Вампирюга

Я посмотрела на её пальцы. Она держала блокнот легко, и всё же не убирала руку, пока я не перестала тянуться к ручке.

— Я не обещаю, что не буду переживать.

— Я и не прошу.

В тот вечер, когда мы расходились, Миша вышел вместе со мной до остановки. Дождь прекратился, но асфальт остался мокрым. Из-за облаков показалась полоска светлого неба — такая узкая, что её можно было принять за отблеск витрины.

— Ты часто остаёшься после занятий? — спросила я.

— Да.

— Потому что тебе нравится «Чердак»?

— Потому что там есть чем заняться.

— Это не ответ.

— Это мой ответ.

Я переступила через лужу.

— Ты никогда не говоришь, что тебе нравится.

— Говорю.

— Когда?

— Когда мне нравится.

— Очень информативно.

— Ты спрашиваешь так, будто заранее решила, что ответ будет плохой.

Я остановилась. На другой стороне улицы автобус медленно подъехал к остановке. В его окнах отражались фары, лица и дождливые деревья.

— А ты отвечаешь так, будто я обязана тебе поверить.

— Не обязана.

— Тогда зачем отвечать?

— Потому что ты спросила.

Я отвернулась к автобусу. Он остановился, двери открылись и выпустили нескольких человек. Мне не нужно было садиться на этот, но я шагнула к нему, чтобы прекратить разговор. Миша не остановил меня.

— Увидимся завтра, — сказал он.

— Если микрофон не обидится на меня окончательно.

— Он уже привык.

Я поднялась в автобус и только там заметила, что улыбаюсь. Это было неудобно: улыбка не объясняла ничего, зато делала невозможным убедить себя, что мне всё равно.

На следующий день форма собрала тридцать два ответа. Двадцать семь человек отметили, что пришли бы на фестиваль. Пятеро выбрали «может быть», и я долго смотрела именно на них, будто эти пять человек могли лично отменить помещение.

Я распечатала результаты и принесла их Марине Сергеевне. Она сказала, что для предварительной оценки этого достаточно, но попросила приложить ссылки на публикации и список тех, кто готов выступать. Я отдала ей страницу с именами, предварительно дважды проверив, что Ника не указана в графе «выступающие».

— Она пока помогает с афишами, — сказала я.

— Хорошо, что ты уточнила.

— Я не хочу, чтобы мы случайно записали человека в программу, а потом объясняли, что он не может отказаться.

Марина Сергеевна посмотрела на меня поверх очков.

— Ты очень внимательно следишь за тем, чтобы никто ничего не обещал.

— Люди обещают, а потом выясняется, что им было неудобно отказываться.

— А ты сама?

— Что я?

— Ты обещаешь только то, что хочешь делать?

Я перевернула лист с результатами формы. На обороте проступали цифры.

— Я учусь.

— Это полезное занятие.

— Оно слишком долгое.

Она не улыбнулась, но уголок губ у неё дрогнул.

— Тогда продолжай без спешки.

Мне не понравилось, что она говорила со мной так, будто это не очередной организационный разговор, а что-то личное. Я сложила бумаги в папку и спросила, когда подтвердят зал. Марина Сергеевна сказала, что даст знать после встречи с деканом. Это было всё, что она могла обещать.

Вечером мы с Мишей собирали черновой ролик в маленькой комнате рядом с аппаратной. Там помещался стол, два стула и старый принтер, который печатал только если по нему постучать сбоку. Миша принёс ноутбук и наушники. Я села у стены, поджав одну ногу под себя, и открыла текст.

— У нас есть тридцать секунд, — сказала я. — Если сделать дольше, никто не досмотрит.

— А если короче, не успеем показать людей.

— Люди могут появиться быстро.

— Мы не показываем товар.

— Я не говорила, что товар.

— Ты сказала «люди могут появиться быстро».

— Это монтажный термин.

— Не самый ласковый.

— Ты хочешь, чтобы у каждого в ролике был отдельный портрет, музыкальная подложка и подпись с именем?

