Вампирюга

— Администрация подтвердила зал для даты фестиваля, — сказала она. — Но хотят видеть промежуточный отчёт через две недели. Количество участников, подтверждённые заявки и план продвижения.

— Мы уже собираем всё это, — сказала я.

— Да. Но цифры нужно подкрепить списком. И ещё они хотят понимать, кто отвечает за безопасность и вход.

— Это Саша и Илья, — сказала Аня.

— Они согласны помогать, но нужно назначить взрослого ответственного.

— Марина Сергеевна, вы? — спросила Ника.

— Скорее всего, но пока не подтверждаю. Я уточню.

Я сразу открыла таблицу.

— В промежуточном отчёте у нас сейчас семьдесят восемь регистраций, шесть выступающих и одиннадцать тех, кто отметил, что готов помочь. Из них трое не оставили фамилий.

— Не называй их участниками, пока не подтвердили, — сказала Марина Сергеевна.

— Я внесу как предварительные.

— И не обещай администрации количество гостей, которого у нас пока нет.

— Я знаю.

— Лера, — сказала Аня, — никто не обвиняет тебя заранее.

Я закрыла таблицу, но пальцы остались на клавиатуре.

— Я понимаю.

Марина Сергеевна посмотрела на меня.

— Тогда хорошо. Нам нужен отчёт, а не идеальная картина.

Когда она вышла, я снова открыла файл. В строке «план продвижения» стояли два ролика, три публикации и афиши. Всё выглядело достижимым, если никто не передумает, не заболеет и не столкнётся с проблемой. То есть не выглядело достижимым вообще.

— Ты сейчас добавишь в таблицу раздел «все способы, которыми люди могут нас подвести»? — спросила Аня.

— Не подвести. Просто риски.

— Ты можешь записать риск, не обвиняя человека заранее.

— Я не обвиняю.

— Я знаю.

Она повторила это тем же тоном, что и раньше. Я заметила, как легко могла бы превратить её спокойствие в доказательство, что она устала от меня и просто не говорит. Но Аня продолжила листать список ответов, не отдаляясь и не замолкая демонстративно.

— У нас интервью в пять, — сказала я. — Давай подготовим место.

Первым пришёл студент по имени Павел. Он учился на инженера, но играл в маленькой группе на клавишах. Он был готов говорить только о музыке. Я спросила, что ему нравится в «Чердаке», и он сказал: «Здесь не спрашивают, почему я играю, если на факультете всё равно есть практика». Я хотела уточнить, кто именно спрашивает, но остановилась. Записала ответ целиком и потом спросила, хочет ли он оставить эту фразу.

— Можно. Только не называйте кафедру.

— Не будем.

— И не показывайте преподавателя, если он вдруг там окажется.

— Не покажем.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Миша посмотрел на меня через камеру. Я поняла, что ответила слишком быстро и могла звучать неубедительно.

— Мы покажем тебе готовый кусок, — сказала я. — Если там будет что-то, что тебе не подходит, уберём.

Павел подумал и кивнул.

— Ладно.

После записи он попросил прослушать фрагмент. Пока мы включали файл, он стоял рядом с Мишей и смотрел на экран. Его слова прозвучали чуть тише, чем в комнате, но чётко. Он попросил убрать последнюю фразу, где упомянул, что однажды его преподаватель назвал музыку «занятием на свободное время».

— Это важная часть, — заметила я.

— Для меня, да. Но я не хочу, чтобы это было в ролике.

— Поняла. Уберём.

Я не стала убеждать. Миша вырезал фрагмент и показал ему новую версию. Павел проверил ещё раз и ушёл, оставив нам своё «спасибо» и короткую улыбку.

— Ты могла спросить, почему он передумал, — сказал Миша.

— Могла.

— Почему не спросила?

— Потому что он не обязан мне это объяснять.

— Верно.

— Теперь ты опять это делаешь.

— Что?

— Ставишь галочку, когда я поступаю правильно.

— Я ничего не ставлю.

— Ты вообще замечаешь, как часто говоришь «верно»?

