Вампирюга

— Скажешь.

— Ты выдержишь такое количество изменений?

— Я пережил перенос репетиции.

Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, и в комнате стало легче дышать. Я шагнула к нему первой.

— Можно, — сказала я.

Он обнял меня осторожно, не сжимая слишком крепко. Одну руку положил мне между лопаток, вторую — на плечо. Я чувствовала через его футболку тепло и слышала, как где-то в коридоре щёлкнул выключатель. В первый миг я осталась напряжённой, как будто ждала, что сейчас последует просьба, объяснение или шутка, которую нужно правильно понять.

Ничего не последовало.

— Ты сейчас проверяешь, не сбежал ли я? — тихо спросил он.

— Возможно.

— Я здесь.

Я сглотнула.

— Не говори это так, будто я должна поверить.

— Тогда просто побудь здесь со мной.

Я закрыла глаза. Он не пытался меня успокоить и не сказал, что всё будет хорошо. Мне не нужно было отвечать. Я вдруг поняла, как сильно устала объяснять, что мои слова — не всегда нападение, а иногда просто слова, которые я не умею произносить иначе.

— Вот скажи, — пробормотала я ему в плечо. — Тебе вообще не надоело, что я всё время цепляюсь?

— Нет.

— Точно?

— Ты же мой вампирчик.

Он произнёс это с такой лёгкой улыбкой, что я сначала не поняла, шутит ли. Потом он тихо рассмеялся, и я почувствовала этот смех щекой. В его голосе не было насмешки, которой я привыкла ждать, когда слышала это слово. Он не превращал меня в проблему и не просил стать удобнее. Просто назвал так, словно это была наша маленькая шутка, в которой не было ничего страшного.

Я хотела сказать: «Не называй меня так». Хотела спросить, не собирается ли он сейчас сделать из этого прозвище на всю жизнь. Хотела защитить себя заранее. Но вместо этого уткнулась ему в плечо сильнее.

— Я вообще-то кусаюсь, — сказала я.

— Я заметил.

— И нервы делаю.

— Тоже заметил.

— И выношу мозг.

— Не весь.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на него.

— Это было ужасно.

— Но ты улыбнулась.

— Не доказано.

— Тогда придётся провести дополнительные наблюдения.

— Ты сейчас предлагаешь мне ещё одну встречу?

— Я предлагаю проверить звук завтра.

— Это не свидание.

— Я не говорил, что свидание.

— Хорошо.

— Хорошо.

— Но если ты купишь мне кофе, я не буду его возвращать.

— Договорились.

Я снова уткнулась ему в плечо, прежде чем успела передумать. Миша не обнял крепче и не стал смеяться над тем, что я вернулась. Он просто остался рядом. Я чувствовала, как тает не какая-то часть меня, а привычная необходимость всё время держать оборону. Это было не громко и не навсегда. Просто несколько секунд, когда мне не нужно было придумывать следующую реплику.

Когда мы разомкнули руки, я сделала шаг назад и поправила рукав.

— Не рассказывай Ане, — сказала я.

— Про объятие?

— Про вампирчика.

— Это было только для тебя.

— Я не просила делать это секретом.

— Тогда не буду рассказывать, если ты не попросишь.

— Опять эти условия.

— Хорошо. Не расскажу.

— Спасибо.

Он кивнул. Я взяла сумку, засунула в боковой карман распечатку расписания и пошла к двери. На этот раз не потому, что хотела сбежать. По крайней мере, не только поэтому.

На лестнице мы встретили Марину Сергеевну. Она торопилась вниз с папкой и сказала, что есть новости: администрация согласилась пока оставить «Чердак» в расписании, если фестиваль состоится и соберёт заявленный минимум. Окончательное решение перенесли на месяц после мероприятия.

— Это хорошо? — спросила я.

— Это лучше, чем было утром, — ответила она.

Я почувствовала облегчение, но оно было не полным. Месяц после фестиваля оставался месяцем. Мы всё ещё должны были показать, что здесь происходит что-то важное для людей. Но теперь у нас было время не только спорить о цифрах, а сделать настоящее событие.

