Навь и Явь : Славянские мифы

Три источника происхождения

Если разложить весь свод существ по происхождению, получится три пласта, и они постоянно смешиваются.

Хозяева мест. Домовой, дворовой, банник, овинник, леший, полевик, водяной, болотник. Это владельцы территорий. Логика предельно простая: любое место принадлежит кому-то, и человек на этом месте — либо хозяин (в доме), либо гость (в лесу), либо нарушитель. Отношения с хозяином строятся по модели социальных: уважение, подарок, договор, обида, месть. Это, по-видимому, самый древний и самый универсальный пласт.

Мертвецы, которые не остались мёртвыми. Упыри, вампиры, заложные покойники, русалки-утопленницы, мавки, мары, навьи, некрещёные младенцы. Источник — нарушенная смерть: умер не вовремя, не своей смертью, без обряда, самоубийцей, роженицей, некрещёным, с незавершёнными делами. Такой покойник не переходит в разряд предков и остаётся между мирами, активным и опасным.

Персонифицированные явления. Болезни (лихорадки, Коровья смерть, Чума), доля и недоля, Пятница и Среда как существа, Полудница как воплощение зноя, Мара как воплощение кошмара. Абстракция обретает тело, пол, одежду и привычки, и с ней становится возможно взаимодействовать — прогнать, умилостивить, обмануть.

Границы между пластами размыты. Домовой в значительной части записей — не кто иной, как первопредок, первый умерший хозяин дома, основатель. Русалка — то водяная дева, то утопленница, то умершая некрещёной девочка. Леший в некоторых записях — проклятый покойник, в других — изначальная сила, в третьих — чёрт. Кикимора то дух дома, то дочь, проклятая родителями.

Эта зыбкость не дефект материала. Это его природа. Народная демонология — не таксономия, а язык описания опыта, и один и тот же опыт можно описать несколькими способами.

Что у них общего: двенадцать признаков

И всё же при всей размытости существа славянской народной веры обладают устойчивым набором признаков. Понимание этого набора позволяет разобраться в любом новом персонаже, какого бы местного названия он ни носил.

Привязка к месту. Почти всегда есть адрес. Леший не ходит в деревню, водяной бессилен на суше. Это ключ к безопасности: уйди с его территории — он тебя не достанет.

Привязка ко времени. Есть часы и дни, когда они активны: полдень и полночь, закат и заря, Святки, Русальная неделя, Купала, Ивановская ночь, поминальные четверги. Вне этих окон вероятность встречи мала.

Телесность и уязвимость. Их можно ударить, схватить, поранить, убить. Банника опаливают, лешего бьют, ведьму ранят, и рана обнаруживается утром у конкретной деревенской женщины. Это принципиально: они не всемогущи, они участники физического мира.

Изъян как опознавательный признак. Почти у каждого есть телесная неправильность, по которой его можно распознать в человеческом облике. Нет бровей и ресниц. Нет спины — она пустая, как корыто. Вместо ступней — копыта или птичьи лапы. Левая и правая половины одежды перепутаны, обувь надета не на ту ногу, кафтан застёгнут налево. Глаза не отражают свет или светятся. Нет тени. Мокрый подол, с которого всегда капает. Волосы на лице и теле. Запах — псиной, тиной, серой, гнилью.

Оборотничество. Способность менять облик — почти обязательна. Человек, зверь, вихрь, предмет, свет, клубок, стог сена, младенец у дороги.

Шерсть и мохнатость как знак достатка. Отдельный мотив: мохнатость связана с богатством. Если домовой на ощупь мохнатый — год будет хороший; если голый и холодный — к бедности. Та же логика в «мохнатой руке» при гаданиях: девушка протягивает руку в хлев или в окно, и если её схватят мохнатой лапой — быть за богатым.

Левизна и переворот. Всё у них — зеркально и наоборот. Левая сторона, против солнца, против часовой стрелки, вывернутая наизнанку одежда, обратный счёт, задом наперёд. Именно поэтому человек, который хочет с ними взаимодействовать, сам совершает переворот: снимает крест, выворачивает тулуп, идёт на перекрёсток, читает молитву наоборот. И наоборот: чтобы защититься от них, достаточно иногда просто вывернуть одежду — вы становитесь «как они», и они вас не видят.

Неспособность сосчитать. Против них работает дробность: мак, зёрна, рыболовная сеть с узлами, щетина. Нечисть обязана пересчитать всё, и это её задерживает до рассвета.