— Замечаю.

— И продолжишь?

— Если это будет верно.

Я закатила глаза. Он усмехнулся и убрал наушники в коробку. В такие моменты он переставал казаться неуязвимым. Он был не каменной стеной, а человеком, который выбирал, когда отвечать. Это различие почему-то было важным.

Вечером мы с Аней понесли афиши на доски объявлений. В главном корпусе было шумно, в старом — почти пусто. На одном стенде кто-то закрыл наши листы объявлением о продаже учебников. Аня сняла его и переложила наверх.

— Ты не должна была это делать, — сказала я.

— Там было пустое место.

— Это не наше место.

— Теперь наше объявление видно.

— А если человек придёт за учебником?

— Он всё равно сможет прочитать объявление.

— Это не ответ.

— Это ответ, который у меня есть.

Мы дошли до лестницы. Я приклеивала афишу по краям, а Аня придерживала нижнюю часть. Клейкая лента не хотела отходить ровно. Один угол снова поднялся, и я прижала его ногтем сильнее, чем нужно.

— Ты думаешь, что я не понимаю, почему ты так делаешь? — спросила Аня.

— Что именно?

— Пытаешься заранее исправить то, что может пойти не так.

— Это называется организация.

— Иногда. А иногда ты наказываешь себя за то, что не можешь проконтролировать всех.

— Я не наказываю себя.

— Ты уже третий раз переклеиваешь один угол.

Я отпустила ленту. Под ногтем появилась красная полоска.

— Ты опять хочешь поговорить о Кирилле?

— Нет. Я хочу поговорить о тебе.

— Это одно и то же.

— Не всегда.

Я посмотрела на неё. Аня стояла на ступеньку ниже, держа лист с афишами. В её лице не было желания меня поймать или разоблачить. Она просто устала угадывать, где мой «я в порядке» значит «оставь меня», а где — «не уходи пока».

— Я не умею просить, — сказала я.

— Просить о чём?

— Чтобы остались. Чтобы не делали из меня шутку. Чтобы сказали, если я уже перешла черту, но не собирали вокруг этого аудиторию.

Аня опустила лист.

— Это можно говорить прямо.

— Мне кажется, тогда человек делает это только потому, что я попросила.

— А если он и правда хочет?

— Тогда мог бы сам догадаться.

— Это очень высокие требования к людям.

— Я знаю.

— И к себе тоже.

Я прислонилась плечом к стене. Внизу хлопнула входная дверь. Кто-то спускался по лестнице, насвистывая мелодию, которую я не узнала.

— Кирилл когда-то сказал, что я всегда устраиваю сцену, даже когда прошу о простом, — произнесла я. — Я поверила. Потом каждый раз, когда мне что-то было нужно, я либо говорила слишком резко, либо делала вид, что мне вообще ничего не надо.

— Ты не обязана выбирать между этими вариантами.

— Я знаю, что не обязана. Я просто не знаю третий.

— Тогда будем искать.

— «Будем»? Ты не устала?

— Устала. Но от афиш. Не от тебя.

Я посмотрела на неё и увидела, что она ждёт. Не обещает, что будет рядом всегда, не говорит, что всё простит. Просто сейчас стоит на лестнице и держит лист, пока я пытаюсь подобрать слова.

— Спасибо, — сказала я.

— Пожалуйста.

— Это я умею говорить.

— Уже неплохо.

Мы закончили с афишами и пошли в ближайшую булочную. Я купила чай, Аня — два пирожка. Мы сели у окна и смотрели, как люди торопятся через перекрёсток, пытаясь укрыться от дождя газетами и сумками. Я спросила, не раздражает ли её, что я часто задаю вопросы. Она ответила, что раздражает, когда я задаю один и тот же вопрос пятью разными способами, а потом делаю вид, что не услышала ответ.

— А если ответ мне не нравится?

— Тогда скажи, что он тебе не нравится.

— А если я хочу другой?

— Тогда придётся признать, что ты просишь не ответа, а утешения.

— Это звучит ужасно.

