Вампирюга

— Иногда.

Я прищурилась. Вот она, возможность. Можно было прицепиться к этому «иногда», спросить, почему он прячется за рабочими задачами, вывести его на эмоцию. Я уже знала, какие слова сработают. На языке появилось: «Ты всегда такой бесстрастный, потому что тебе всё равно?»

Миша ждал. Не выглядел так, будто боится, что я скажу. Не отвёл глаза. И не бросился спасать разговор.

— Ты сейчас хочешь, чтобы я отреагировал? — спросил он.

— Я хочу понять, что ты думаешь.

— Это не одно и то же.

— А ты опять всё разделяешь.

— Иногда важно разделять.

— Иначе можно случайно сказать что-нибудь честное?

— Можно случайно сказать то, за что потом придётся извиняться.

— Ты боишься меня обидеть?

— Я не хочу обижать тебя специально.

— А случайно?

— Это случается.

— И что тогда?

— Тогда надо извиниться и исправить, если можно.

Я усмехнулась.

— Скучная стратегия.

— Зато работает лучше, чем делать вид, что ты не хотел.

Я отвернулась. Он не сказал ничего ужасного. Не выдал тайну, не принял меня за кого-то другого, не попытался разобрать по костям. Но его ответ задел то место, которое я обычно прикрывала шутками.

— Ты думаешь, я делаю всё специально? — спросила я.

— Иногда.

— Прекрасно.

— Я не сказал, что это всегда плохо.

— А когда хорошо?

— Когда ты точно знаешь, чего добиваешься.

— А когда не знаю?

— Тогда стоит остановиться.

— А если я не умею?

— Можно научиться.

Он произнёс это спокойно, без высокомерия. Мне захотелось наказать его за эту спокойную надежду. Я повернулась к нему и улыбнулась самой неприятной улыбкой, какую смогла изобразить.

— Ты правда думаешь, что меня можно научить?

— Нет.

Я моргнула.

— Нет?

— Я думаю, что ты можешь научиться сама, если захочешь.

— А ты не собираешься помочь?

— Могу помочь, если попросишь.

— А если не попрошу?

— Тогда нет.

— Ты всё время оставляешь решение мне.

— А кому ещё его оставить?

Я почувствовала, что сейчас начну спорить не потому, что он неправ, а потому, что он не сделал того, чего я ожидала. Он не раздражался, не отмахивался, не уходил. И не пытался удержать меня мягкими словами. Оставлял слишком много пространства, в котором я должна была сама понимать, чего хочу.

— Надоело, — сказала я.

— Что именно?

— Вот это. Разговоры по пунктам. Твои вечные «если попросишь», «если захочешь», «если тебе удобно». Ты как будто не со мной разговариваешь, а заполняешь форму согласия.

Миша не ответил сразу. Он положил кабель на стол и выпрямился.

— Ты хочешь, чтобы я перестал спрашивать?

— Я хочу, чтобы ты перестал быть таким…

— Каким?

— Нормальным.

Он чуть приподнял брови.

— Это претензия?

— Пока да.

— Тогда я выслушаю.

Я ждала, что он добавит что-нибудь колкое. Может быть, скажет, что я сама не знаю, чего хочу. Это было бы справедливо и всё равно задело бы. Вместо этого он просто выслушивал. Я ещё раз почувствовала, как поднимается раздражение, и сказала:

— Ты ничего не скажешь?

— Ты не закончила.

— А если закончила?

— Тогда могу спросить, что тебе нужно.

— У тебя есть желание спорить со мной?

— Нет.

— Вообще?

— Не сейчас.

— А потом?

— Посмотрим.

— Ты невыносим.

— Такое уже говорили.

— И что ты делал?

— Обычно уходил. Если человек действительно хотел, чтобы я ушёл.

— А если он не хотел?

— Тогда ему стоило сказать это прямо.

Я хмыкнула. Мне захотелось сказать, что я никогда не говорю прямо. Но это было бы ложью. Иногда я говорила прямо. Просто обычно только после того, как всё испортила.

