Вампирюга

— Пойдём? — спросил он.

— Ты меня выгоняешь?

— Нет. Просто корпус скоро закроют.

Мы вышли вместе. У двери он придержал её, а я прошла первой. На лестнице пахло мокрой шерстью и старой краской. Внизу кто-то играл на гитаре, сбиваясь на одном и том же аккорде. Миша остановился послушать.

— Ты знаешь эту песню? — спросила я.

— Нет.

— А выглядишь так, будто сейчас скажешь, как её надо играть.

— Я думаю, ему просто неудобно держать медиатор.

Мы постояли ещё несколько секунд. Парень наконец сменил хват и попал в аккорд. Миша кивнул, будто тот услышал его совет.

Я вдруг поняла, что не тороплюсь уходить. Это не было ни свиданием, ни особенным моментом. Просто лестница, музыка, чужая куртка у меня на руке и человек рядом, который не спрашивал, почему я молчу.

Потом у меня завибрировал телефон. Я прочитала уведомление и убрала его, не открывая. Миша заметил, но не спросил кто написал. Я была благодарна ему за это и тут же разозлилась на себя за благодарность.

— До завтра? — спросил он.

— До завтра.

— Я пришлю черновик.

— Я посмотрю.

— Хорошо.

Мы разошлись у входа. Я направилась к остановке одна, но впервые за несколько дней не ощущала, будто меня оставили. Просто шла домой.

Я решила не решать.

Уже на улице я достала телефон и открыла нашу переписку. Миша прислал ещё одну ссылку — на исправленный звук. Я послушала прямо на ходу: теперь шум комнаты остался, но не перебивал голоса. У перекрёстка загорелся красный, и я остановилась, чтобы дослушать до конца. Незнакомая женщина рядом посмотрела на меня, когда я едва заметно качнула головой в такт. Я сделала вид, что просто проверяю сообщение.

«Стало лучше», — написала я.

«Согласен», — ответил он.

На зелёный я перешла улицу. Никакой особенной музыки вокруг не было, только шины по мокрому асфальту и чей-то звонок из магазина. Но я продолжала слышать в голове тот короткий звук сцены, который он записал. Он был похож на место, где можно начать говорить, даже если не знаешь, чем закончишь.

Я убрала телефон и пошла домой, не оборачиваясь на корпус.

Глава 3. На красной отметке

В пятницу утром мне приснилось, что «Чердак» уже закрыли.

Во сне всё выглядело до обидного буднично: на двери висел листок с напечатанным расписанием занятий, кто-то оставил у входа коробку с ненужными проводами, а на подоконнике стоял стакан с остывшим кофе. Никаких замков, охраны и драматической музыки. Просто помещение перестало быть нашим, потому что кто-то так решил, а мы не успели придумать убедительную причину возразить.

Я проснулась за минуту до будильника и долго смотрела на потолок. Потом, конечно, сказала себе, что сон ничего не значит. Это была разумная версия. Неразумная заключалась в том, что я уже мысленно проверяла список задач и пыталась понять, можно ли перенести фестиваль в актовый зал.

В университете меня ждала пара по медиапланированию. Преподавательница показывала примеры рекламных роликов, где люди радостно открывали банки с газировкой, будто всю жизнь мечтали именно об этом. Я записывала ключевые слова, хотя в голове крутилась цифра: шесть недель. Столько оставалось до фестиваля. На полях тетради я нарисовала маленький прямоугольник и написала внутри «Чердак». Потом обвела его. Потом ещё раз. На третьем круге бумага порвалась.

— Ты сейчас уничтожишь тетрадь, — прошептала Аня.

Она села рядом за минуту до начала пары, ещё запыхавшаяся после лестницы. От неё пахло холодным воздухом и мятной жвачкой. На стол она положила две булочки, одну из которых без слов придвинула ко мне.

— Я ничего не уничтожаю.

— Ты протёрла ручкой лист.

— Он был неудачный.

— Лера, это лист. У него нет судьбы.

Я отломила кусочек булочки. Есть не хотелось, но спорить с выпечкой было труднее, чем с людьми.

