрат по несчастью, но как же нас мало!
16-й день месяца Зимних Ветров 394 года круга Скал
Пусть я и заставил себя описать свою встречу с герцогом Алва в подробностях, слышать о нем мне неприятно, однако приходится. Арамона не устает повторять, что Первый маршал – его унар, и он скоро оставит Дриксен без Марагоны и Гельбе. Переносить эту болтовню невозможно, но сегодня я понял, как положить ей конец.
Представить, что может сказать умный мерзавец про глупого, просто. Довести «мнение Алвы» до Арамоны несколько труднее, но я так или иначе это сделаю. Капитан Лаик слишком труслив и слишком держится за свое место, чтоб попытаться вредить Первому маршалу, но обид он не забывает. Значит, он просто замолчит. Это принесет мне некоторое облегчение, а внушающий ужас и отвращение Гонорий станет ступенью даже не к дидериховым – к иссерциаловым высотам! Я это понимаю, но не желаю ждать. «Бессильна ярость истекает ядом», но я отнюдь не бессилен, ведь со мной мой дар. Все дворяне кичатся своими предками, а вояки – победами, тем самым становясь прекрасной мишенью.
Несколько лет назад я обратил внимание на одну балладу, не слишком известную, ведь в ней говорится о поражении «великого» Франциска. Марагонец безнадежно проиграл Рамиро Алве, но, по утверждению неизвестного поэта, в свою очередь победил кэналлийца своим благородством. С поэтической точки зрения произведение сносно, но меня всегда коробило откровенное восхваление обоих мерзавцев.
Лично я склоняюсь к мысли, что поэму сочинил Октавий Оллар. Известно, что наследник Франциска баловался стихосложением, но затем якобы сжигал свои творения. Если кто и мог осмелиться возвеличить сразу Франциска и Рамиро, описав при этом столь щекотливую ситуацию, то это он. Я долго думал, как сохранить прелесть и строй стиха и при этом уйти от восхвалений кэналлийского предателя, и сегодня меня, наконец, осенило. Рамиро превратится в безымянного талигойского рыцаря, а концовку я подправлю таким образом, что она станет коробить слух и казаться позднейшей припиской, сделанной приспешниками Олларов.
Нынешний герцог Алва отобрал у меня книги. Что ж, я отберу у его подлого предка то немногое, чем можно гордиться. Если восстановить справедливость в настоящем не представляется возможным, остается изменить прошлое, и я займусь этим немедленно.
Шар судеб
Манеру обращения с каждым человеком следует выбирать, исходя из уровня его умственных способностей.
Арман-Жан дю Плесси, герцог де Ришелье
Пролог
«Семерка Мечей»[6]
Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.
Франсуа де ЛарошфукоСвятой город Агарис
400 год К.С. 1 – 2-й день Весенних Скал
1
Волны помнят. Ветер, тот забывает, Молния ударит и простит – пепел уже невиновен, вчерашний день канул в Закат, Скалам довольно знания, а Волны помнят. И ждут. Долго ждут, то играя, то плача. Песня Волн – песня памяти, песня времени, песня жизни. Кто сказал – «изменчив как волна»? Кто решил, что сила есть твердость, мудрость – покой, прощение – благо? Волны бьются в берега, крича о минувшем.
Скалы молчат. Скалы стоят, где единожды встали. Скалы рушатся. Волны вечны, тысячелетия для них значат мало, века – ничего. Скалам неведома мудрость бега, им ведом покой. Ветер не думает, он лишь дышит. Молнии не плачут, никогда не плачут, а кто не плачет, тот не поет, не любит, не ненавидит…
Рассвет. Первый рассвет весны. Солнце высветило горизонт на востоке, но само еще не показалось. Андиевы шторма уже три дня как улеглись. Море стало спокойным и дружелюбным, радуя людей берега, а те уже проснулись и торопятся к своим лодкам. Они думают о ветре, о рыбе, что ходит в глубинах, и о наживе. Слепцы, они ничего не чувствуют и боятся не полдня, а полуночи. Они живы морем, они принадлежат морю, но сами даже не пена по краю прибоя. Люди слепы и глухи, это Волны знают, не видя, а Скалы ждут, всегда ждут… Пестрые скалы у маленькой деревушки, примостившейся рядом с великим Агарисом, – им осталось недолго ждать, совсем недолго.
