Списан со счетов

— Нет. Просто я очень умна. — Девушка улыбнулась и облокотилась на стол.

— Рад слышать. Тем не менее, вам было нужно новое способное доверенное лицо. Не так ли?

Ответа не последовало, но взгляд дал понять, что он был прав.

— Неужели вы планируете возвести его выс…

Но он не договорил. Руки девушки прикрыли его рот. Мягко, но настойчиво. Максимилиан оцепенел. Она наклонилась к нему, так близко, что он почувствовал запах её духов — что-то свежее, едва уловимое. И прошептала на ухо:

— Будьте осторожны с тем, где и о чём говорите. Здесь всё сложнее, чем было в Глоербурге. Даже если кажется, что мы наедине — это не так.

Она отстранилась. И сразу же — громко, будто нарочно, будто для чужих ушей — сказала с лёгкой, игривой улыбкой:

— Я просто падка на молодых, симпатичных и умных мужчин.

— Кхм… Госпожа Равилофт… — он откашлялся, выравнивая голос. — Давайте вернёмся к работе.

Она кивнула. Села обратно. Взяла перо.

И через секунду кабинет снова наполнился тишиной — только чирканье пера, шуршание листов да редкие шаги в коридоре. Однако снова, вопреки желанию не думать о загадках, голова Максимилиана набухла мыслями.

Он размышлял про себя:

«В начале книги не было ничего, что описывало бы политическую позицию. Известно лишь пару фактов: император, его почивший старший брат, чьё место он занял, и два сына нынешнего императора — кронпринц и наследный. По светскому обществу, в котором я вращался до отречения от титула и имени семьи, было две оппозиции — те, кто верен кронпринцу, и их было подавляющее большинство, и те, кто хочет воздвигнуть на трон наследного младшего брата, считая кронпринца угрозой для империи».

Он посмотрел на часы, висевшие напротив его стола. Потом на дверь. Выдохнул и откинулся на спинку стула, скрестив руки и закрыв глаза.

«После появления Иветт Равилофт в качестве правой руки Эндрю Блойме часть знати пересмотрела своё мнение, и наследный принц обрёл больше союзников. Они и впрямь планируют совершить переворот, воздвигнув младшего наследника? Но в таком случае зачем им я?»

Он открыл глаза и посмотрел на казавшуюся хрупкой девушку. Она сидела, склонившись над бумагами, и перо в её руке двигалось быстро, уверенно. Ни тени усталости. Ни следа сомнений. Она знала, что делает.

Максимилиан встал.

— Я немного передохну, если вы не против.

Юная леди лишь махнула рукой в знак согласия, не отвлекаясь от чтения.

Молодой подпоручик вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза. Мысли не отпускали:

«Что-то мне совсем не нравится то, куда я ввязался. Графиня Равилофт держит меня на мушке пистолета, зная гораздо больше, чем я могу предположить. До октября осталось полмесяца. Что, если я не смогу предотвратить свою смерть — и теперь она будет связана с ними? Можно ли им доверять? Или я — расходное мясо для одного из этапов смены власти?»

Он стоял в пустом коридоре, чувствуя, как прохлада стены проникает сквозь тонкую ткань мундира. Тишина давила на уши. Где-то далеко, за поворотом, стучала пишущая машинка — мерно, безостановочно, как метроном. Хоть и раньше Максимилиан чувствовал облегчение оттого, что изменил сюжет, сейчас он понял, что эти изменения не гарантировали безопасность. Теперь Халгрейм чувствовал: время сжимается. Как пружина. Как удавка на шее. И чем ближе он подбирался к разгадке, тем сильнее запутывался в чужих играх. Кто его враг, а кто друг? Он открыл глаза. Коридор был пуст. Его взгляд метнулся в сторону кабинета:

«Ладно, пора возвращаться. Хоть госпожа Иветт достаточно скрытна, возможно, сегодня вечером я узнаю что-то, что даст мне больше информации».

Он оттолкнулся от стены и пошёл обратно. Иветт подняла голову, когда он вошёл. В её рубиновых глазах мелькнула тень — короткая, как вспышка. Она заметила что-то в его лице.

— Отдохнули?

— Да, — ответил он. — Спасибо.

Он посмотрел на неё ещё раз. Она сидела, склонившись над очередным листом, и золотые пряди падали ей на лицо. Хрупкая. Молодая. Красивая. И смертельно опасная. Максимилиан Халгрейм вспомнил её слова в поезде: «Связи налаживать стоит до того, как кто-то станет крупной фигурой». Тогда он не придал значения. Теперь — сомневался.