— Значит, работаем дальше, — сказал Миша.

— Значит, работаем дальше, — повторила я.

На улице было холоднее, чем казалось из окна. Я застегнула куртку и посмотрела на него.

— Ты правда не расскажешь Ане?

— Правда.

— Даже если она спросит?

— Скажу, что не буду рассказывать.

— Она поймёт.

— Хорошо.

— И не смей ещё раз говорить «вампирчик» при людях.

— Не буду.

— Даже если я сама начну делать мозг.

— Тогда тем более не буду.

— Что, боишься меня разозлить?

— Нет. Просто это должно быть нашим словом, если ты захочешь.

Я не ответила. Слово «нашим» зацепилось где-то под рёбрами. Он произнёс его так тихо и просто, будто не ожидал от меня никакого решения. Я могла принять его, могла не принять. Могла оставить на потом.

На остановке я повернулась к нему:

— Я не обещаю, что буду нормальной.

— Я не просил.

— Я могу опять начать спорить из-за пустяка.

— Можешь.

— И ты не будешь каждый раз гладить меня по голове?

— Не буду.

— Почему?

— Потому что ты не кот.

Я усмехнулась.

— А если попрошу?

— Тогда подумаю.

Подъехал автобус. Я поставила ногу на ступеньку и всё ещё не отпускала поручень.

— До завтра, Миша.

— До завтра, Лера.

Я зашла внутрь и встала у окна. Автобус тронулся. Миша остался на остановке, но не смотрел вслед долго. Он достал телефон, прочитал сообщение и спрятал его в карман. Я не почувствовала себя оставленной. Это было новое ощущение, и я не знала, что с ним делать.

Дома я открыла чат с Аней и набрала: «Он назвал меня вампирчиком».

Я не стала отправлять. Стерла сообщение и написала: «Администрация пока оставляет Чердак. У нас есть месяц после фестиваля».

Аня ответила: «Это хорошая новость».

Я посмотрела на экран, подождала, вдруг она задаст ещё вопрос. Она не задала. Я отложила телефон и впервые за весь день не стала проверять, появилось ли новое сообщение.

Перед сном открыла рабочую таблицу, нашла строку «личное», которую случайно создала вместо «логистика», и закрыла файл, не заполняя её.

На этот раз незаполненная строка не казалась ошибкой.

Глава 5. Чужие истории

Во вторник утром в общем чате было двадцать шесть сообщений, и я прочитала их все, хотя ничего там не происходило. Саша прислал фотографию таймера, который нашёл дома. На корпусе была трещина, зато кнопка звонила громче, чем у нашего. Даня написал, что сможет задержаться после занятий. Ника прислала новую версию афиши. Аня поставила сердечко под моим вчерашним извинением, а потом удалила его и заменила большим пальцем вверх.

Я не знала, что значил этот палец. Поддержка? «Принято»? «Не буду развивать тему»? Я открыла переписку, чтобы спросить, и закрыла её. Не всякое непонятное сообщение требовало расследования.

Миша написал отдельно: «Я буду в пять. Если тебе так удобно». Я ответила: «В пять удобно». Потом добавила: «Спасибо, что сказал прямо». Он поставил короткую реакцию, и я оставила чат в покое.

На паре мы с Аней сидели через ряд. Преподавательница рассказывала, как задавать вопросы в интервью, чтобы собеседник не отвечал только «да» или «нет». Я записала: «просить рассказать о конкретном случае», «не подсказывать ответ», «не заполнять паузу за человека». На последнем пункте обвела слово «паузу». Потом провела рядом вертикальную черту, будто хотела удержать его на месте.

— Ты решила устроить лекции преподавательнице? — написала Аня на полях моей тетради.

— Я просто записываю.

— Ты уже обвела четыре правила.

— Значит, они важные.

— Или ты собираешься применить их ко всем вокруг.

Я отодвинула тетрадь на пару сантиметров.

— Я не допрашиваю людей.

— Я не говорила, что допрашиваешь.

— Но подумала.