Утренняя суета на берегу. Кто-то споро управляется с сетями, кто-то сталкивает в воду лодки, догоняя отлив. Молодой рыбак обнимает жену, двое постарше ссорятся, а самые расторопные, торопясь на утренний лов, уже выходят из бухты. Солнце выныривает из волн красным спрутом, пенные гребни становятся розовыми. Все как всегда… Нет! Успевшие выбраться в море суденышки торопливо поворачивают; суматошно взмахивая веслами, они бросаются к отмелям в стороне от деревни.
Только что отплывшие рыбаки, ничего не понимая, тревожно переглядываются, поднимают весла, и лодки замирают посреди розовеющей воды черными пятнами. На берегу кричат и размахивают руками, в небе заходятся плачем чайки, вторя им, ошалело лает и носится вдоль кромки воды черная собачонка. Что-то грядет – теперь это чуют все.
Тянутся минуты. Свет стекает вниз по склонам, выметая тени. Замолкают люди, но птицы кричат все громче, и собачонка не унимается, а вот и они!.. Одно- и двухмачтовики с узкими обводами и сильно наклоненными вперед форштевнями заполоняют горизонт, врываются в рыбачью бухту, несутся к берегу. Скалятся клыкастые пасти, грозят хищные клювы, раздувают ноздри змеезубые морские кони. Корсарские фациески! В хорне от Агариса…
Вода кипит под чужими веслами, еще немного – и мориски достигнут деревни. Рыбаки кидаются прочь, криками поднимая на ноги округу. Бежать, спасаться, прятать семьи… С шумом, с плачем, с проклятиями люди выскакивают из домов, бросая нажитое годами добро. Скорее! Прочь от негаданной, невозможной беды. Зря – цепочки темных фигур заступают путь, оттесняя беглецов назад, к жалким беззащитным домишкам, а фациески с лошадиными, соколиными, кошачьими головами на форштевнях с хрустом и шорохом выбрасываются на прибрежную гальку. Переваливаясь через борта, на берег сыплются десятки, сотни двуногих зверей. В широких темных рубахах, с обвязанными головами, с кривыми широкими саблями и короткоствольными мушкетами… Они всесильны, они могут творить все, что вздумают, но даже не смотрят на скованную ужасом добычу. Быстро и деловито пришельцы собираются у своих кораблей. Кричат чайки, шипит в гальке морская пена…
Понятный лишь морискам сигнал, и пестрый поток устремляется прочь от деревни. Мимо бесценных для рыбаков сетей, распахнутых дверей, растрепанных, перепуганных женщин. Корсары идут быстро, почти бегут. Отстающих подгоняют вожаки, их головы повязаны алым, сабли обнажены. Короткие резкие окрики не дают засмотреться на плохо прикрытые груди, вырвать из судорожно сжатых рук узел с пожитками, заскочить в подвернувшийся по дороге дом.
Несколько бесконечных минут – и пришельцы исчезают за апельсиновой рощей. Остается охрана у судов, остается цепь «сторожей» на берегу. Они никого не трогают. Переговариваются на своем языке, поглядывая то в сторону Агариса, то на свои фациески. И еще они смеются. Смех, равнодушие, чужие клинки. Неопределенность. Страх.
Широкоплечий пожилой мориск в алой безрукавке поверх рубахи не спеша подходит к растерянным рыбакам. Смотрит не на женщин – на мужчин. Выбирает. Кто-то вжимает голову в плечи, кто-то отодвигается, норовя укрыться за соседской спиной, но двое вскидывают головы.