Тогда, в вагоне-ресторане, графиня казалась ему просто интересной. Просто связью, которую стоит завести на будущее. Он принял это за пустую светскую болтовню. За игру, в которую играют все, у кого есть амбиции. Но теперь, девушка могла стать его будущим палачом или сильным союзником.

— Можете не садиться, — Иветт вывела его из мыслей.

Солнце за окном почти село, и кабинет тонул в сумерках. Лампа на её столе горела ровно, освещая тонкие пальцы, перебиравшие листы.

— Я закончила с работой раньше, — сказала она, не поднимая глаз. — Поедем сейчас.

— Как скажете, — ответил он.

Молодой подпоручик поправил мундир, взял фуражку со стола. Иветт накинула на плечи лёгкую накидку — тёмную, без украшений, — и направилась к двери. Они вышли на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо прохладой. У ворот их ждала карета. Кучер открыл перед ними дверцу и почтительно склонил голову. Иветт села первой. Максимилиан — за ней. Дверца закрылась. Карета тронулась.

Глава 7

Хоть они вновь приехали на территорию поместья наследного принца, в эту его часть Максимилиан попал впервые. Не говоря о том, что и самого наследного принца он видел лишь на портретах и в газетах.

Переживал ли он? Ответить на этот вопрос было сложнее, чем сказать, сколько будет два плюс два. Он не боялся. Но что-то внутри — глубоко, под рёбрами — сжималось. Как перед прыжком в холодную воду. Как перед первым выстрелом.

Особняк с этой стороны был более роскошным. Высокие потолки, мраморные лестницы, золочёные перила. Прислуги оказалось заметно больше, чем в той части, где жил бывший герцог. Лакеи в белых перчатках, горничные с опущенными глазами. Все двигались тихо, будто по маслу.

Иветт проводила мужчину до кабинета его высочества. Длинный коридор, тяжёлые двери, портреты на стенах — суровые лица, тёмные рамы. У последней двери она остановилась.

Максимилиан немного помедлил. Сглотнул. Постучал в мощёную резную дверь.

Графиня усмехнулась — коротко, одобрительно — и отворила дверь сама.

— Доброго вам вечера, ваше высочество.

Она зашла первой.

Кабинет был огромным. Высокие окна, тяжёлые шторы, большой резной стол у стены. Диван для посетителей, обитый тёмным бархатом, и высокое кресло, покрытое шёлком. На стенах — карты, гравюры, книжные шкафы до потолка.

В кресле сидел молодой мужчина. Лет двадцати. Красивый белый костюм с золотыми пуговицами, чёрные вороньи волосы, уложенные со вкусом, и проницательные серые глаза — как затянутое облаками небо после дождя. Он смотрел на вошедших спокойно, без улыбки, без приветствия. Просто смотрел. И от этого взгляда хотелось выпрямить спину.

Он сразу показался могущественным. Несмотря на молодость. Будто он уже владел миром — или знал, что однажды будет.

«Так и должно ощущаться присутствие члена императорской семьи?» — промелькнуло у Максимилиана.

Он поклонился.

— Здравствуйте, ваша светлость. Я подпоручик Максимилиан Халгрейм. Очень рад знакомству.

— Я знаю, кто вы, господин. — Принц чуть наклонил голову. — Проходите. Нам пора поговорить.

Он указал на диван, где уже спокойно расположилась Иветт. Она сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно — будто её совершенно не касалось то, что здесь происходило. Максимилиан прошёл и присел рядом. Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезав их от коридора, от прислуги, от чужих ушей.

Атмосфера тяготила. Но времени бояться не было.

— Видите ли, Максимилиан, — принц говорил мягко, но в голосе чувствовалась сталь, — я хочу знать, что вы за человек. И могу ли я вам доверять. В отличие от моей верной помощницы, я не люблю шантажировать людей.

Он бросил короткий взгляд на Иветт. Та даже не обернулась.

— Можете мне не рассказывать о том, что вы делали и кем являлись, откуда пришли. Это я всё и так знаю. Ваши цели. Каковы они?

Максимилиан смотрел на него. Прямо. Без улыбки. Юлить сейчас было бы глупо. Этот человек знал всё. Или почти всё. И ждал честности — или хотя бы её подобия.