Аня посмотрела на меня, потом снова на доску.

— Я подумала, что ты сейчас злишься на мой вопрос. Я не сказала, что ты плохая.

В этом не было упрёка, и я всё равно услышала именно упрёк. Я прикусила щёку изнутри и заставила себя снова смотреть на доску. Преподавательница в этот момент объясняла, почему после личного вопроса нужно дать человеку время. У меня возникло желание спросить её, сколько именно времени считается достаточным и кто это измеряет.

После пары мы отправились в «Чердак». В комнате за сценой пахло пылью и горячим пластиком. Миша проверял рекордер, а Марина Сергеевна разложила на столе новые бланки. На каждом внизу мелким шрифтом было написано, что человек может отозвать своё согласие на публикацию записи.

— Мы не будем снимать всех подряд, — сказала я. — Только тех, кто сам захочет рассказать, почему приходит сюда.

— И если человек передумал уже после записи, удаляем, — добавил Миша.

— Да. Даже если ролик уже смонтирован.

— Даже тогда.

Я кивнула, но поймала себя на том, что смотрю на камеру так, словно она могла обвинить меня в предвзятости. На прошлой неделе Ника попросила удалить свой дубль, и я до сих пор помнила тёмный экран после того, как Миша нажал кнопку. Я не хотела, чтобы кто-то чувствовал себя обязанным продолжать только потому, что мы начали.

— Мы можем записать ответы без видео, — сказала я. — Только голос, а потом спросить, можно ли использовать фрагмент.

— Хорошо, — сказала Марина Сергеевна. — Но не надо обещать, что мы возьмём каждый ответ. Нужно будет выбрать короткие куски.

— Сначала всё послушаем. Потом спросим разрешение на конкретный фрагмент.

— Это займёт больше времени.

— Зато мы будем знать, что именно публикуем.

Миша взглянул на меня, но ничего не сказал. Я не могла понять, одобрил он или просто услышал. Раньше я бы спросила. Теперь промолчала — не из страха, а потому что мы и так оба знали, что делать дальше.

Первыми пришли двое студентов с факультета дизайна. Они попросили не снимать лица, но согласились на запись голосов. Один рассказал, что ходит на «Чердак», потому что здесь можно рисовать декорации, не объясняя, зачем они нужны. Второй сказал, что зашёл однажды переждать дождь, а потом помогал чинить лампу, которая до сих пор мигала.

— Вы хотите, чтобы мы называли вас по имени? — спросила я.

— Не обязательно.

— Тогда мы можем вообще не указывать имена.

— Да. Так лучше.

Я поставила отметку напротив «без имени», а Миша включил рекордер. Он сидел чуть в стороне от микрофона, чтобы люди не смотрели на него, отвечая. Когда первый студент замялся, я удержалась от следующего вопроса. Пауза растянулась, но он сам продолжил.

— Мне нравится, что тут никто не спрашивает, зачем я рисую ночью. Дома спрашивали. В группе спрашивали. Здесь просто говорят: если тебе нужен стол, он свободен.

Я опустила глаза на лист. Это было не то, что я ожидала услышать, но именно поэтому хотелось оставить ответ целиком.

— Можно будет использовать эту часть? — спросила я после записи. — Мы пришлём вам точный фрагмент. Решите потом.

— Да, пришлите.

Миша показал им, как звучит запись. Они послушали и ушли, оставив на столе пакет с маркерами. Я убрала пакет в ящик, чтобы никто не уронил его за батарею.

— Ты сегодня осторожная, — сказал Миша.

— Это замечание или вопрос?

— Наблюдение.

— Я решила не выдавать людям ответы заранее.

— Получается.

— Не говори так, будто я сдала экзамен.

— Не говорю.

— Ты часто отвечаешь одинаковыми фразами.

— А ты часто спрашиваешь, не экзамен ли это.

— Может, я хочу знать, как оценивать результат.

— А может, результата пока нет.

Я взяла лист с вопросами и сложила его пополам.

— Тебе легко сидеть и не знать.