— Сегодня надо решить, кто будет снимать короткие ролики, — сказала я. — И кто их согласует. И где взять нормальный свет. И как объяснить людям, что им не придётся изображать счастливую семью из рекламы газировки.

— Ты могла бы просто сказать: «Приходите, мы вас не заставим изображать счастливую семью из рекламы газировки».

— Это не звучит как приглашение.

— А как звучит?

— Как предупреждение.

— Вот видишь, ты уже придумала слоган.

Я повернулась к окну. На стекле дрожал мутный прямоугольник отражённого света. За окном люди перебегали двор, подняв воротники, и каждый выглядел так, словно опаздывал в более важное место, чем университетская пара. Мне хотелось быть одним из них: пройти мимо, не открывать таблицу, не думать о помещении и о том, как легко его отдать тем, кто умеет составлять документы без помарок.

Телефон тихо завибрировал. Сообщение от Миши: «Сегодня в шесть будем писать звук. Возьмёшь черновик вопросов?»

Я напечатала: «Возьму». Добавила: «Если микрофон опять будет шипеть, я обвиню его в личной неприязни». Перечитала и стёрла вторую фразу. Потом вернула. Потом отправила только первое слово.

— Ты ему отвечаешь так, будто каждое сообщение будет зачитано на заседании, — заметила Аня.

— Лучше, чем если его зачитают при свидетелях.

— У вас уже есть свидетели?

— У нас есть микрофон. Это хуже.

Она улыбнулась и не стала продолжать. Иногда Аня делала вид, что принимает мои шутки за полноценный ответ. Это было удобно. Я могла спрятаться в них и не объяснять, почему короткое сообщение от Миши теперь занимало место в голове, где обычно лежали совсем другие вещи: дедлайны, список покупок, Кириллово имя, которое я старалась не произносить вслух.

После пары мы встретились с Мариной Сергеевной в библиотеке. Там пахло пылью, бумагой и отоплением, которое включили слишком рано. Она пришла с папкой, в которой лежали распечатки, и с выражением лица, обычно предшествовавшим просьбе о дополнительной работе.

— У нас есть новости по бюджету, — сказала она.

— Хорошие? — спросила Аня.

— Они не плохие.

— Это не ответ, — сказала я.

Марина Сергеевна сняла очки, протёрла их краем шарфа и снова надела.

— Деньги на аренду сцены и часть оборудования могут подтвердить только после предварительной оценки активности. Им нужны не обещания, а цифры. Посещаемость прошлых событий, заявки участников, охваты публикаций. Сейчас у нас есть только список выступающих и примерный план.

— А срок? — спросила я.

— Понедельник.

Я посмотрела на Аню. Она не закатила глаза, не произнесла ничего драматичного и не стала спрашивать, почему нельзя было сказать об этом раньше. Она просто открыла заметки в телефоне.

— Значит, до понедельника собираем подтверждения, — сказала она. — Сколько минимум заявок?

— Десять на выступления и около пятидесяти предварительных регистраций гостей. Не билетов. Просто регистраций, чтобы показать интерес.

— А сколько у нас сейчас? — спросила я.

Марина Сергеевна помолчала.

— Четыре выступающих и семнадцать человек, которые нажали «интересно» на странице старого сообщества.

— Это не регистрация, — сказала я.

— Я знаю.

Мне захотелось спросить, кто вообще решил, что семь дней достаточно, чтобы из почти пустого пространства сделать событие с цифрами. Но ответ ничего бы не изменил. Я переложила ручку с одной стороны стола на другую.

— Можно собрать опрос, — сказала я. — Не обещание прийти, а короткую форму: что люди хотят увидеть, в какое время удобно, готовы ли выступить. Если правильно сформулировать, это можно показать как интерес.

— Это уже не будет просто цифра из старой страницы, — сказала Аня. — И звучит честнее.

— Главное — не написать «мы проводим фестиваль, потому что иначе нас выселят», — заметила я.

— А почему нет? — спросила Марина Сергеевна.

Я подняла глаза.