— Я хочу, чтобы они не выглядели случайными кадрами между афишей и дверью.

— Тогда надо снять ещё. У нас сейчас один человек со скрипкой, одна девушка со спины и пустая сцена.

— Есть Аня.

— Аня не любит сниматься.

— Она может рассказать про открытый микрофон без лица.

— Спросим.

— А если она откажется?

— Тогда не будем снимать.

Я закрыла документ и повернулась к нему.

— Ты всегда так легко принимаешь «нет»?

— Не всегда легко. Но принимаю.

— И не пытаешься выяснить, почему?

— Если человек хочет рассказать, расскажет.

— Это очень удобно для человека, который хочет ничего не знать.

Миша снял наушники.

— Я не сказал, что мне всё равно. Я сказал, что не буду вытягивать объяснение, которого мне не дали.

— Иногда людям надо помочь произнести его.

— Тогда пусть они попросят помочь.

— А если не умеют просить?

— Тогда можно предложить. Один раз. Не делать вид, что ты лучше знаешь, что им нужно.

Я отвернулась к экрану. В верхнем углу мигал курсор. Мне захотелось спросить, кто научил его таким формулировкам. Потом я поняла, что мне не нужен ответ. Я хотела, чтобы он сказал что-нибудь неловкое, чтобы можно было снова вернуть разговор в привычное русло.

— Ты бы мог быть не таким правильным, — сказала я.

— Я не правильный.

— Тогда что?

— Уставший.

— От чего?

— От того, что люди объясняют чужие границы за них.

Он вернулся к монтажу. Я посмотрела на свои руки. На пальце осталось чернильное пятно от ручки. Я потёрла его ногтем, но оно только размазалось.

— Я не всегда объясняю, — сказала я.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты слушала Нику.

Это было всё. Не «ты хорошая», не «ты замечательная», не пустая похвала, которую надо было бы либо принять, либо отшутить. Просто факт. Я не знала, что с ним делать, поэтому сказала:

— А ты слушал, как она читала.

— Это тоже часть работы.

— У тебя всё часть работы?

— Нет. Но так проще отвечать.

Мы продолжили монтаж. Ролик начинался с двери: она открывалась медленно, словно сама сомневалась, пускать ли зрителя. Потом шёл короткий кадр сцены, скрипка, стулья, снятые со спины люди. В конце оставалось пустое место под дату, которой у нас всё ещё не было.

Я несколько раз переставляла кадры. Миша не мешал, но каждый раз спрашивал, что именно я хочу изменить. Иногда это раздражало сильнее, чем спор. Если бы он сказал: «Ты опять передумала», можно было бы доказать, что он не прав. Вместо этого он ждал, пока я сама назову причину.

— Здесь слишком много пустого зала, — сказала я.

— Это твоя идея.

— Идеи могут устаревать.

— Тогда заменим.

— Ты не хочешь спросить почему?

— Хочу. Но ты всё равно скажешь.

— Не обязательно.

— Тогда не скажешь.

Я уставилась на экран. В финале пустой зал выглядел не пустым, а оставленным. Чего-то не хватало, и я не могла понять, чего именно. Я уже открыла папку, чтобы убрать кадр, когда Миша спросил:

— Там кого-то не хватает?

— Может быть.

— Кого?

— Не знаю.

— Тогда оставь. Иногда отсутствие тоже видно.

— Не всё, что видно, нужно показывать.

— Согласен.

Я снова посмотрела на него. В этом ответе не было ни любопытства, ни попытки вытащить из меня подробности. Он просто согласился с самой фразой, не присваивая её.

— Ты вообще умеешь не отвечать? — спросила я.

— Умею.

— Продемонстрируй.

Он молча повернулся к экрану.

Я подождала секунд пять.

— Это была плохая демонстрация.

— Почему?

— Потому что ты специально молчишь.

— Ты попросила.

— Я просила показать, а не выполнять буквально.

— В следующий раз уточни условия.