— Я хочу жить, ваше высочество.

Принц кивнул. Медленно. Будто именно этого ответа и ждал.

— Разве для этого тогда требовалось переводиться в столицу? Вы могли отказаться. И жить спокойной жизнью.

— Перед спокойной жизнью я хочу поквитаться кое с кем.

— Интересно. — Принц откинулся в кресле. — Что ж, про дела вашего отца я знаю. Видимо, эта информация для вас тоже не новость?

— Да. Я осведомлён продолжительное время.

Максимилиан напрягся. Принц знал слишком много.

— Такие, как ваш отец, — принц чуть подался вперёд, — оскверняют нашу империю. К сожалению или к счастью, он является одной из важных опор моего брата.

Он посмотрел на Иветт.

— Думаю, наша мышка уже дала вам пищу для размышлений?

Максимилиан перевёл взгляд на графиню. Та по-прежнему смотрела в окно, крутя прядь золотых волос на пальце. Будто разговор её не касался. Будто она уже знала всё, что будет сказано.

— Вы хотите занять престол? — спросил Максимилиан.

— Всё так.

Принц улыбнулся. И эта улыбка была устрашающей. Не злой. Не жестокой. Просто уверенной. Так улыбается человек, который давно всё решил и не собирается отступать.

— Я хочу предложить вам сделку. Чтобы у вас было желание работать на меня. И гарантия, что вы не станете мертвецом на растерзание политических игр. Вы же хотели жить?

— У меня есть причины вам верить?

— Доверие — основа моей с вами работы. Но согласен, для него нужно подспорье.

Принц встал. Подошёл к столу, взял лист бумаги и вернулся к дивану. Положил лист на столик перед Максимилианом.

— Ознакомьтесь. Думаю, вас это заинтересует.

Максимилиан взял лист. Официальный бланк. Печать. Размашистая подпись.

«Приказ о назначении поручика Халгрейма на должность личного порученца наследного принца Эндрю Сильбастера Блойме».

Заверено печатью императорской семьи.

Максимилиан слегка сжал лист. Пальцы дрогнули — едва заметно. Такой документ значил прямое покровительство члена императорской семьи. А это защита. Любой, кто посягнёт на его жизнь, станет врагом императорской семьи.

Но давало ли это защиту против членов императорской семьи? Нет.

И это напрягало.

— Давайте так, — принц снова сел в кресло. — В моём желании — если герцог Халгрейм потеряет ту власть, которая ему дана, и его поддержка, а точнее её отсутствие, моему двоюродному брату переломает множество планов. Сами знаете, Эмиллиано Халгрейм является представителем знати северной части империи.

У ищейки перехватило дух.

— Кронпринц — ваш двоюродный брат?

— Я боялся, что вы не спросите. — Принц чуть улыбнулся. — Император Экберт — мой дядя. Мой настоящий отец — бывший император Элиус Блойме.

— У вас есть доказательства ваших слов? — Полицейский внимательно изучал лицо принца. Он не спрашивал из недоверия. Он спрашивал потому, что привык проверять всё. Даже то, что казалось невозможным.

— Скажу так: у меня есть вещественные доказательства. И документы, подтверждающие это.

— Могу я проверить? Вдруг это ваш метод безоговорочно подчинить меня. — Верить наслово вне зависимости от положения человека — самая большое невежество и глупость.

— Иветт, — Эндрю махнул рукой в сторону девушки, заставив ту поднести папку и вернуться на своё место. — Вы можете проверить на подлинность. Препятствовать не буду.

Максимилиан был поражён. Одним взглядом он разглядел оборванную фразу: «Ферония Блойме родила вам сына, ваше превосходительство». Человек перед ним явно держал козыри, но не врал. Картина мира ломалась.

Это было как удар под дых. Как обвал. Как если бы земля под ногами вдруг оказалась тонким льдом — и он треснул. Везде говорилось, что они сыновья нынешнего императора. Везде одно и то же — два сына, два наследника. Кронпринц Этер и наследный принц Эндрю. Это была одна из тех истин, которые не подвергаются сомнению. Как то, что небо — синее. Никто не спрашивал, правда ли это. Никто не проверял. Потому что это было не нужно. Это было аксиомой.

И вот теперь этот фундамент рушился.

Эндрю — не сын Экберта. Эндрю — сын Элиуса. Покойного императора. Того, кто был до Экберта. Того, чья смерть была «безвременной». Того, чьё место занял младший брат.