– Вы! Объясните своим медузам. – Понятные слова, на загорелом лице что-то похожее на улыбку… На усмешку обнявшей форштевень крылатой кошки. – Надо сидеть тихо. Вы не нужны. В этот раз – нет.
Поворачивается спиной, все так же неспешно возвращается к своим. Алое пятно еще долго притягивает взгляд. Рыбаки послушно затихают. Они ждут, сами не понимая чего, и вместе с ними ждут мориски, чайки, выброшенные прибоем водоросли, сухие сети, белая невысокая колоколенка. Непрочную тишину разрывает грохот, донесшийся из-за прибрежных рощ, за которыми лежит святой город Агарис. Грохот пушек.
2
Голос пушек не отличить от грома, людям не отличить, но гроза никому не служит. Гроза не убьет просто так, гроза не закончится, не свершив, что до́лжно. Тогда она стихнет, и станут слышны песни и шум тростника. И в зеленых глазах печали, и в цветах, что всегда молчали, отражаясь и умирая, не иссякнет волна живая, не иссякнет песня и память, станет месть веками и снами, извиваясь в узорах листьев, убивая клинком и мыслью, засыпая и просыпаясь, не остынет и не истает…
Дым и вечерний сумрак почти скрыли окружавшие Теониев холм кварталы Бархатного предела – самые богатые кварталы Агариса. Вчера, когда торжествующие мориски через взорванные ворота и оставленные без защиты внешние стены ворвались в припортовые, а затем и зажиточные районы, вспыхнуло немало пожаров. До самого утра огонь разгонял темноту над терзаемым городом.
Агарис кричал от боли под ударами неистовых чужаков. Стрельба, песнопения, стоны, грохот рушащихся стен… Так было всю ночь, так было утром, к вечеру огонь устал. Огонь – но не сталь и не мориски. В припортовых кварталах вовсю хозяйничали корсары, потроша склады и богатые дома. Высоких воинов в алых плащах, вы́резавших на Старой стене бо́льшую часть гарнизона, добыча не прельщала. Морские шады свое сделали и свое получили, Алые явились за другим – за тем, что гнездится в Теониевой Цитадели, оскорбляя море, берег и небо. Оно порождает грязь и само есть грязь.
Серые стены, сухость пеплом забивает горло. Раньше на серый холм было не подняться, сейчас там просто больно, но надо открыть дорогу и спеть…
Смутная текучая тень возникает на краю колодца рядом с храмом Семи Свечей. Ей тяжело, очень тяжело, ведь она тоже дышит, тоже пьет, тоже испытывает боль, только ненависть сильнее боли, сильнее отвращения, сильней небытия. Скоро серое станет алым, алое канет в синеву, и вернется песня… Она будет петь и помнить о начале и конце, как и раньше, когда на этих берегах было чисто.
Выше, еще выше, туда, где надрываются от плача колокола. Она должна увидеть все, тогда из дыма и ненависти сплетется напев. Тихим плачем цветов сожженных, колокольчиком прокаженных и нестройным воплем набата в этот город пришла расплата. В город гнойной луны, невиновных и виноватых… Бесконечные крыши внизу. Темные крыши, рыжие мельтешащие огни, запах гари. Он не горек, ей не горек, а вот грязь… серая грязь еще здесь. Чувствует. Видит. Боится. Вот она – кучка людей на стене…
Стоят, мрачно смотрят вниз. Серые одежды, серые лица, серые мысли. Сколько таких было на этом холме! Они мнили себя всесильными, они судили, приказывали убивать и убивали сами. Серые всегда жили долго, но эти скоро умрут… Они считают морисские факелы и думают об утреннем штурме и о смерти. Хорошо, что они думают… Глупости трудно мстить, глупость невозможно испугать, глупость умирает, закрыв глаза. Эти умны, как может быть умно серое. Они боятся и надеются, они хотят жить, хотят властвовать, мстить, разносить повсюду свою грязь, но прежде всего – жить!