Аня вернулась с листами для афиш и остановилась в дверях.

— Мне выйти?

— Нет, — сказала я слишком быстро.

— Хорошо. Я только принесла распечатки.

Она положила стопку на стол. Я заметила, что Миша не стал объяснять ей, что произошло. Аня не стала спрашивать. Они оба оставили мне возможность самой решить, продолжать ли разговор.

Это было невыносимо.

— Я не хотела ссориться, — сказала я.

Миша кивнул.

— Я поняла.

Я обернулась.

— Ты поняла? Я вообще-то говорила с ним.

— Я слышала. Но ты сказала это так, будто хотела, чтобы он начал.

— Я не просила тебя переводить.

— Я и не перевожу. Я говорю, что услышала.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Аня открыла распечатки и разложила их по столу. На афише было тёмно-красное пятно, похожее на размазанную каплю краски. Внизу аккуратно стояло название фестиваля, которое мы пока не решили окончательно. Я взяла верхний лист.

— Это красиво, — сказала я.

— Но слишком похоже на концерт группы, которая играет только в подвалах, — заметила Аня.

— Мы и играем в подвале.

— Мы не в подвале.

— У нас даже окна нет в аппаратной.

— Но сцена наверху.

— Тогда это концерт группы, которая играет на чердаке.

— Название уже есть. «Открытая дверь». Это не подвал и не чердак.

Я посмотрела на афишу внимательнее. «Открытая дверь» звучало не как фестиваль и не как обещание, скорее как приглашение зайти. Я подумала о том, что каждый раз, когда поднималась по старой лестнице, сначала слышала музыку и только потом видела людей. Место существовало раньше, чем я решала, хочу ли оставаться.

— Оставим, — сказала я.

Аня улыбнулась.

— Я знала, что ты согласишься.

— Не привыкай.

Миша вернулся к аппаратуре. Резкость в комнате спала, хотя разговор не был закончен. Я собиралась уйти, когда в коридоре громко хлопнула дверь. Кто-то из студентов произнёс моё имя.

Кирилл стоял у входа в комнату с телефоном в руке. Он поздоровался с Мариной Сергеевной и сказал, что хотел передать старые фотографии «Чердака». Мы уже обсуждали это накануне, но ссылки так и не было.

— Я принёс архив, — сказал он. — Там есть афиши прошлых лет. Можно использовать для ролика.

— Отправь Марине Сергеевне, — ответила я.

— Я хотел показать тебе.

— Я посмотрю, если она решит, что это нужно.

— Ты можешь хотя бы не разговаривать со мной так, будто я пришёл просить прощения?

— А ты можешь не приходить с архивом только затем, чтобы начать разговор, который я уже закончила?

Он посмотрел на меня, потом на Мишу.

— Я пришёл с фотографиями.

— Тогда отправь фотографии.

— Ты всегда находишь повод разозлиться.

— А ты всегда говоришь, что я злюсь, когда я не соглашаюсь с тобой.

Я произнесла это без улыбки и без желания сделать фразу красивой. Кирилл помолчал, потом переслал ссылку Марине Сергеевне.

— Готово.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел. Никаких громких слов не было. Я всё равно чувствовала напряжение в плечах, но больше не пыталась объяснить ему, почему отказ — это не приглашение продолжать.

Когда он ушёл, в комнате ещё несколько секунд сохранялось его присутствие. Даже звук вентиляции казался тише. Я сложила афиши в стопку, стараясь не смотреть на людей.

— Он не прислал фотографии, — сказала Марина Сергеевна.

— Прислал, — ответила я. — Наверное, позже.

— Если не пришлёт, мы справимся без них.

— Да.

Она вернулась в свою комнату. Аня продолжила сортировать распечатки. Миша проверял уровни звука. Ни один из них не спросил, всё ли со мной в порядке. Я была благодарна и недовольна одновременно.