Максимилиан смотрел на принца — на этого молодого мужчину с чёрными вороньими волосами и серыми глазами, — и видел его впервые. Не второго в очереди на престол. Законного наследника. Человека, у которого отняли трон.

В голове крутились мысли, обрывки фраз, вопросы. Если Эндрю — сын Элиуса, то кто тогда его мать? Ферония? Та самая императрица Ферония Блойме, которая «умерла от горя из-за потери мужа на войне»?

Это меняло всё. Не просто политическую ситуацию. Не просто расклад сил при дворе. Всё. Эндрю не боролся за власть из амбиций. Он боролся за то, что у него украли.

Максимилиан сглотнул. Горло пересохло. Руки подрагивали — он сам не заметил, когда это началось.

— Но чем могу помочь вам я? — спросил он наконец. — Дело моего отца — не первое и не последнее, что вам от меня нужно.

— Ха-ха-ха. — Принц рассмеялся — коротко, искренне. — Иветт, ты привела интересного парня. Вы правы. Что ж, скрывать не стану. Поддержка аристократии играет одну из ключевых ролей в престолонаследии. Вы полезнее мне живым, чем мёртвым.

Максимилиан посмотрел на принца. Его слова были чистой правдой. Он не пытался казаться лучше. Не пытался понравиться. Не играл в благородство. Он просто говорил как есть. Холодно. Расчётливо. Честно настолько, насколько может быть честен человек, который привык к власти и знает её цену.

И от этой честности становилось только страшнее. Потому что с честным противником всегда сложнее. Его нельзя переиграть. Он уже всё просчитал. За тебя. До тебя. Вместо тебя.

Проблемой было то, что Максимилиан теперь знал куда выше своего положения. И это стало его оковами.

Откажется — и есть шанс, что с ним что-то приключится на одном из заданий. Несчастный случай. Пуля в переулке. Нож в спину. Яд в чашке. Что угодно. Столица умеет прятать трупы. А принц умеет прятать концы в воду. Он не угрожал. Не говорил прямо. Но это читалось в каждом взгляде серых глаз. Откажешься — и не успеешь пожалеть. Просто исчезнешь. Как исчезали другие.

Согласится — и станет частью игры, из которой не выйти. Не потому, что не захочет. А потому, что не сможет. Слишком много он теперь знал. Слишком глубоко влез. Слишком много видел. Люди с такими знаниями не уходят на пенсию. Они уходят в землю. Или остаются на службе до конца — но не своего, а чужого.

Но сомнения одолевали.

Может ли человек, у которого бывший герцог лежал готовенький на блюдечке, предлагать сделку? Может ли тот, кому достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы уничтожить любого врага, вести переговоры на равных? Фактически это был выбор без выбора.

Либо ты работаешь на меня — либо смерть постучится быстрее, чем ты успеешь вздохнуть.

Максимилиан был достаточно умён, чтобы осознать это. Достаточно опытен, чтобы не питать иллюзий. Достаточно жив, чтобы хотеть остаться живым.

Он смотрел на принца и понимал: это не предложение. Это приговор. Милостивый приговор. С отсрочкой. С возможностью работать. С шансом выжить. Но приговор.

Оставалось смириться. И выжить.

По крайней мере, его тогда ждёт премия. Арест отца. Тюрьма. Суд. Может быть — каторга. Может быть — виселица. Но главное — конец. Конец его власти. Конец его лжи. Конец его имени, которое он так долго таскал за собой, как кандалы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я вверяю вам свою жизнь, ваше превосходительство наследный принц.

Голос не дрогнул. Руки не задрожали. Он сам удивился, насколько спокойно это прозвучало. Будто он говорил не о своей жизни. Будто это была просто работа. Просто сделка. Просто ещё один шаг по дороге, которая началась в тот день, когда он очнулся в этом мире и понял, что должен умереть.

— Как славно, что вы согласились. — Принц улыбнулся. — Теперь нас связывают более прочные отношения. Не чудно ли?

Глава 8

Со дня разговора прошло два дня.

Максимилиана официально перевели и представили как уполномоченную левую руку его высочества наследного принца. Церемония была короткой — без лишнего шума, без пышных речей, без толпы придворных. Просто подпись, печать, короткий кивок принца и холодное рукопожатие. Но этого хватило. Слухи разлетаются быстрее, чем официальные бумаги. А уж когда дело касается наследного принца — тем более.