Я взяла бумажный стакан с кофе, сделала глоток и поморщилась. Напиток оказался холодным и горьким. Миша заметил, но не спросил, нравится ли мне. Он просто подвинул к себе кружку, чтобы освободить место для мыши.

— Это мой кофе, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты собирался его забрать?

— Нет.

— Тогда зачем двигаешь?

— Он стоял на коврике.

— Ты мог сказать.

— Мог.

— Но решил действовать молча.

— Решил не пролить.

— А если я хотела пролить?

— Тогда ты бы пролила.

Я не удержалась и рассмеялась. Смех получился короткий, почти случайный. Миша взглянул на меня, но не стал делать из этого событие. Он лишь продолжил работать, будто я не выдала ничего важного.

К девяти мы собрали версию на двадцать семь секунд. Она была неровной, без привычной музыки и без того эффекта, после которого хочется сразу переслать ролик всем знакомым. Но в ней слышалось, как кто-то проходит по коридору, как Ника переворачивает лист, как Даня настраивает струну и как в аппаратной щёлкает выключатель.

— Не похоже на рекламу, — сказала я.

— Хорошо.

— Ты хочешь сказать, что реклама плохая?

— Я хочу сказать, что мы не рекламируем кофе.

— А что мы рекламируем?

— Место, куда можно прийти и не знать заранее, что ты там будешь делать.

Я посмотрела на экран. Это было точнее, чем мой текст. Возможно, слишком точное. Точность иногда ранила сильнее неудачной шутки.

— Запиши, — сказала я.

— Куда?

— В отдельный файл. Чтобы я потом могла поспорить.

Он создал заметку и назвал её «Фразы, которые Лера оспорит». Я наклонилась к ноутбуку.

— Удали.

— Это техническое название.

— Поменяй на «слоган». Так хотя бы не звучит, будто у тебя на меня досье.

— У меня нет досье.

— Пока.

Он переименовал файл. Я не заметила, как улыбнулась, пока не увидела своё отражение в тёмном участке экрана.

Перед уходом мы отправили черновик Ане и Марине Сергеевне. Миша написал, что это предварительная версия, и попросил не пересылать. Я добавила: «Комментарии приветствуются. Удаление собственных кадров тоже». Потом перечитала сообщение и решила, что оно звучит слишком официально.

— Нормально, — сказал Миша.

— Ты не обязан соглашаться со всем, что я пишу.

— Я и не соглашаюсь со всем.

— Но с этим согласен?

— Да.

Я отправила.

У входа в корпус мы столкнулись с Кириллом. Он стоял у автомата с кофе, держа телефон в одной руке и пластиковый стакан в другой. На нём была та же светлая куртка, в которой он обычно ходил, даже когда на улице было холоднее, чем следовало. Он увидел меня, улыбнулся так, будто мы расстались вчера и всё между нами оставалось простым.

— Лер. Давно не виделись.

Я остановилась. Миша тоже замедлил шаг, но не приблизился и не ушёл.

— Мы виделись на прошлой неделе.

— Я имел в виду нормально.

— А это было ненормально?

Кирилл посмотрел на Мишу.

— Вы вместе?

— Мы работаем над фестивалем, — сказала я.

— Ясно. Ты всё ещё в «Чердаке»?

— Да.

— Слышал, его могут закрыть.

— Поэтому мы и делаем фестиваль.

— Тебе всегда надо кого-то спасать?

— Я не спасаю. Я помогаю организовать мероприятие.

Он улыбнулся, но улыбка быстро стала натянутой.

— Не злись. Я же просто спросил.

Вот она, знакомая развилка. Можно было сказать «я не злюсь» и позволить ему самому определить, что со мной происходит. Можно было спросить, почему он решил, что это его дело. Можно было уйти. Я выбрала последнее.

— Мне пора.

— Мы можем как-нибудь поговорить?

— Мы уже разговариваем.

— Ты поняла, о чём я.

— Поняла. Нет.