Через двадцать минут я всё-таки ушла. Дождь снова начался, и остановка была почти пустой. Я встала под козырёк и заметила на рукаве маленькое пятно от краски. Красное, не больше точки. Я потерла его большим пальцем, хотя знала, что оно не сотрётся.

Телефон завибрировал. Кирилл отправил ссылку и написал: «Не хотел снова задеть. Просто не знаю, как с тобой говорить». Я прочитала сообщение и не ответила. Мне хотелось написать: «Начни с того, чтобы не объяснять мне меня». Вместо этого я закрыла чат.

В тот же момент пришло сообщение от Миши: «Ты забрала свой блокнот». Я посмотрела на сумку. Блокнот был внутри. Потом увидела второе сообщение: «Он лежал на столе. Я не хотел, чтобы ты возвращалась за ним». Я набрала: «Спасибо». Добавила: «Я и без блокнота могла бы вернуться». Стерла вторую фразу.

«Спасибо», — отправила я.

Он ответил: «Пожалуйста».

В понедельник я проснулась с ощущением, что весь день уже начался без меня. Никаких пар не было, но я открыла ноутбук сразу после завтрака и проверила таблицу. Результаты формы выросли до семидесяти двух регистраций. Я обрадовалась на секунду, затем нашла пять человек, которые оставили одинаковые фамилии и похожие адреса почты, и стала проверять, не накрутили ли мы цифры.

Аня позвонила в половине одиннадцатого.

— Ты уже проверяешь, кто из людей фальшивый?

— Я проверяю, нет ли дублей.

— Это почти то же самое, только звучит официальнее.

— Там несколько одинаковых фамилий.

— Может, семья.

— Семья на фестивале?

— Бывает.

— Я не уверена.

— Ты можешь быть не уверена и всё равно оставить цифру.

— Если цифра неправильная, нас поймают.

— Кто нас поймает?

— Люди, которые смотрят на цифры.

— Ты сейчас говоришь о Марине Сергеевне или о страшном жюри, которое живёт у тебя в голове?

— Оба варианта.

— Я зайду через час. Не удаляй ничего до этого.

— Я не собиралась удалять.

— Ты уже навела курсор на кнопку.

Я посмотрела на экран. Курсор действительно стоял над «удалить дубликаты».

— Это не значит, что я собиралась нажать.

— Знаю. Открой дверь через час.

Она отключилась, не дожидаясь ответа.

Мы разобрали регистрации. Три пары действительно были однокурсниками с одинаковой фамилией, а одна запись — дубль. Получилось шестьдесят восемь человек. Я внесла число в таблицу и не стала обводить его красным.

— Видишь? — сказала Аня. — Не умерли.

— Пока.

— Ты очень романтичная.

— Я практичная.

— Романтика практичности. Запишу.

Перед тем как выйти из дома, я открыла общий календарь. Во вторник у нас стояла встреча в шесть: сначала проверить звук, потом записать ещё два коротких фрагмента. Я передвинула её на пять пятнадцать и убрала проверку звука — решила, что Миша сам увидит обновление. Если ему будет неудобно, пусть скажет. Если разозлится, я хотя бы буду знать, что моя выходка до него дошла.

Я понимала, что это плохой способ проверить человека. Всё равно оставила изменение. Потом закрыла календарь и занялась другими делами, словно не ждала уведомления.

Вечером я поехала в «Чердак» проверить черновую программу. Там уже был Миша. Он заменил лампу и сидел на сцене, держа в руках маленький пульт. Когда я вошла, он посмотрел на часы.

— Ты обещала прийти после шести.

— Сейчас шесть ноль две.

— Я не сказал, что ты опоздала.

— Но подумал?

— Подумал, что ты пришла.

— Это не ответ.

— Это факт.

Я положила сумку на стул. Он протянул мне распечатку с новой версией расписания. В ней было меньше выступлений, чем в прошлой. Ника оставалась только в команде оформления, Даня играл два номера, Саша и Илья показывали сценку, Аня вела открытый микрофон.

Вечером Миша протянул мне распечатку с новой версией расписания. Я прочитала верхнюю часть и увидела, что он вернул звуковую проверку на место.