— Потому что это звучит так, будто мы просим пожалеть помещение.

— Мы просим людей им воспользоваться, — ответила она. — Это не одно и то же.

Она сказала это спокойно, без нажима. Мне не понравилось, что фраза была хорошей. Хорошие фразы труднее отвергнуть.

Я открыла ноутбук и создала новую форму. Вопросы располагались один под другим, аккуратно и без прилагательных. «Какой формат вам интересен?» «Пришли бы вы на мероприятие в пятницу вечером?» «Хотите ли вы принять участие?» Последний пункт я набрала, посмотрела на него и стёрла.

— Почему убрала? — спросила Аня.

— Слишком общее. Человек не поймёт, что именно мы от него хотим.

— Тогда спроси конкретно.

Я добавила варианты: выступить, помочь с организацией, предложить идею, прийти зрителем. В строке «предложить идею» остановилась. Идеи люди любили предлагать. Потом они уходили, а воплощать всё приходилось тем, кто не успел отказаться.

— Не надо собирать обещания, — сказала Марина Сергеевна, будто прочитала мои мысли. — Собирай ответы. Если человек захочет помочь, мы поговорим отдельно.

Я кивнула. Это было разумно. Я записала в таблицу: «опрос, без обязательств». Несколько раз подчеркнула последние слова.

Пока мы работали, в библиотеке успели смениться две группы студентов. Кто-то смеялся у окна, кто-то шуршал пакетиком, кто-то тихо ругался на ноутбук. Звуки складывались в ровный фон, на котором можно было сосредоточиться. Я успела набросать короткий текст для страницы, убрать из него три восклицательных знака и заменить «незабываемый вечер» на «вечер с выступлениями, музыкой и открытым микрофоном». На последнем варианте Аня сказала, что он звучит как объявление в лифте.

— Зато честное, — ответила я.

— Честное и скучное могут быть одновременно.

— Это не отменяет честность.

— Не отменяет. Просто человеку может захотеться закрыть страницу, прежде чем он дойдёт до честной части.

Я снова перечитала текст. Он действительно был похож на объявление о собрании собственников. В конце добавила: «Если вы хотя бы раз задерживались здесь после занятий, расскажите, почему». Потом убрала. Потом добавила снова.

— Вот это хорошо, — сказала Аня. — Тут есть человек.

— Тут есть вопрос.

— Одно другому не мешает.

Я не ответила. В последний год я привыкла считать, что личное в работе мешает: стоит показать, что тебе что-то важно, как кто-нибудь обязательно берёт эту важность и поворачивает против тебя. Возможно, это было несправедливо к людям. Но у меня уже имелся опыт, который казался убедительнее любых рассуждений.

В пять пятьдесят я закрыла ноутбук и направилась к старому корпусу. За окном библиотеки начался дождь. Не сильный, но неприятный: мелкий, косой, такой, который не кажется дождём, пока не обнаружишь мокрые рукава. На лестнице я встретила двух первокурсников с картонной коробкой. Они пытались удержать её вместе и одновременно открыть тяжёлую дверь. Я придержала дверь локтем.

— Спасибо, — сказал один.

— Не за что.

— Вы из «Чердака»? — спросила девушка.

Я посмотрела на коробку. На боку кто-то написал маркером «микрофонная стойка», хотя стойки внутри, судя по звуку, не было.

— Иногда.

— Мы видели объявление про фестиваль. Там можно выступить?

— Можно. Что вы делаете?

Девушка помялась и взглянула на своего друга.

— Мы хотели читать короткие тексты. Но если для этого нужна запись или отбор, то мы не обязательно…

— Отбора не будет. Вы приходите, показываете, что хотите прочитать, а дальше решаем, сколько времени есть в программе. Никто не будет оценивать, достаточно ли у вас хорошее стихотворение.

Сказав это, я почувствовала, как внутри поднимается знакомая резкость, будто я отвечала не этим двоим, а кому-то другому, кто давно не стоял передо мной. Девушка подняла голову. Её друг чуть заметно выдохнул.