После этого в газеты специально выпустили пару громких статей. Максимилиан прочитал их утром, за завтраком, развернув свежий номер на коленях. «Новая опора его высочества», «Адская ищейка на службе короны», «Кто стоит за громкими арестами?». С намёками, с туманными формулировками, с осторожными эпитетами. Но достаточно прозрачными, чтобы каждый, кто умеет читать между строк, понял: наследный принц обзавёлся новым человеком. И не простым.

Эти действия подняли шум.

Авторитет Эндрю среди аристократии вырос — ведь на его стороне теперь были две весомые фигуры, которые держали в страхе преступность. Графиня Иветт Равилофт, чьё имя заставляло бледнеть даже самых отъявленных негодяев. И он — Максимилиан Халгрейм, адская ищейка, которая всегда добивается до сути, не выпустив из рук ни одного не решённого дела. Вместе они представляли собой силу, с которой приходилось считаться.

Часть знати обрадовалась таким переменам. Хотела чувствовать собственную безопасность. Улицы становились спокойнее, преступники — осторожнее, а это значило, что их кошельки и их жизни в большей сохранности. Эти люди писали письма с поздравлениями, присылали подарки, приглашали на приёмы.

Часть — испугалась. И поспешила подлизаться, чтобы избежать проблем в будущем. Эти люди тоже писали письма, тоже присылали подарки, тоже приглашали на приёмы. Но их улыбки были натянутыми, а взгляды — настороженными. Они не знали, что делать. Поддержать наследного принца — значит навлечь на себя гнев кронпринца. Поддержать кронпринца — значит навлечь на себя гнев наследного. Они метались, как крысы на тонущем корабле, искали, куда прибиться, и боялись ошибиться. Но принц до сих пор открыто не высказывал желания о престоле.

Это была скрытая игра. Достаточно заметная, чтобы её чувствовать — в улыбках, во взглядах, в полунамёках, в осторожных фразах. Но недостаточно явная, чтобы предъявить обвинение. У кронпринца Этера Блойме не было доказательств. Он не мог прийти к отцу и сказать: «Брат готовит переворот». Потому что брат не готовил переворот. По крайней мере, пока.

Но повод усомниться в брате появился.

И потому громкие дела стали отнимать. Чтобы уменьшить внимание к принцу. Чтобы лишить его ореола спасителя. Чтобы показать всем: не он один ловит преступников. Есть и другие. Есть кронпринц. Есть его люди. Есть его сила.

Первым забрали дело о контрабанде драгоценностей — старое, запутанное, но громкое. Потом — дело о подпольных игорных домах. Потом — о фальшивых векселях. Каждое новое дело уходило из рук Иветт, из рук её людей, из рук Максимилиана. Каждое новое дело переходило под управление тех, кто служил кронпринцу. Вежливо. С официальными бумагами. С формулировками, к которым не подкопаешься.

Иветт злилась. Максимилиан видел это по тому, как она сжимала перо, как хлопала дверьми, как цедила слова сквозь зубы. Она не привыкла проигрывать. Не привыкла отступать. Не привыкла, чтобы у неё что-то отнимали.

А сегодня пришёл документ о перенаправлении дела о контрабанде оружия под руководство его высочества Этера Блойме.

Того самого дела. Того, которое он начал распутывать. Того, в котором были замешаны генерал, купец, графиня Круэлла и ещё десяток имён, которые он ещё не успел проверить.

И вот теперь его забирали.

Максимилиан смотрел на бумагу в руках Иветт. Официальный бланк. Печать. Подпись. Всё как надо. Всё по закону. Всё правильно.

И от этого было только хуже.

— Нет, так дело не пойдёт!

Иветт была в ярости. Максимилиан видел её разной — холодной, насмешливой, невинной, опасной. Но такой — разъярённой, с горящими глазами, сжатыми кулаками — ещё не видел. Она цокала каблучками по мраморному полу, тащила Максимилиана за собой по коридору, не оборачиваясь. Служащие шарахались в стороны. Кто-то кланялся, кто-то просто провожал их взглядом.

— Госпожа Равилофт, может, объясните, что происходит? — спросил он на ходу.

Она не ответила. Только ускорила шаг.

Дверь в кабинет Эндрю распахнулась без стука. Принц сидел за своим столом, читая книгу. В очках. Выглядел он до неприличия спокойным — будто не слышал ни топота каблуков, ни яростного сопения Иветт.