— Ты поменяла завтрашнюю встречу, — сказал он.

— Я поправила время.

— Ты передвинула её на сорок пять минут и убрала звук.

— Мы не успевали.

— Ты хотела меня разозлить?

Я подняла взгляд. В комнате звучал чей-то голос из соседнего зала, потом скрипнул стул. Мне захотелось сказать, что это обычное изменение, что я и правда думала о времени, что он всё принимает слишком близко. Вместо этого я призналась:

— Хотела посмотреть, отреагируешь ли ты.

— То есть расписание стало проверкой?

— Да.

— Ты могла спросить, раздражает ли меня что-то.

— Могла.

— И спросить, удобно ли мне новое время.

— Тоже могла.

— Почему не спросила?

Я провела пальцем по сгибу распечатки.

— Потому что тогда ты мог бы просто ответить. А я хотела увидеть, что ты чувствуешь, не спрашивая.

Миша чуть отодвинулся от стола.

— Я могу сказать тебе, если злюсь. Но не хочу, чтобы ты устраивала ситуацию, в которой я должен доказывать это.

— Я понимаю.

— Ты понимаешь сейчас или уже понимала утром?

— Сейчас.

Он кивнул. Не простил меня за меня, не стал говорить, что всё пустяк. Это было справедливо.

— Я верну время, — сказала я. — И напишу в чат, что передвинула его без согласования.

— Хорошо.

— Ты всё равно придёшь завтра?

— Если мы оставим встречу на шесть — да.

— Тогда на шесть.

Я открыла календарь и поправила время. Потом отправила в общий чат короткое сообщение с извинением и объяснением, что проверка звука остаётся в плане. Миша не смотрел, что именно я пишу. Он ждал, пока я закончу.

— Готово, — сказала я.

— Спасибо.

— Не за что. Это я должна была сделать сначала.

Он снова придвинул распечатку ко мне.

— Ты убрал Нику из чтения, — сказала я.

— Она попросила.

— Я знаю. Просто проверяю.

— Тогда проверка пройдена.

Я взяла лист и прочитала его целиком. Каждое имя стояло на своём месте, но внизу было пустое время на двадцать минут.

— Почему здесь окно?

— Чтобы можно было задержаться, если понадобится.

— Мы не можем оставить двадцать минут пустыми.

— Можем.

— Это выглядит как ошибка.

— Тогда добавим туда перерыв.

— Кто будет объявлять перерыв на фестивале, где все и так могут просто выйти?

— Можно включить музыку, чтобы не было тишины.

— У нас музыкальная программа не готова.

— Даня согласился играть тихий фон.

Я посмотрела на расписание. В пустом промежутке Миша уже написал «переход и настройка». Это было практично. Я всё равно нашла, к чему придраться.

— А если всё пойдёт не по плану?

— Тогда изменим план.

— А если изменять будет некому?

— Тогда изменит тот, кто заметит проблему.

— Это не распределение ответственности.

— Это реальность.

Я сложила лист пополам.

— Я не хочу, чтобы всё держалось на том, кто заметит проблему.

— Тогда давай распределим, кто за что отвечает.

— Я не хочу отвечать за всё.

— Я и не предлагаю.

— Но ты всё время ждёшь, что я сама решу, что делать.

— Ты говоришь, что не хочешь, чтобы я решал за тебя.

— Это не значит, что я хочу, чтобы ты стоял рядом и смотрел.

— Я не стою и не смотрю. Я предлагаю распределить задачи.

— Ты всё время предлагаешь. Никогда не говоришь, чего хочешь сам.

Он опустил пульт на сцену.

— Хочу, чтобы на фестивале был звук, который не режет уши. Хочу, чтобы люди не боялись выходить. Хочу, чтобы тебе не пришлось делать всё одной. Это мои желания. Что с ними делать — решим вместе.