— Иногда утешение нужно.

— Но не надо просить его напрямую?

— Почему нет?

Я подумала об этом. Просить утешения было намного страшнее, чем делать вид, что мне ничего не нужно. Если человек отказывал, оставалось не за что зацепиться. Не было даже ссоры, которую можно было бы потом пересказать себе иначе.

— Я попробую, — сказала я.

— Хорошо.

— Ты опять сказала «хорошо».

— Но это не Миша.

— Пожалуй.

На следующий день в общий чат пришёл ответ от девушки, которая интересовалась открытым микрофоном. Она написала, что решила не выступать, но готова помочь с оформлением. Я ответила, что это тоже участие и что ничего не нужно решать прямо сейчас. Потом перечитала сообщение и отправила Ане скриншот.

«Нормально звучит?» — спросила я.

Она поставила реакцию в виде зелёной галочки.

«Без скрытого упрёка», — добавила.

«У меня бывает скрытый упрёк?»

«У всех бывает. У тебя иногда он открывается автоматически».

Я хотела ответить колко, но поставила смеющийся смайлик. Это оказалось проще, чем обидеться.

В четверг днём в «Чердак» пришли трое первокурсников. Они принесли свои анкеты и сразу уточнили, что могут прийти только на первую половину фестиваля, потому что вечером у них поезд домой. Я внесла это в таблицу и спросила, согласны ли они помочь оформить вход до своего выступления.

Один из них, Тимур, нахмурился.

— Мы можем, но не хочу, чтобы это было условием для участия.

— Это не условие. Я просто спросила.

— В прошлый раз так сказали, а потом оказалось, что без этого нас не включат в программу.

— Тогда вам неправильно объяснили. Вы можете участвовать без дополнительной работы.

Он не сразу расслабился.

— А если мы не будем помогать, вас это не разозлит?

Я услышала в вопросе не недоверие лично ко мне, а опыт, который не знала. Мне захотелось спросить, кто именно так поступил и когда. Но это не имело отношения к тому, что нужно сейчас.

— Нет, — сказала я. — Я могу расстроиться, если мы не успеем всё подготовить. Но это не будет вашей виной.

Миша, который настраивал камеру, посмотрел на меня. Я не искала его одобрения, но заметила этот взгляд.

Тимур кивнул.

— Тогда мы только выступаем.

— Хорошо. Запишу.

— А вы точно не будете потом говорить, что мы не командные?

— Не буду.

— Ладно.

Они заполнили анкеты и ушли. Я долго смотрела на пустой стул, где только что сидел Тимур. Миша протянул мне лист с новыми заявками.

— Ты сегодня не стала спрашивать, кто его подвёл, — сказал он.

— Потому что это не помогло бы с расписанием.

— Только поэтому?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Сейчас не говори это слово.

— Ладно.

Я улыбнулась.

— Так лучше.

— Записал.

— Не записывай.

— Не буду.

В тот вечер мы слушали записи, которые можно было использовать. В одной девушка рассказывала, что ей понравилось, как на «Чердаке» можно «просто сидеть». Миша оставил паузу перед этой фразой. Она была короткой, но я вдруг услышала, что в ней есть не только про тишину. Я хотела добавить после неё голос за кадром: «Здесь ты можешь быть собой».

Миша посмотрел на набранный текст.

— Это слишком громко.

— Почему?

— Она сказала простую вещь. Если мы добавим лозунг, её слова станут декорацией.

— Тогда что поставить вместо?

— Ничего. Оставить паузу и шум комнаты.

— Люди могут решить, что видео зависло.

— Тогда оставим короткий звук двери.

Я надела наушники и прослушала фрагмент. В самом начале записи действительно слышался тихий скрип двери, а потом шаги и лёгкий гул. Пауза села на место. Я сняла наушники.

— Ты прав.

— Это не часто случается? — спросил он.

— Не привыкай.

— Не буду.

Мы выключили ноутбук ближе к десяти. На выходе я увидела в чате новое сообщение от Кирилла: «Я не хотел выставить тебя виноватой. Просто у тебя всегда есть ответ, даже когда никто не спорит». Я перечитала его дважды. Потом закрыла экран.