Пусть хотят. Пусть надеются. Пусть вновь предают всё и вся, а если не предадут…
– Солдаты ненадежны, особенно те, кто был на Старой стене. Эти демоны… Те, кто имел с ними дело, напуганы. Они не верят, что можно спастись.
– Демонов видят многие. Даже там, где их нет…
– Помоги нам Создатель, сколько же здесь этих порождений Заката?!
– Брат мой, а вы не пробовали… Орден Истины недаром славится…
– Я уже сорок раз повторял – ничего не действует. Ни-че-го!
– Если б только Аристид не увел своих «львов»! Слава для того и создана, чтобы беречь нас от напастей… От таких напастей.
– Кто же виноват, что магнус Леонид скончался столь внезапно? Не вы ли?
– Я?!
– Вы путаете следствие с причиной, брат. Не отдай конклав «куниц» на милость наших добрых прихожан, Леонид бы не стал опасен. И нам не пришлось бы… принимать меры.
– И все равно это было недальновидно.
– И не только это. Гоганы явились из Багряных Земель… Вдруг это вторжение – ответ на законное желание очистить Святой город от демонопоклонников и чернокнижников? Вы что-то сказали, достойный брат?
– Не отвлекайте магнуса Юстиниана, он вспоминает, сколько золота взяли у «рыжих» его люди. Только зачем оно сейчас? Разве что предложить морискам…
– Гнусные язычники! Даже не попытаться начать переговоры… Не предложить сдаться. Ни здесь, ни в городе, ни в фортах… Идут вперед в своих красных тряпках и режут…
– Братья, они явились за нами… За нами! Аристид обо всем узнал от гоганов… «Рыжие» платили Славе, иначе с чего бы Леонид встал из-за них на дыбы?
– Слава бросила нас, потому что знала. Стал бы Аристид горевать из-за… предшественника?! Это не повод возненавидеть братьев в Ожидании и покинуть конклав!
– Вы бы на месте нового Льва испытали благодарность?
– Какая разница, что бы испытал я? Я не магнус Славы и не умею сражаться с демонами.
– Да, братья, мы бессильны перед слугами Врага, но разве настал день последний? Для Агариса – возможно, но не для Церкви и не для служителей ея. Светлый Престол там, где Эсперадор или… конклав. Гальтара, Кабитэла, Агарис…
– Паона…
– Нет, братья. Эйнрехт, Липпе, Хёгреде…
3
Ветер кружит пепел. «Это смерть!» – сулит он. Ветер не лжет, зачем ему лгать, только есть смерть и смерть. Сталь милосердней волн. И огонь милосердней, и даже яд… Голос ветра слушают сердцем, но эти сердца полны гноя. Им не понять, где кончается их страх и начинается их смерть… Гной сердца велит бежать. Сейчас, пока церковные гвардейцы еще готовы умирать на стенах, пока корсары грабят Бархатный предел, пока горожане молятся и проклинают, пока не пришло утро и безжалостная алая волна не захлестнула Цитадель, как накануне захлестнула город.
Серые голоса делаются глуше, шепот становится свистом:
– Здесь мы ничего не сделаем…
– Наша гибель будет напрасной…
– …семь выходов…
– Только не тот, что выводит на Торквиния…
– …сто́ит еще раз…
– …сколько можно повторять… мы стали слепы и глухи…
– …на берегу искать не станут…
– …успеть до рассвета…
– Там гвардейцы Эсперадора…
– …Юнний уже ничего не понимает…
– …его душа… уже в Рассвете…
– Капитан Илласио не оставит Эсперадора…
– …и не откроет без его приказа решетки…
– Я мог бы это уладить, но… Один из магнусов не вправе решать за… конклав.