Я открыла рот, но не сразу нашла ответ. Он не говорил это как признание, не ждал благодарности. Просто наконец произнёс, чего хотел, когда я попросила. Мне было бы легче, если бы он сказал это раньше. Ещё легче — если бы ничего не говорил.

— Ты мог сказать раньше, — выговорила я.

— Мог.

— Почему не сказал?

— Ты спрашивала, что я думаю. Я отвечал.

— Ты отвечал про работу.

— Это тоже часть меня.

— Не вся.

— Нет.

Я опустила глаза на лист. Между нами несколько раз проходил один и тот же разговор, только каждый раз мы подходили к нему с другой стороны.

— Мне не нравится, когда люди используют мою прямоту как доказательство, что я невыносимая, — сказала я.

Миша ничего не сказал. Он просто ждал, пока я продолжу.

— Я знаю, что иногда я давлю. Я могу задавать вопросы, на которые уже не хочу слышать ответ. Я могу шутить так, что человек думает, будто я не всерьёз. Но когда мне говорят «не делай мозг», «ты опять начинаешь», «с тобой невозможно», я потом уже не помню, с чего всё началось. Помню только, что я опять оказалась виновата.

— Это звучит тяжело.

— Не надо говорить так, будто я сейчас сижу у психолога.

— Я не буду.

— И не надо меня жалеть.

— Не жалею.

— Хорошо.

Я снова сложила лист пополам, потом расправила его. Бумага стала мягкой на сгибе.

— Кирилл часто так делал, — сказала я. — Сначала спрашивал, почему я так реагирую. Потом я пыталась объяснить, а он говорил, что я опять устраиваю допрос. Потом я начинала злиться, и это уже становилось доказательством. Что я именно такая. Иногда он говорил это при друзьях. Как будто это просто смешная наша привычка. «Наша вампирюга». Все смеялись. Я тоже.

— Почему? — спросил Миша.

— Потому что если засмеяться первой, меньше заметно, что тебе неприятно.

Он кивнул. Я почти пожалела, что рассказала. Он не стал говорить, что Кирилл неправ, не предложил список признаков токсичных отношений и не начал уверять, что я заслуживаю лучшего. Он просто оставил моим словам место.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто со мной надо ходить на цыпочках, — сказала я.

— Не думаю.

— Или будто я хрупкая.

— Не думаю.

— Или что теперь обязан всегда соглашаться, чтобы не расстроить меня.

— Я не собираюсь всегда соглашаться.

— Хорошо. Потому что это было бы ужасно.

— Я понимаю.

Я села на край сцены и опустила ноги. Внизу лежал моток кабеля, и я осторожно отодвинула его носком ботинка.

— Мне иногда хочется, чтобы ты разозлился, — сказала я.

— На тебя?

— Не знаю. На ситуацию. На меня. На что-нибудь. Чтобы я наконец поняла, что ты не просто терпишь, пока не устанешь.

— Я не терплю тебя.

— Пока.

— Если я устану, я скажу.

— Все так говорят.

— Не все.

— А потом уходят без предупреждения.

— Я не могу отвечать за всех, кто уходил.

— Я знаю.

— И не хочу, чтобы ты проверяла меня так, будто я обязан доказать, что не стану ими.

Я подняла голову. В его голосе появилась твёрдость. Не раздражение, не холод. Граница. Я почувствовала облегчение и тревогу одновременно.

— Ты злишься? — спросила я.

— Немного.

— Почему?

— Потому что ты несколько раз пытаешься заставить меня сказать, что я уйду или останусь, вместо того чтобы спросить, что я делаю сейчас.

— И что ты делаешь сейчас?

— Сижу с тобой в комнате и обсуждаю расписание.

— А кроме этого?

Он посмотрел на меня. Несколько секунд не отвечал.

— Мне с тобой интересно.

Я не ожидала, что это будет так просто. Я была готова к комплименту, к шутке, к осторожному уклонению. Но не к короткой фразе, в которой ничего не нужно было расшифровывать.

— Это всё? — спросила я.

— Пока да.

— Ты опять добавил «пока».

— Потому что не хочу обещать то, чего не знаю.