Миша шёл рядом и не видел, что я прочитала. Или видел и не спросил. В этот раз я не стала проверять.

У подъезда я остановилась.

— Можешь пять минут со мной посидеть? — спросила я.

Миша посмотрел на часы.

— Пять минут могу.

— Если тебе неудобно, скажи.

— Мне удобно.

Мы сели на холодную скамейку под навесом. Я рассказала ему про сообщение Кирилла, не показывая экран. Миша слушал, не перебивая. Когда я закончила, он не сказал, что Кирилл неправ. Он спросил:

— Ты хочешь ответить ему?

— Нет.

— Тогда не отвечай.

— А если он решит, что победил?

— Что именно он выиграет?

— Не знаю.

— Тогда, может, не надо давать ему соревнование.

Я посмотрела на дорожку перед подъездом. В свете фонаря несколько листьев прилипли к мокрому асфальту.

— Ты всегда умел так разговаривать? — спросила я.

— Нет.

— Кто научил?

— Никто. Я много раз делал наоборот.

— Например?

Он долго молчал. Я уже решила, что вопрос оказался лишним, когда он заговорил:

— В школе у меня был близкий друг. Мы играли в одной группе. Он мог пропасть на несколько дней, потом появиться и ждать, что я отменю всё, потому что ему плохо. Я отменял. Сначала потому, что хотел помочь. Потом потому, что боялся, что он решит, будто мне всё равно. Через какое-то время он перестал спрашивать, могу ли я. Просто писал, что я должен быть рядом.

— И что ты сделал?

— Однажды не пришёл.

— Он разозлился?

— Да.

— Вы перестали общаться?

— Не сразу. Мы ещё долго пытались вернуть то, что было. Но я понял, что если всё время доказывать, что ты хороший друг, в какой-то момент дружбы не остаётся. Остаётся только экзамен.

Я вспомнила, как весь день проверяла, не устал ли Миша от моих вопросов. Как пыталась заметить его раздражение, будто оно было доказательством, что я важна. Мне захотелось сказать, что я не такой человек. Потом я вспомнила, как однажды утром поменяла расписание только чтобы посмотреть, станет ли он сердиться.

— Я не хочу, чтобы тебе приходилось сдавать экзамен, — сказала я.

— Тогда не устраивай его.

— Я могу попробовать.

— Это всё, что от тебя нужно.

— Нет. Наверное, нужно ещё извиняться, когда я всё-таки устраиваю.

— Да.

— Ты мог бы сказать это мягче.

— Мог.

— Но не сказал.

— Ты спросила, что нужно.

Я коротко рассмеялась и сразу замолчала. С ним было странно: он мог сказать неприятную вещь, не превращая её в оскорбление. А я могла услышать её и не обязана была притворяться, что мне приятно.

— Спасибо, что рассказал, — сказала я.

— Пожалуйста.

— Ты не обязан рассказывать мне всё.

— Знаю.

— И я не буду спрашивать, если ты не захочешь.

— Хорошо.

— Ты тоже можешь попросить меня остановиться.

— Я уже просил.

— Когда?

— В воскресенье. Когда сказал, что проверка расписанием нечестная.

— Это не просьба остановиться.

— Это была граница.

— Ты прав.

Я посмотрела на него. Он не выглядел довольным тем, что оказался прав. Он просто сидел рядом, уставший после дня, и держал ладони между коленями, чтобы согреть пальцы.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала что-нибудь? — спросила я.

— Если хочешь.

Я подумала о Кирилле, о школьной компании, о том, как я смеялась вместе со всеми, когда он называл меня вампирюгой. Вспомнила, что в тот день он сказал это не впервые. Первые разы звучало почти ласково. Мне даже нравилось, что он придумал для меня прозвище. Потом оно стало удобным объяснением любой ссоры. Я хотела сказать всё сразу, но не хотела отдавать рассказ целиком.

— Я расскажу тебе кусок, — сказала я. — Остальное, может быть, потом.