Он несколько секунд смотрел на меня. Потом отвёл глаза и сделал глоток кофе.

— Всё ещё вампирюга, — произнёс он тихо. — Любой разговор превращаешь в допрос.

Миша не двинулся с места. Не ответил за меня, не шагнул вперёд. Я почувствовала, как внутри поднимается старое тепло — не приятное, а похожее на жар от слишком близкой плиты.

— А ты всё ещё думаешь, что называя меня смешным словом, можно отменить то, что ты сказал, — ответила я.

Кирилл пожал плечами.

— Я не хотел ссориться.

— Тогда не начинай.

Он поставил стакан на край автомата.

— Ладно. Удачи с фестивалем.

— Спасибо.

Мы пошли дальше. Миша шёл рядом, не спрашивая. На лестнице я опередила его на несколько ступеней. Мне хотелось услышать, что Кирилл был неправ, что я всё сделала правильно, что не должна была так переживать. Хотелось, чтобы кто-нибудь сказал это без просьбы. И одновременно хотелось, чтобы никто не замечал, как я держу пальцы вцепившимися в ремень сумки.

На улице Миша остановился у двери.

— Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сказал? — спросил он.

Я посмотрела на него.

— Например?

— Могу спросить, хочешь ли ты поговорить. Могу не спрашивать. Могу просто пойти до остановки.

— Ты всегда предлагаешь меню?

— Когда не знаю, что человеку нужно.

— А если я сама не знаю?

— Тогда можно не выбирать прямо сейчас.

Я хотела ответить что-нибудь колкое, но слова не сложились.

— Просто иди до остановки, — сказала я.

— Хорошо.

Мы пошли. По дороге он рассказал, что в аппаратной снова перегорела лампа. Я слушала, не очень понимая, почему он говорит о лампе именно сейчас. Возможно, он давал мне возможность не говорить о Кирилле. Возможно, он просто думал о лампе. Оба варианта были одинаково вероятны, и мне стало спокойнее от того, что я не обязана угадывать.

У остановки приехал мой автобус. Я поднялась, обернулась и увидела, что Миша поднял руку — не прощаясь театрально, просто отмечая, что заметил мой взгляд.

Я села у окна. Через стекло я видела, как он достал телефон, прочитал сообщение и убрал его обратно. Он не проверял, смотрю ли я. Не ждал, что я обернусь ещё раз. Когда автобус тронулся, я подумала, что, возможно, именно это и было самым странным: рядом с ним мне не приходилось всё время доказывать, что я уже ухожу.

Дома я открыла чат с Аней и написала: «Кирилл опять назвал меня вампирюгой».

Она ответила быстро: «Хочешь, чтобы я сказала, что он идиот, или чтобы просто посидела рядом?»

Я смотрела на экран, пока буквы не начали расплываться.

«Просто посиди завтра», — написала я.

Аня прислала сердечко, не добавив ни слова.

Я не стала его удалять.

Глава 4. Не репетируй ссору

В воскресенье я пришла на «Чердак» с новой версией текста, двумя пакетами печенья и твёрдым намерением вести себя как человек, которого нельзя задеть одним словом.

Печенье было для всех. Нам предстояло провести первую общую репетицию: собрать выступающих, записать несколько фрагментов, проверить расписание и решить, кто возьмёт на себя афиши. Я купила его по дороге, потому что решила, что люди лучше разговаривают, когда у них заняты руки. Это была не теория, а наблюдение, сделанное на большом количестве скучных встреч.

Миша уже сидел в аппаратной и раскладывал микрофонные стойки. На столе стояли два бумажных стакана. Один был пустой, второй накрыт крышкой.

— Это мне? — спросила я.

— Если ты хочешь кофе.

— А если не хочу?

— Тогда он останется кофе.

Я подняла крышку. В стакане был чёрный кофе без сахара.

— Ты откуда знаешь, как я пью?

— В прошлый раз ты сказала, что без сахара.

— Я могла пошутить.

— Могла.