— Нет. Я просто не всегда могу узнать быстрее.

Следующая собеседница пришла одна. Её звали Рита, она училась на третьем курсе и помогала в театральном кружке. На сцену выходить не хотела, но согласилась рассказать о «Чердаке». Она села напротив меня и положила сумку на колени, крепко сжав ручки.

— Мы можем просто поговорить, — сказала я. — Если потом что-то понравится, запишем отдельно.

— А если ничего не понравится?

— Тогда не запишем.

— Мне надо ответить красиво?

— Нет. Нам надо, чтобы это было ваше.

Она кивнула, но взгляд оставался настороженным.

Я начала с нейтрального вопроса о первом вечере, когда она пришла. Рита рассказала, что тогда опоздала на автобус и забрела в старый корпус, не помня, куда идти. За дверью услышала музыку. Она собиралась только посидеть у окна, но кто-то спросил, не хочет ли она чаю. Потом её попросили подержать фонарь, пока чинили стойку.

— Я не была знакома ни с кем, — сказала она. — Но мне не объясняли, что сначала надо заслужить право тут находиться. Просто дали кружку и попросили не светить в глаза.

Я записала эту фразу на полях. Миша поднял палец, показывая, что она прозвучала хорошо и стоит уточнить, можно ли оставить её в монтаже. Я не стала сразу спрашивать. Дала Рите закончить.

— А сейчас ты приходишь, потому что… — начала я.

Рита замолчала.

Я ждала. Секунда, две, три. Я заметила, как Миша опустил глаза к аппаратуре, не подталкивая её взглядом. Наконец Рита сама продолжила:

— Потому что иногда здесь можно ни с кем не разговаривать, и это не будет выглядеть странно.

Я убрала ручку со страницы.

— Спасибо. Это тоже можно записать, если ты захочешь.

— Можно.

Она согласилась на голос, но не на лицо. Мы переспросили, будет ли ей удобно, если её куртка попадёт в кадр. Она попросила снять только руки и кружку. Я предложила ей пересмотреть готовый отрывок, прежде чем мы решим, оставлять ли его. Она сказала «да» и чуть расслабила пальцы на ручках сумки.

Когда она ушла, Миша сказал:

— Ты не спросила, почему она не хочет показывать лицо.

— Потому что она не обязана объяснять.

— Верно.

— Ты так и будешь весь день отвечать «верно»?

— Если ты говоришь верно.

— А если нет?

— Тогда скажу.

— И как это будет звучать?

— Узнаешь.

Я усмехнулась. Это была первая лёгкая улыбка за день, и мне не пришлось её прятать.

После обеда мы разбирали ответы из формы. Несколько человек написали, что хотят прийти, но не уверены, подойдёт ли им формат. Один спросил, можно ли прийти одному. Другая уточнила, нужно ли покупать билет. Я предложила сделать отдельную публикацию: вход бесплатный, регистрация нужна только для примерного количества гостей, а никто не обязан участвовать в программе.

— Ты опять написала «никто не обязан», — заметила Аня.

— Потому что это важно.

— Да. Просто будь осторожна, чтобы текст не звучал как список причин отказаться.

Я перечитала пост. Он начинался словами «Не переживайте, вам не нужно…», а дальше шли три строки о том, чего делать не надо. Аня была права: мы так подробно снимали с людей обязательства, что забыли сказать, зачем им приходить.

— Тогда добавим: можно просто послушать музыку и посидеть, — сказала я.

— И посмотреть выставку, — добавила Ника. — Я сделаю несколько листов с фотографиями, если вы согласны.

— Ты хочешь выставлять свои фотографии? — спросила я.

— Не свои. Те, что уже лежат в архиве «Чердака». Если люди на них не против.

— Значит, сначала проверим согласие.

— Я могу найти исходные посты и спросить авторов.

— Хорошо. Но не обещай, что мы всё успеем.

— Не обещаю.