— Хорошо.

— В первый раз он назвал меня так, когда я заставила его вернуть чужую куртку. Он унес её с вечеринки, потому что перепутал. Я сказала, что это не его. Он ответил: «Ты как вампир, всем кровь пьёшь». Я тогда засмеялась. Мне показалось, что он меня понял.

— А потом?

— Потом он стал говорить это каждый раз, когда я просила его не шутить при других. Или когда хотела знать, придёт ли он. Или если я замечала, что он не слушает. Он говорил «вампирюга», и все сразу знали, что я опять сложная.

— Он отвечал на вопрос прозвищем.

— Да.

— А ты продолжала спрашивать.

— Да.

— Почему?

— Потому что иногда он отвечал нормально. И потому что я хотела, чтобы нормальный ответ был правилом, а не исключением.

Миша ничего не сказал. Я посмотрела на него, ожидая, что он попробует возразить. Он не стал.

— Ты не обязан теперь всё время следить, чтобы я не расстроилась, — добавила я.

— Не буду.

— И не обязан называть меня вампирчиком.

— Это я тоже понял.

— Но ты можешь, если я сама захочу.

— Могу.

— Только не часто.

— Как часто можно?

— Пока не знаю.

— Тогда не буду, пока не скажешь.

Я кивнула. У меня было ощущение, что мы договорились о чём-то важном, хотя никакого большого обещания не прозвучало.

Миша посмотрел на часы.

— Пять минут закончились.

— Ты можешь уйти.

— Я знаю.

— Я не пытаюсь удержать.

— Я тоже знаю.

Он поднялся первым и протянул руку, чтобы помочь мне встать. Я приняла её. Его пальцы были холодными, мои — тоже. Мы отпустили друг друга почти сразу.

— До завтра? — спросил он.

— До завтра.

— Будем проверять интервью и писать музыку к ролику.

— Работа в паре.

— Именно.

Я поднялась по лестнице, не оглядываясь. На середине пролёта заметила, что всё ещё думаю о его школьном друге. Мне хотелось узнать больше. Я не стала возвращаться и задавать вопрос. Если Миша захочет, расскажет сам.

В пятницу утром я проснулась и не стала проверять чат. Потом, уже в автобусе, всё-таки открыла его, но не листала вверх, чтобы посмотреть, когда Миша был онлайн. Я просто прочитала новое сообщение от Ники: «Я закончила эскизы. Можно показать после пары?»

Я ответила: «Да. И спасибо, что сделала».

Она написала: «Мне самой нравится».

Я улыбнулась. Это было хорошее сообщение. Не потому, что она поблагодарила меня, а потому, что сказала, что ей нравится.

В тот день у нас было ещё два интервью. Один студент рассказывал, что впервые вышел на сцену из-за спора с соседом по комнате. Другая девушка сказала, что приходит на «Чердак», потому что здесь её не спрашивают, почему она всё время опаздывает. Она опаздывала и на интервью, и на лекции, и в тот день тоже пришла на десять минут позже. Я не стала спрашивать, почему. Мы записали её ответ, потом вместе посмотрели тайм-код, чтобы вырезать длинную паузу перед первой фразой.

Миша предложил ей послушать монтаж. Она сняла наушники и сказала:

— Вы оставили, как я смеюсь?

— Да, — ответила я. — Но если не хочешь, уберём.

— Оставьте. Я там впервые не извиняюсь за опоздание.

После её ухода я осталась смотреть на временную шкалу. В её фразе не было никакой исповеди, но я понимала, что именно она хотела оставить.

— Давай не будем делать ролик только из слов, — сказала я Мише. — Пусть останутся шаги, дверь, таймер, кто-то двигает стул.

— Ты сама сейчас предлагаешь шум комнаты.

— Да. Иногда я учусь.

— Заметил.

— Ты не можешь просто согласиться?

— Могу.

— Скажи.

— Согласен.

— Спасибо.