– …но Эсперадор решать может. Церкви в этот трудный час нужна сильная рука…
– …и благочестивое сердце…
– Такое, как…
– Да ляжет Светлая мантия на плечи достойнейшего.
– Орстон…
– Мэратон! Я тронут, дети мои, но нужно спешить…
– Спешить… спешить…
Серые люди торопливо спускаются во дворы. Пусть уходят, скоро они услышат, как смеется закон и поет возмездие. Пусть бегут навстречу хохоту, они увидят, они все увидят сами… Злобой злость, криком вопль, хохот – смехом отзовется тающим эхом, с комариным сравняется писком… Только зелень лунного диска, только гной из глубокой раны, нанесенной клинком багряным. Конский цокот в ночи тоскливой, лунный глаз над сломанной ивой, и Волна в тростниках прибрежных отзовется голосом прежних. Скоро пламя станет рассветом, зелень – кровью, трясины – пеплом, пусть горит Агарис, серый город да станет склепом…
4
В храме Семи Свечей просят помощи у Создателя. Богатые и бедные, молодые и старые, женщины и мужчины сжимают свечи и повторяют на разные голоса вечные слова. Дым от курений возносится к куполу, мешаясь с гарью, а слова песнопений сливаются с плачем, сетованиями, хохотом и выкриками обезумевших. Поет хор, поет, несмотря ни на что. Две сотни монахов возносят хвалу небесам, а близко, очень близко воины в алом готовятся к последнему рывку. Все меньше часов, все меньше серых гвардейцев остается между храмом и клинками пришельцев, но монахи еще поют, а паства еще надеется, лишь первые из служителей Его один за другим незаметно покидают обреченный храм. Весь конклав, весь, кроме одного…
«Да спасутся те, кого можно спасти, да войдут они в хрустальные врата…»
Блеснул эмалевым крылом голубь – одинокий Эсперадор опускается на колени между старухой с безумным лицом и раненым капитаном. Старуха смеется, капитана бьет дрожь, но Эсперадор их не видит. Он смотрит в Рассветные врата. Он просит – не за себя, сам он мог бы спастись… Он так думает. Он ошибается… Черным змеям и белым птицам в день последний выпало слиться в полный боли клубок тревоги на последнем крутом пороге. На исходе грядущей ночи, где мгновения столетья точат, где в глухих глубинах колодцев неживущее шевельнется.
Поодиночке, тихо, почтенные иерархи стекаются в старую ризницу. Она служит для хранения всяких мелочей, без которых даже церковь не может обойтись. Служила…
Тела гвардейцев, несговорчивых гвардейцев, оттаскивают от невзрачного сундука. Лица мертвецов искажены, на губах – пена, а на каменном полу – осколки стаканов и разлитое вино из орденских закромов. Вино, поднесенное защитникам Цитадели одним из тех, кого защищали умершие.
Уходящих без малого три десятка. Будущий Эсперадор, магнусы, кардиналы, несколько надежных – не чета мертвому капитану – охранников и доверенные слуги, нагруженные ценностями. Все они друг за другом исчезают в темной дыре. Со стуком падает крышка, дрожат красные лужи, доносятся дальние песнопения – обреченный хор все еще просит пощады, но беглецы уже не слышат.
Они идут темными галереями, идут долго, спотыкаются, тяжело дышат, меняют факелы. Воздух то становится затхлым, то наполняется сразу и свежестью, и дымом. Порой шарканье и топот перекрывает кашель, кто-то на кого-то натыкается, раздаются отнюдь не богоугодные слова. Идут.
Чем дальше Цитадель, тем спокойней уходящие. Они почти уверились, что выскользнули из западни, и думают о будущем, о том, кто займет освободившиеся места, что делать с мятежным Аристидом, со слугами и охранниками, которые хоть и нужны, но знают слишком много.