— А если мне хочется обещания?

— Тогда тебе придётся сказать, какого именно.

— Я не знаю.

— Тогда мы не будем его выдумывать.

Я усмехнулась.

— Ты ужасно портишь драматические моменты.

— Стараюсь.

— Почему?

— Потому что ты их и так умеешь делать.

Я спустилась со сцены и прошла мимо него к столу. Хотелось сказать, что он сам сейчас сказал что-то драматическое. Хотелось спросить, что именно ему во мне интересно. Хотелось, чтобы он повторил. Вместо этого я подняла распечатку и снова посмотрела на список задач.

— Давай распределим, — сказала я. — Я отвечаю за расписание и тексты. Ты — за звук и монтаж. Аня — за участников и посты. Ника — за оформление, только если она сама захочет. Даня — за музыкальную часть. Саша и Илья — за сценку и помощь на входе. Марина Сергеевна — за документы и связь с администрацией.

— А кто будет следить за временем? — спросил он.

— Я могу.

— Ты уже отвечаешь за расписание.

— Тогда Аня.

— Она ведёт открытый микрофон.

— Тогда ты.

— Я отвечаю за звук.

— Таймер.

— Ты вернулась к таймеру.

— Он не жалуется.

— Но звонит как пожарная тревога.

— Пусть это будет частью стиля.

Миша взял лист и записал «таймер — Саша». Саша, который до этого собирал стойку у двери, поднял голову.

— Я согласен. Только если мне не придётся самому выступать.

— Ты уже выступаешь, — сказала я.

— Я показываю сценку. Это другое.

— Тогда таймер — Илья.

— Я могу, — сказал Илья. — У меня громкий голос.

Мы рассмеялись, и на этот раз никто не пытался определить, кто смеётся громче.

Когда остальные ушли, я осталась убрать стаканы. Миша снимал с микрофонных стоек провода и складывал их в отдельную коробку. Я посмотрела на него и сказала:

— Я сегодня тебе весь мозг вынесла.

— Нет.

— Не надо утешать. Это было заметно.

— Ты много говорила.

— Вот.

— Это не одно и то же.

— А если бы было?

Он положил кабель на стол и подошёл ко мне. Не слишком близко, но уже не через всю комнату.

— Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты меня утомила?

— Я хочу, чтобы ты сказал что-нибудь настоящее.

— Я уже сказал.

— Например?

— Что мне с тобой интересно.

Я хотела отшутиться. Получилось только вдохнуть.

— Я не знаю, что с этим делать.

— Можно пока ничего.

— Ты всегда оставляешь такое место?

— Какое?

— Между «ничего» и «давай решим прямо сейчас».

— Иногда там есть пространство.

Я отвернулась к стаканам. Руки занялись делом быстрее, чем голова. Я поставила один стакан в стопку, второй рядом, третий положила на бок.

— Ты опять хочешь уйти? — спросил он.

— Я убираю.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты обычно начинаешь шутить, когда хочешь уйти.

Я остановилась. Это было неприятно точно. Я развернулась к нему и, не успев подумать, сказала:

— Ты тоже иногда делаешь мне мозг.

— Чем?

— Тем, что не споришь. Не уходишь. Не объясняешь мне, какая я. Стоишь тут и ждёшь, пока я сама разберусь, что хотела сказать.

— Я не делаю тебе мозг. Я просто не хочу повторять за другими.

— А если я этого жду?

— Тогда скажи.

— Я не умею.

— Можешь попробовать.

Я рассмеялась, но смех вышел коротким и дрогнул на конце.

— Вот видишь? Ты даже сейчас даёшь мне задание.

— Тогда без задания.

— И что дальше?

— Я могу тебя обнять, если ты хочешь.

Я посмотрела на него. Вопрос был простым, но в нём не было ловушки. Он не тянулся ко мне, не делал шаг, не решал за меня. Просто спрашивал.

— А если я не знаю?

— Тогда не буду.

— А если я сначала скажу нет, а потом передумаю?