— А заявку где оставить? — спросил он.

— Сейчас скину ссылку. Там пока просто интерес. Ничего не обещаете.

— Хорошо.

Они ушли по лестнице, а я задержалась у двери. «Не обещаете». Я сказала это им, но слова почему-то зацепились за меня. За последние пару недель я несколько раз соглашалась на то, чего не хотела, только потому, что не сумела вовремя остановить разговор. Потом злилась на людей, хотя вслух обычно говорила, что всё нормально. Иногда я хотела, чтобы они сами догадались. Когда не догадывались, считала это доказательством, что им всё равно.

В «Чердаке» свет был включён только в коридоре. Из аппаратной доносился шум, похожий на далёкий поезд. Миша сидел на полу рядом с раскрытой коробкой кабелей и разбирал её содержимое. На этот раз я заметила, что у него на запястье осталась тонкая чёрная полоска от изоленты.

— Ты опять устроил раскопки? — спросила я.

— Здесь копать не надо. Всё лежит на виду.

— Это и есть самое тревожное.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Я ждала улыбки, но он только отодвинул коробку ногой, освобождая проход.

— Список вопросов есть?

Я положила ноутбук на стол и достала листы.

— Есть. И ещё форма для потенциальных участников. Мы выяснили, что к понедельнику нужны цифры, а не старое «интересно» на странице.

— Сколько нужно?

— Десять выступающих и пятьдесят регистраций.

— Сколько есть?

— Четыре и семнадцать сомнительных кликов.

— Нормально.

— Ты сейчас специально сказал «нормально», чтобы я не начала паниковать?

— Нет. Я сказал «нормально», потому что у нас есть люди, которым можно написать, и ещё несколько, которые хотели выступить, но не знали, что можно.

— Это не то же самое, что пятьдесят регистраций.

— Я знаю.

— И ты не думаешь, что срок идиотский?

— Думаю. Но он от этого не изменится.

Я посмотрела на него. В его голосе не было бодрости и не было раздражения. Просто констатация. Я ненавидела, когда человек не подхватывал моё возмущение. Если он спорил, я могла отвечать. Если соглашался, но ничего не менял, тоже. А если принимал факт и переходил к делу, мне приходилось самой решать, что делать с энергией, которую я уже приготовила для ссоры.

— Ты всегда так разговариваешь? — спросила я.

— Как?

— Как будто тебе не хочется ни победить, ни уступить.

Он внимательно посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на кабель.

— Иногда хочется и того и другого. Но обычно это не помогает подключить микрофон.

— А людям?

— Смотря что нужно людям.

Мне хотелось сказать, что ответ уклончивый. Я не сказала. Вместо этого подвинула ему распечатки.

— Сначала запишем вопросы, потом проверим звук. А ещё надо снять короткий ролик с пустым залом, пока сюда не пришёл кто-нибудь с идеей переставить все стулья.

— Стулья тоже можно снять.

— Мы не будем превращать рекламный ролик в документальный фильм о мебели.

— Жаль. У стульев много историй.

Я посмотрела на него, ожидая, что он продолжит шутку или хотя бы начнёт спорить. Но Миша уже включил ноутбук.

— С чего начнём? — спросил он.

— С людей. Если собирать только пустой зал, он будет выглядеть как пустой зал.

— Значит, нужны люди.

— Ты умеешь следить за мыслью.

— Стараюсь не отставать.

В аппаратную вошёл парень с длинными волосами и футляром от скрипки. Он поздоровался с Мишей, бросил на меня осторожный взгляд и положил футляр на стул.

— Это Лера, она отвечает за сценарии, — сказал Миша.

— Я не отвечаю за всё, что происходит вокруг сценария, — сказала я.

— Это она отвечает за сценарии, — повторил Миша, не меняя тона.

Парень усмехнулся.

— Даня. Я могу помочь с музыкой, если надо. Только я не очень хочу в кадр.

— Не обязательно, — сказала я. — Нам сейчас нужны люди, которые не против, чтобы их голос попал в запись. Лица можно не снимать.

— А если я скажу что-нибудь не то?