Пройдено больше половины пути. Привыкшие к носилкам и каретам старики дышат все тяжелей, с натугой переставляют ноги, завидуют несущим факелы и мешки молодым. Тяжело, очень тяжело, но никто не просит об отдыхе. С каждым шагом приближается неприметная прибрежная расщелина и с ней спасение. Возле Агариса десятки рыбацких деревушек, там найдутся лодки… Нет, сперва должны уйти мориски. Они не задержатся – что язычникам делать на пепелище?
Идущий впереди офицер насторожился, подал знак, замер, положив руку на эфес. В шуме шагов ему что-то почудилось – словно бы прошуршала по камням змеиная чешуя. Показалось? Осторожность не помешает. Охранники обнажают оружие, двое крадучись выходят вперед, поднимая повыше факелы. Слушают. Смотрят.
Старческий кашель, потрескивание огня, смех. Женский. Очень тихий и очень мелодичный. Или это журчит вода? В подземельях немало колодцев и родничков…
Офицер неуверенно улыбается и делает шаг вперед. Остальные стоят, ждут. Да, это ручей. Берег совсем близко – недаром стало легче дышать. Пахнет влагой и ночными цветами. Что-то тихонько звенит. Мерзавец-слуга небрежно обошелся с бесценным грузом? Не до него. Осталось совсем немного. Скоро они увидят небо, скоро они отдохнут… Отдохнут…
Бешеный порыв ветра убивает огонь. Звуки ударов, стоны, звон, полные ужаса вопли и все тот же смех. Схватка стихает так же стремительно, как и началась. Вспыхивает одинокий факел, высвечивает искаженные старческие лица, золотую россыпь на окровавленном полу, мертвеца в сером мундире. Странные тени на стене, блики на чужих гребенчатых шлемах и опять темнота и шаги, но уже в обратную сторону. Запах лилий, журчание воды… Я – змея, я волна, я дева, стон любви и гримаса гнева. Я жива, я мертва, я вечна, я стрела, что летит навстречу, я клинок, что вонзится в горло, я смотрю, я пою, я помню… Я ждала этот день, этот день возвращенных Молний…
Неясная тень, она вновь примостилась на перилах самой верхней площадки колокольни. Клочья дыма, вообразив себя облаками, охотятся за меркнущими звездами. День догнал ночь, и пришла весна. Волна разбилась о Скалу, и проснулся Ветер. От весны к осени. От жизни к смерти. От любви к ненависти. От огня к пеплу и от пепла к огню. Лето – не вершина, лето – перевал. Полдень – не солнце в зените, полдень – это расплата. Волна – не забвенье и не измена, Волна – это память…
Мерно шагают по галереям бесполезные стражи, блестят дула мушкетов, орга́н все еще жалуется и молит, но хор стих – люди не способны петь вечно…
Она ждет, положив подбородок на сцепленные руки; огромные немигающие глаза смотрят в небо, зеленое, как они сами. Осталось совсем немного. Она чувствует это сквозь сухость и грязь, она может уйти, но ей хочется встретить рассвет здесь. Одной. В последний раз.
Ожидание становится наслаждением, когда оно на исходе. Сотни лет смотреть на эти шпили, ненавидеть и ждать… Те, кто утолял ее жажду, те, кто исполнял договор, разорваны в клочья. Она ощущала их смерть и муку корчащихся в огне стеблей и листьев. Эта боль держит ее здесь, боль, память и ненависть.
Розовые губы слегка улыбаются. Кажется, что зеленоглазая грезит о любви, но она предвкушает иное, что уже поднимается из глубин, как песня и буря. Тонкая рука нетерпеливо отбрасывает серебристую прядь и вновь ложится на балюстраду. Только ненависть может ждать долго, только ненависть станет песней. Долгой песней, рожденной болью, сердцем моря, горечью соли, только ненависть станет песней, ожиданием тоже станет на рассвете из сна и стали, на заре в предчувствии молний, только ненависть может помнить…