Когда Рита ушла, в комнате осталось слишком тихо. Миша прокрутил дорожку назад, и из наушников вылетел её смех — короткий, совсем не похожий на тот, каким смеются, когда ждут одобрения. Я уже потянулась к клавиатуре, чтобы поставить отметку на этом месте, но телефон на столе завибрировал.

«Я подумала и не хочу, чтобы в ролике было моё лицо», — написала Рита. — «Фраза про кружку — можно. А кадр, где я смеюсь, лучше убрать».

— Уберём, — сказала я.

Миша ничего не ответил. Он даже не посмотрел на меня — просто поставил курсор в начало фрагмента и выделил дорожку.

— Не надо весь кадр убирать, — сказала я. — Можно оставить руки. Она не просила удалять весь звук.

— Спросим, какой именно звук оставить, — сказал он.

Я открыла чат.

«Конечно. Уберём лицо и смех. Фразу оставим только если тебе по-прежнему комфортно. Могу прислать новый вариант перед тем, как мы покажем его кому-то ещё».

Я перечитала сообщение. Оно звучало нормально, но в голове уже разворачивалась другая версия: Рита просит убрать кадр, потому что смутилась; если объяснить ей, что лицо там мелькает меньше секунды, она передумает; если мы уберём смех, сцена станет пустой. Я почти написала: «Там тебя едва видно». Удалила эти слова, прежде чем отправить.

Ответ пришёл не сразу. Мы за это время успели разобрать две дорожки звука и найти щелчок, который Миша сначала принял за помеху, а я — за чей-то ноготь по столу.

«Да, фразу можно оставить. Спасибо, что спросили».

Я повернула телефон экраном к Мише.

— Значит, оставляем фразу, убираем лицо и смех.

— Да.

— А если без смеха кадр станет странным?

— Найдём другой.

— Ты говоришь так, будто кадры растут на деревьях.

— В этой комнате их больше, чем кажется.

Я хотела возразить, но передумала. Мы пересмотрели записи: кружка, которую кто-то поворачивал ручкой наружу; две пары рук, делившие скотч; пустая сцена до прихода людей. Всё это не выглядело «сильным» материалом. Зато ничьё лицо не нужно было вырезать из чужого согласия.

— Вот этот кусок, — сказала я. — Здесь слышно, как она говорит про кружку. Кадр можно поставить на чайник.

— Ты уже монтируешь.

— Я предлагаю.

— Хорошо. Предлагай.

Мы прослушали фразу снова. Рита произнесла её не как готовый вывод, а будто вспоминала мелочь, которую до этого не замечала. Я убрала щелчок, оставила вдох перед словом «просто» и не стала подрезать паузу после него.

— Ты оставила длинную тишину, — заметил Миша.

— Она там думает.

— Да.

Я посмотрела на него: он не похвалил меня и не сделал из этого отдельного достижения. Просто согласился с конкретным решением. От этого почему-то было легче, чем от похвалы.

Рита прислала сообщение через десять минут: «Можете прислать мне превью, когда закончите?»

— Пришлём, — сказала я.

— До отправки в общий чат? — спросил Миша.

— Да. Сначала ей.

— Тогда так и сделаем.

Я записала это в список задач, хотя забыть было сложно. Потом подняла глаза и увидела, что Миша смотрит на экран с таймлайном.

— Ты мог сказать мне, что я опять хотела её уговорить, — сказала я.

— Ты сама заметила.

— А если бы не заметила?

— Я бы спросил, хочешь ли ты услышать, что думаю.

— Даже если бы уже было поздно?

— Тогда сказал бы прямо. Но не решил бы за тебя, что ты должна чувствовать.

Я перевела взгляд на экран. Там шёл кадр пустого стола, и в отражении окна едва заметно двигались ветки.

— Ты не обязан всё время подбирать правильные слова, — сказала я.

— Я и не подбираю. Иногда говорю не то.

— И что тогда?

— Тогда можно переспросить. Или сказать, что задело.

— Просто так?

— Не просто. Но можно.

Я могла бы ответить шуткой. Вместо этого закрыла список задач и сказала:

— Я попробую.