— И ты всё равно купил?

— Да.

— Это рискованно.

— Там есть вода.

Я сделала глоток. Кофе был слишком горячим, но вкус правильный. Я поставила стакан на стол, чтобы не выдать, что мне приятно.

— Я тебе потом переведу деньги.

— Не надо.

— Я не люблю быть должна.

— Тогда купишь мне кофе в следующий раз.

— Это ещё хуже. Теперь у нас есть следующий раз.

— У нас в расписании есть встреча завтра.

— Значит, это не следующий раз, а рабочий процесс.

— Как скажешь.

В коридоре заговорили голоса. Аня появилась первой, за ней Даня и Ника. Двое первокурсников с коробкой микрофонной стойки тоже пришли — теперь я знала, что их зовут Саша и Илья. Они принесли бумажный пакет с самодельными значками, на которых криво, но старательно было написано «Чердак». Один значок я сразу приколола к сумке.

— Это не официальный мерч, — предупредил Саша.

— Тем более.

— Ты не обязана его носить.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня так, будто в этом «знаю» было что-то важное. Я поняла, что снова сказала привычную фразу, которую сама хотела услышать, и спрятала её за улыбкой.

Аня открыла печенье. Даня сел на подоконник и достал скрипку. Ника устроилась у двери, оставив между собой и остальными свободный стул. Я решила не пересаживать её и не предлагать место. Она выбрала его сама.

Мы начали с расписания. У каждого выступающего было по пять минут, но Саша хотел показать короткий ролик, а Ника — почитать текст. Дане нужно было настроить инструмент перед выступлением. Аня собиралась вести открытый микрофон, если мы найдём ещё ведущего. Я записывала всё в таблицу.

— А кто будет встречать людей у входа? — спросила Марина Сергеевна, заглянув в комнату.

— Мы распределим после того, как будет понятен список, — ответила я.

— Уже пятьдесят четыре регистрации.

— Настоящие? — спросила я.

— Люди оставили имена и почту.

— Это ещё не значит, что они придут.

— Нет. Но это значит, что они заинтересовались.

Я внесла число в таблицу и выделила ячейку зелёным. Потом, не подумав, обвела её красным.

— Зачем красным? — спросила Аня.

— Чтобы не забыть, что это предварительная цифра.

— Ты обвела зелёную ячейку красным, чтобы не забыть, что она предварительная?

— Да.

— Логично.

— Не начинай.

— Я только уточнила.

— Уточнение уже прозвучало как начало.

Миша, стоявший у двери, посмотрел на нас.

— Если вы закончили спорить о цвете, у нас готов звук.

— Мы не спорили, — сказала я.

— Вы спорили о том, спорите ли вы.

— Это отдельная дисциплина.

— Тогда я не буду мешать.

Он не улыбнулся, хотя мог. Аня хмыкнула, и разговор рассыпался сам собой. Я почувствовала лёгкое разочарование: обычно после удачной реплики кто-нибудь обязательно отвечал. На этот раз не ответил никто.

Первым мы записали Даню. Он сыграл короткий кусок, который хотел использовать в начале выступления. Миша попросил его повторить, потому что микрофон поймал шум пальцев по струнам. Даня переспросил, надо ли убрать шум полностью. Я сказала, что без него будет стерильно, и Миша кивнул. Они обсуждали звук несколько минут, но не повышали голос. Я сидела за столом и отмечала, какие кадры можно снять.

Потом выступали Саша и Илья. Они сделали короткую сценку о том, как двое людей пытаются договориться, кто первым признается, что забыл зарядить телефон. В середине один из них начал смеяться и сбился. Я решила, что эту часть нужно вырезать.

— Нет, — сказал Миша.

— Почему?

— Там всё становится живым.

— Там никто не говорит.

— Они смеются.

— Смех не заменяет реплику.

— Иногда заменяет.

Саша повернулся к нам.

— Мне оставить смех или лучше переснять?

— Оставим оба варианта, — ответила я. — Потом выберем.