— Ваше высочество, дайте мне разрешение, — выпалила она с порога.

Максимилиан поразился её бестактности. Ворваться к наследному принцу без доклада, без приветствия, без всякого почтения. И при этом — требовать. Не просить. Требовать. Словно она была здесь не подчинённой, а равной. Или — словно у неё были причины, которые перевешивали любые правила этикета.

Эндрю перелистнул страницу. Даже не поднял глаз.

— Думаешь, пора?

Голос был ровным. Спокойным. Ни ноты раздражения. Ни тени удивления. Будто он ждал этого. Будто знал, что она ворвётся. И, возможно, знал, с чем.

— Да, ваше высочество, — сказала Иветт.

И вдруг перешла на другой язык. Резкий. Гортанный. Чужой. Максимилиан не понял ни слова. Но интонация была ясна: она что-то доказывала. Требовала. Настаивала.

— Он на вашей стороне и отлично знает, что с ним будет, если предаст.

— В крайнем случае ты знаешь, что делать, — ответил Эндрю на том же чужом языке.

Максимилиан затаил дыхание. Он не знал, что они сказали.

Иветт кивнула. Коротко. Мужчина переводил взгляд с неё на Эндрю и обратно. В груди поднималось что-то холодное. Не страх. Предчувствие.

— Что ж… И вправду. Братец быстро всполошился. — Эндрю улыбнулся коротко, без веселья, вернувшись на понятный язык. Потом выдохнул и закрыл книгу. — Халгрейм, присядьте.

Максимилиан сел на диван. Иветт осталась стоять — скрестив руки, смотря в окно. Она всё ещё злилась. По-детски. И Максимилиан отметил про себя: неужто это и есть настоящая Иветт? Просто девушка, которая разозлилась и не может этого скрыть?

— Наша мышка, — он посмотрел на Иветт, — до вашего прихода втайне занималась одним занятным делом, сейчас пришло время продолжить.

— Делом? — переспросил Максимилиан.

— Вспоминайте, Максимилиан, — Иветт повернулась к нему. Она всё ещё была раздражена, но теперь более собранна. Голос ровный, взгляд острый. — Вы ехали…

Парень сразу понял о чём она. Поезд. Вагон-ресторан. Чай. Девушка напротив.

— Пару месяцев назад нам в руки попал старый документ моего отца, — продолжил Эндрю. — Точнее, его письмо нынешнему императору. Ознакомьтесь.

Он протянул Максимилиану потемневший лист. Тот был помят — не так, как обычно мнут бумагу при чтении, а хаотично, в местах, не свойственных обычной переписке. Голубиная почта? Такими методами обычно пользовались для сокрытия информации от посторонних глаз. Халгрейм поднял взгляд на принца. По его лицу было понятно: переписка с большей вероятностью и вправду была тайной. Теперь понятно, почему этим письмом заинтересовался принц. Чернила выцвели, но буквы ещё читались — ровные, уверенные, написанные рукой человека, привыкшего к власти.

«Я понимаю, что вы обеспокоены нынешней ситуацией на фронте, дорогой брат. Но они люди. Они живые люди, пусть и отличаются от нас. Там дети, женщины. Я ни за что в здравом уме не посмею использовать их как разменный материал. Нам хватит сил отстоять. Поэтому прошу, будьте благоразумны и сделайте вид, что вы вовсе даже не задумывались о таком. Вы отец, как и я в скором времени.

Ваш брат, Элиус».

Максимилиан перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись. Они были простыми, человеческими.

— После этого вы узнали, что у почившего императора был ребёнок? — спросил он, поднимая глаза.

— Вы правы, — Эндрю кивнул. — Мы начали искать примерное время тех событий. На тот момент боевой настрой войск был на пределе из-за потери важной башни. Значит, Этеру было четыре года. А я ещё не был рождён. Я подумал тогда: а вдруг…

Он выдохнул. Не договорил. Но Максимилиан понял.

— Тогда мы подключили нашего информатора, — продолжила Иветт, — и быстро вышли на то, что у бывшей императрицы, которая умерла при загадочных обстоятельствах от горя после потери мужа, была служанка. С которой она вела продолжительную переписку.

— Тичертон? — Максимилиан вспомнил название деревушки. Той самой, откуда шёл поезд. Той самой, где он сел в вагон и впервые встретил Иветт.