— Тогда мы вырежем. Или переспросим. Никакой записи без твоего согласия не выложим.

Даня посмотрел на Мишу, словно проверяя, действительно ли это так. Миша кивнул.

— Мы пришлём каждому черновик, — сказал он. — Можно будет попросить убрать свой кусок.

— Даже если он хороший? — спросил я.

— Особенно если он хороший, — ответил Миша. — Хороший материал не даёт нам права оставить чужое «нет» без внимания.

Я повернулась к нему. Он произнёс это так буднично, что я не сразу нашла, к чему придраться.

— Записала, — сказала я. — Можно эту фразу в титры?

— Нет.

— Вот видишь, у тебя уже есть граница.

— Она была и раньше.

— Просто ты её не показывал?

— Я не обязан превращать каждую в презентацию.

Он сказал это без колкости. Я почувствовала, как у меня на языке появляется ответ и тут же застревает. Даня открыл футляр, достал скрипку и стал проверять струны. Его первый звук вышел слишком высоким, почти жалобным. Я вздрогнула.

— Вот это можно оставить, — сказала я.

— Для ролика? — спросил Даня.

— Для момента, когда человек понимает, что пришёл не туда.

— Тогда я могу сыграть ещё хуже.

— Не надо. У нас уже есть звукорежиссёр.

Миша поднял голову.

— Я это слышу.

— На то и расчёт.

На следующем часу в «Чердак» пришла Ника. Она принесла два листа, скреплённые согнутой скрепкой. На этот раз не дрожала, но держала бумаги обеими руками, будто они могли улететь. Я подвинула ей стул. Миша снял наушники и оставил на столе свободное место.

— Я думала, — сказала Ника, — что можно сделать часть фестиваля с короткими выступлениями, не только песни. Чтобы люди, которые не играют, тоже могли выйти.

— Это и есть открытый микрофон, — сказала я.

Она покраснела.

— Я знаю. Просто я не видела, чтобы тут так делали.

— Можно сделать отдельный блок на десять минут. По три минуты каждому. Без предварительного отбора. Только записаться заранее, чтобы мы понимали, сколько людей.

— А если кто-то не успеет договорить?

— Тогда я буду тем неприятным человеком, который поднимет карточку с цифрой три.

Ника улыбнулась.

— Это нормально.

— Нет, я всё равно буду неприятным.

— Тогда пусть Миша поднимает.

— Миша — звук. Он не должен одновременно управлять временем.

— Можно взять кухонный таймер, — предложил Миша. — Такой красный, который звонит. Его будет слышно даже без микрофона.

— Ты хочешь устроить литературное чтение с таймером для яиц? — спросила я.

— Это может стать частью стиля.

— Я подумаю. Но если он прозвенит на сильном месте, я обвиню тебя.

— Договорились.

Ника положила свой лист передо мной. Она прочитала текст целиком, без спешки, но несколько раз остановилась на запятых. Он был короткий и неловкий, написанный о дороге от общежития до корпуса, о мокрых кроссовках и том, как человек боится опоздать в новое место. Я слушала, не перебивая. Когда она закончила, Миша спросил, хочет ли она услышать запись. Ника кивнула.

Он включил микрофон, а я отодвинула стул, чтобы встать за камерой и не смотреть на неё слишком прямо. На первом дубле она сбилась. На втором дочитала до конца, но забыла последнюю строку. На третьем сказала всё, а потом сразу попросила стереть запись.

— Хочешь сначала послушать? — спросил Миша.

— Я знаю, как звучит мой голос.

— Может быть, в записи он звучит иначе.

— Я не хочу.

Он кивнул и удалил файл при ней.

У меня внутри всё привычно дёрнулось: сейчас Ника передумает, Миша скажет, что запись была хорошая, я начну убеждать её не бросать, а она согласится только потому, что мы оба на неё смотрим. Но никто не стал этого делать. Ника убрала лист в папку, несколько секунд смотрела на пустое место перед собой, а потом спросила, можно ли ей просто помочь с афишами.

— Конечно, — сказала я. — Если хочешь.