— Хорошо.

Миша ничего не сказал. Он не победил в споре и не стал торжествовать. Просто положил обе версии в папку.

Ника не захотела записываться, но попросила дать ей карточки с цифрами для открытого микрофона. Я нашла красный кухонный таймер в шкафчике и проверила, не сломался ли он. Он действительно звонил — громко и безжалостно.

— Он звучит как требование немедленно покинуть помещение, — сказала Аня.

— Зато никто не пропустит сигнал.

— Может, просто поднять карточку?

— Люди могут увлечься и не заметить.

— Тогда ведущий напомнит.

— И будет выглядеть как человек, который перебивает.

— Он и так будет перебивать, если время закончится.

— Таймер хотя бы не выглядит виноватым.

— Ты хочешь защитить ведущего от чувства вины кухонным таймером?

— Я хочу, чтобы он не был единственным виноватым.

Аня взяла таймер и крутанула его в руках.

— Иногда я думаю, что ты собираешь вещи, чтобы потом не пришлось доверять людям.

Я протянула руку за таймером.

— А иногда я думаю, что ты задаёшь вопросы, чтобы потом не отвечать на мои.

— Может быть.

Она отдала таймер. В её голосе не было обиды. Это было хуже: мне нечего было отбивать.

Встреча продолжалась. Ника познакомилась с первокурсниками, Даня предложил сыграть вместе с ними, Аня согласилась вести часть программы. У нас начали появляться решения — не идеальные, зато настоящие. Я заметила, что перестала ставить галочки. Вместо этого записывала имена рядом с задачами. Так было страшнее: список переставал быть набором строк и становился людьми, которым нужно было ответить.

После репетиции я отправила всем короткое сообщение: «Спасибо. Завтра пришлю черновик расписания. Проверяйте, пожалуйста, свои имена и время выступления. Если хотите что-то поменять, напишите прямо мне». Последнюю фразу я добавила, чтобы не получить вопросы в общем чате. Мне казалось, что так будет меньше шума.

Через минуту Ника подошла ко мне с листом.

— Я увидела себя в черновике программы.

— Ты согласилась помогать с афишами.

— Там написано «чтение — Ника».

Я открыла ноутбук. В таблице действительно было её имя — я перенесла туда список заявок и перепутала две строки. Ника заметила ошибку раньше, чем я сама.

— Прости. Сейчас удалю.

— Я не знаю, хочу ли читать. Я же говорила.

— Знаю. Я просто ошиблась.

— Но если бы я не заметила, вы бы поставили меня в программу?

— Нет. Я бы проверила список перед отправкой.

— А если бы не проверила?

Я ничего не ответила сразу. Можно было сказать, что такого не случилось бы. Можно было объяснить, что я устала. Можно было перевести всё в шутку, чтобы Ника почувствовала себя неловко за серьёзность. Я уже собиралась выбрать одно из этих решений, когда заметила, что Миша смотрит на меня из аппаратной. Он не вмешивался.

— Ты права, — сказала я. — Если бы ты не заметила, это была бы моя ошибка. Я уберу имя сейчас и перед отправкой проверю документ с тобой.

Ника кивнула.

— Спасибо.

— И прости.

— Ладно.

Она отошла к Ане, а я исправила таблицу. Внутри всё ещё хотелось настаивать, что я не собиралась её заставлять. Но намерение не отменяло результата. Это было неприятное открытие, поэтому я решила не задерживаться в нём.

Миша подошёл, когда я закрыла файл.

— Ты могла бы сказать, что это случайность.

— Это случайность.

— Но ты не сказала.

— Я могла ошибиться случайно и всё равно испортить ей вечер.

— Да.

— Не надо говорить «да» так, будто ты меня проверяешь.

— Я не проверяю.

— Тогда зачем ты здесь?

Он посмотрел на меня, немного нахмурившись.

— Мы работаем над фестивалем.

— Я понимаю. Я спросила не про работу.

— А я ответил про работу.

— Удобно.