Мы разделили список. Я взяла публикации о фестивале, Аня — сообщения для чатов, Ника — старые снимки, а Миша остался монтировать запись. Впервые за долгое время я не стала проверять каждую мелочь, которую делали остальные. Когда мне хотелось исправить формулировку Ани, я дочитала её до конца. Когда Ника предложила поставить фотографии у входа, я спросила, как она это представляет. Она показала эскиз на телефоне, и он оказался лучше моего варианта.

Работа шла ровно, пока в комнату не вошла девушка с короткими светлыми волосами. Она принесла две распечатки и спросила, можно ли записаться на открытый микрофон.

— Конечно, — ответила я. — Как тебя зовут?

— Полина.

Я внесла её имя в таблицу и спросила, что она планирует читать.

— Пока не знаю. Может, рассказ.

— Сколько минут нужно?

— Не знаю.

— У нас по три минуты.

— Тогда, наверное, не получится.

Я почувствовала, что начинаю ускоряться. «Три минуты» было правилом, которое придумала я сама; его можно было изменить. Вместо этого я уже собиралась объяснить, почему формат не позволяет растянуть программу.

— Можно прочитать отрывок, — сказала Ника. — А если захочешь, потом поговорим о том, как уложить его в три минуты.

Полина посмотрела на неё.

— Я не хочу, чтобы мне говорили, что вырезать.

— Тогда можешь прочитать сколько успеешь, а мы не будем обещать, что получится весь текст, — ответила я. — Или выбрать другой день, когда у нас будет больше времени. Решать тебе.

— Я подумаю.

— Хорошо.

Она забрала распечатки и ушла, не записавшись. Я посмотрела на Нику.

— Ты могла сказать, что три минуты — это правило.

— Это правило можно менять.

— Не всегда.

— Тогда можно честно сказать, что не можем. Но она ещё даже не выбрала текст.

— Я знаю.

— Ты говоришь «я знаю», когда не хочешь продолжать?

— Иногда.

— А когда хочешь?

— Тоже.

Ника улыбнулась и вернулась к своему телефону.

Я поймала Мишин взгляд. Он стоял у двери, держа два стакана воды. Один поставил возле меня.

— Ты не обязана всё решать в ту же секунду, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты сейчас не выглядишь так, будто знаешь.

— А как я выгляжу?

— Как человек, который пытается ответить до того, как закончили спрашивать.

Я сделала глоток воды. На улице гудел автобус, а в соседней комнате кто-то репетировал гаммы. Обычные звуки, без важного подтекста. Я могла просто принять замечание и идти дальше. Но меня задело, что он увидел то, что я сама старалась не замечать.

— Тебе не кажется, что ты начинаешь слишком много наблюдать за мной? — спросила я.

— Может быть.

— Это не должно быть твоей работой.

— Не должно.

— Тогда зачем?

Он помолчал.

— Потому что я рядом.

Я посмотрела на него. Он не улыбался и не пытался смягчить фразу. Мне захотелось сразу выяснить, что значит «рядом»: в комнате, в проекте, сегодня, пока ему интересно. Но я услышала собственный вопрос прежде, чем произнесла его.

— Ты сейчас хочешь спросить, как долго? — сказал он.

Я сжала стакан.

— Да.

— Я не знаю.

— Спасибо за честность.

— Ты хотела честный ответ.

— Хотела бы попроще.

— Я тоже.

Мы замолчали. Из соседней комнаты доносился один и тот же фрагмент гаммы. Кто-то ошибался на четвёртой ноте и начинал сначала.

— Можешь не отвечать, — сказала я.

— Я уже ответил.

— Я имею в виду на всё остальное.

— Хорошо.

Он не спросил, что именно я хотела сказать. Я не стала объяснять. Мы вернулись к работе.

К семи вечера у нас было четыре подходящих аудиозаписи, три разрешения на использование и две просьбы прислать фрагмент на повторное согласование. Один человек передумал после прослушивания. Мы удалили его запись вместе с временной копией из папки монтажа. Я нажала «очистить корзину» сама, чтобы не оставить файл лежать где-то на всякий случай.

— Ты могла бы оставить, пока не закончим, — сказал Миша.

— Он попросил удалить.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Просто проверяю, что ты уверена.