Она кивнула, будто это «если хочешь» было важнее, чем сам ответ. Когда она вышла, я долго смотрела на окно программы, где оставалось пустое место удалённого файла.

— Ты мог бы сказать, что ей нужно хотя бы дать себе шанс, — произнесла я.

— Мог бы.

— Почему не сказал?

— Потому что она попросила удалить запись.

— Она могла передумать из-за страха.

— Могла. Но это всё равно её запись.

Я закрыла блокнот.

— Иногда людям нужно, чтобы кто-то настоял.

— Иногда. Ты хочешь, чтобы я настоял?

Вопрос прозвучал так спокойно, что я не сразу поняла, о чём он. Он мог спросить о Нике, о себе, обо мне. Я почувствовала, как момент раскрылся, и тут же попыталась его закрыть.

— Я хочу, чтобы ты проверил микрофон.

Миша посмотрел на аппаратуру.

— Он работает.

— Тогда проверь ещё раз.

— Лера.

— Что?

— Если хочешь спросить о чём-то, можешь спросить.

Я улыбнулась. Получилось резко.

— А если я не хочу?

— Тогда не спрашивай.

— И ты не будешь выяснять?

— Нет.

— Даже если будет очевидно, что я хочу?

— Особенно если будет очевидно только тебе.

Я замерла. Несколько секунд в комнате слышалось только жужжание вентиляции. Потом я открыла ноутбук и сделала вид, что ищу файл.

— Ненавижу, когда люди говорят что-то разумное в неподходящий момент.

— Могу перенести на подходящий.

— Поздно.

— Хорошо.

Он не стал улыбаться, не стал спрашивать, что именно поздно. Я не знала, радоваться этому или злиться. Кажется, я выбрала оба варианта.

Мы записали три коротких фрагмента: пустая сцена, руки Дани на струнах, Ника у окна — только силуэт, потому что она разрешила снять её со спины, но не лицо. Для ролика не хватало одной реплики. Я хотела поставить в конце приглашение вроде «Здесь есть место каждому», но слова казались слишком большими для комнаты с покосившейся дверью и вечной проблемой с отоплением.

— Может, не надо обещать всем место, — сказал Миша, когда я показала ему черновик. — У нас сцена маленькая.

— Аудитория тоже маленькая.

— Тогда можно сказать именно это.

— «У нас маленькая сцена и маленькая аудитория»?

— Нет. Что-то вроде: «Приходи посмотреть, что здесь происходит».

— Это звучит так, будто мы сами не знаем.

— Мы и правда пока не знаем.

Я хотела возразить, но фраза мне понравилась. Она не притворялась, что фестиваль станет событием года. Не обещала, что человеку понравится всё. Она просто оставляла дверь открытой.

— «Приходи посмотреть, что здесь происходит», — повторила я. — И дата.

— И время.

— Время ещё не утверждено.

— Тогда без времени.

— Люди любят знать, куда и когда приходить.

— Тогда дождёмся времени.

— Тебе нравится оставлять незакрытые вопросы?

— Нет. Но я не умею закрывать их раньше, чем появляется ответ.

Я записала фразу в таблицу, хотя собиралась только сказать её вслух. Получилось, что Миша снова оставил мне что-то, что я могла взять или не брать. Никакого нажима. Никакой попытки сделать вид, что он знает лучше. Я могла сказать нет, но всё чаще не хотела.

К семи часам мы отправили форму в три студенческих чата и на страницу «Чердака». Аня попросила не ставить в тексте восклицательные знаки, и я не поставила ни одного. Даня скинул знакомым музыкантам сообщение о фестивале. Ника попросила подержать телефон, пока она фотографировала афиши на стене. Получилось одиннадцать ответов за первые двадцать минут.

— Уже одиннадцать, — сказала я.

— Значит, завтра будет больше, — ответила Аня.

— Или не будет.

— И это тоже можно пережить.

— Не уверена.

Она накрыла ладонью мой блокнот, не давая мне поставить ещё одну галочку.

— Не превращай цифру в обещание.