— Уверена.

Он кивнул и ничего не добавил.

Когда все разошлись, я осталась дописать вопросы к двум следующим интервью. В таблице было пустое место для имени девушки, которая пока не решила, будет ли выступать. Я убрала строку из программы, но оставила её контакт отдельно — только потому, что она сама попросила напомнить о сроке регистрации.

— Ты устала? — спросил Миша, собирая рекордер.

— Да.

— Хочешь закончить завтра?

— Нет.

Он посмотрел на меня, но не стал говорить, что я могу не геройствовать. Я была благодарна. Через несколько минут я всё-таки закрыла ноутбук.

— Ладно. Завтра.

— Завтра.

— Это не значит, что я испугалась таблицы.

— Я не думал, что ты испугалась таблицы.

— Ты мог бы хотя бы немного притвориться.

— В следующий раз.

— У тебя будет следующий раз.

— Будет.

На улице уже стемнело. Я шла рядом с ним до перекрёстка и думала о том, как много чужих историй мы сегодня услышали. Никто не рассказывал их так, как я бы написала в сценарии. Они не заканчивались точной фразой, не объясняли героя и не отвечали на все вопросы. Иногда человек просто хотел зайти переждать дождь. Иногда ему нужен был стол. Иногда — чтобы никто не спрашивал, почему он молчит.

Я привыкла искать в людях скрытый смысл. Вдруг смысл был не спрятан? Вдруг некоторые вещи были ровно тем, чем казались: просьбой о воде, плохой шуткой, усталостью, желанием остаться в комнате ещё на пять минут.

— Ты о чём думаешь? — спросил Миша.

Я могла сказать «ни о чём». Могла пошутить, что составляю список его привычек. Вместо этого сказала:

— О том, что я часто задаю вопросы, на которые уже придумала ответ.

— Это мешает тебе услышать другой?

— Иногда.

— Тогда можно в следующий раз оставить место.

— Ты снова говоришь как в методичке.

— Я могу попробовать сказать хуже.

— Не надо. У тебя уже есть талант.

Он улыбнулся. На перекрёстке мы разошлись в разные стороны. Я услышала, как он сказал: «Спокойной ночи». Не «до завтра», не «напиши, если что». Я ответила тем же и вдруг поняла, что мне не хочется переспрашивать, почему именно так.

В среду я принесла на «Чердак» новую версию вопросов. Первый пункт теперь звучал не «Почему вы сюда ходите?», а «Вспомните последний раз, когда вам здесь было хорошо». Я долго выбирала между «хорошо» и «спокойно» и в итоге оставила оба варианта, чтобы собеседник мог выбрать сам.

— Это уже не вопрос, а набор на выбор, — сказала Аня, заглянув через плечо.

— Людям проще, если есть за что зацепиться.

— А если им не подходит ни одно слово?

— Тогда они скажут своё.

— Ты правда веришь, что они скажут своё, если ты уже дала им варианты?

Я положила лист на стол.

— Ты сегодня решила быть моей преподавательницей?

— Нет. Просто я не хочу, чтобы ты превратила интервью в тест с правильным ответом.

— Я стараюсь сделать вопросы понятнее.

— Я знаю.

Она сказала это без снисхождения. Я подождала, не добавит ли она «но». Она не добавила.

— Можно спросить: «Что вы здесь делали в последний раз?» — предложила Ника. — Тогда человек сам решит, что было хорошим.

— А если он ничего не делал?

— Тогда расскажет про это.

— Например?

— Например, сидел.

— Сидеть неинтересно для ролика.

— Может быть, ему интересно.

Я посмотрела на Нику. Она уже не пряталась в дверном проёме, как в первые дни. Но говорила всё ещё тихо, словно не хотела проверять, сколько места ей позволят занять.

— Хорошо. Запишем так.

Я внесла новую формулировку и не стала доказывать, что моя тоже была неплохой. В этот момент в комнату вошла Марина Сергеевна с распечаткой официального письма. Она была в пальто, с мокрыми плечами и усталым лицом.