Боязнь железа, огня, соли, чеснока, зари. Устойчивый набор: острое железо (нож, коса, серп, игла), огонь и дым, соль, чеснок и лук, звон (колокол, коса о камень), крик петуха, первый луч. У каждого персонажа свой набор, но он всегда из этого перечня.

Договороспособность. И это, может быть, самая славянская черта во всём списке. С нечистой силой разговаривают. Её просят, благодарят, кормят, с ней торгуются, ей оставляют плату. Леший возвращает заблудившегося, если попросить вежливо и оставить ему гостинец. Водяной отпускает сети, если бросить ему щепоть табаку. Домовой — вообще член семьи. Это не манихейская борьба света с тьмой. Это сложная система соседства с теми, кто сильнее, но тоже живёт по правилам.

Обидчивость как главная причина конфликта. Абсолютное большинство несчастий в этнографических записях случается не потому, что нечисть зла, а потому, что человек нарушил правило. Не поздоровался. Помылся в четвёртый пар. Свистнул. Выплеснул помои в неположенное время. Построил дом на дороге. Сел на то место, где они ходят. Отсюда гигантский корпус запретов — и отсюда же, кстати, их практическая ценность: почти каждый запрет при расшифровке оказывается разумным правилом гигиены, безопасности или общежития.

Двусмысленность. Ни один персонаж не является чистым злом. Леший губит и выводит, водяной топит и даёт рыбу, домовой душит и охраняет, ведьма портит и лечит. В этом славянская демонология радикально отличается от церковной: в ней почти нет абсолютного зла, зато очень много опасной силы, с которой нужно уметь обращаться.

Глава 5. Чистое и нечистое

У всей системы, которую мы разбираем, есть одна несущая опора. Не добро и зло, не свет и тьма, не боги и демоны. Чистое и нечистое.

Это главная оппозиция народной культуры, и пока она не понята, большая часть запретов выглядит произвольной. Как только понята — запреты собираются в систему, и становится видно, что они не про мораль.

Чем нечистота не является

Сразу уберём два недоразумения.

Нечистота — не грязь. Это не гигиеническая категория, хотя и пересекается с ней. Крестьянин мог быть немыт неделями и оставаться чистым; роженица, только что вымытая в бане, была нечиста сорок дней.

Нечистота — не грех. Это не нравственная категория. Роженица не согрешила. Покойник не согрешил. Повитуха, приняв роды, не сделала ничего дурного. Нечистота — это не вина, а состояние, в которое человек попадает, соприкоснувшись с границей между мирами, и из которого его нужно вывести обратно.

Ближе всего, пожалуй, современное понятие карантина: состояние временной изоляции, наступающее не по вине, а по факту контакта, и снимаемое процедурой.

Кто и что нечисто

Всё, что связано с рождением и смертью. Это главный источник. Роженица нечиста сорок дней. Новорождённый нечист до крещения. Повитуха нечиста, пока ей не «размоют руки». Покойник нечист, и все, кто его касался, вместе с ним; участники похорон мыли руки, держались за печь, умывались, возвращаясь с кладбища. Дом, где лежит покойник, нечист целиком, и потому в нём завешивают иконы или их выносят.

Логика здесь прозрачна: и роды, и смерть — это переходы, при которых открывается канал между мирами, и всё, что оказалось рядом, несёт на себе след этого открытия.

Женская физиология. Женщина во время месячных не ходила в церковь, не причащалась, не прикасалась к иконам и святой воде, не ставила квашню и не пекла хлеб, не солила огурцы и не квасила капусту (испортится), не сажала рассаду, не ходила в поле, не доила — в разных местах набор запретов разный, но сам принцип всеобщ.

Нужно сказать прямо, потому что об этом обычно говорят либо с умилением, либо с негодованием: запрет здесь не оценочный. Его содержание — не «женщина грязна», а «женщина в этом состоянии находится у границы жизни и потому не должна касаться того, что должно оставаться стабильным». Та же логика, что с роженицей и покойником. Но практические последствия для женщин были вполне ощутимыми, и это тоже надо называть вслух.

Пограничные постройки. Баня, овин, мельница, кузница, хлев. В них нет икон, в них не молятся, в них гадают и колдуют — потому что они нечисты. Это не значит «плохи»: баня необходима, мельница незаменима. Они просто не входят в чистое пространство.

Нечистые животные. Разобранный в своём месте список: заяц, свинья, кот отчасти, жаба, мышь, ворон, сова. Отдельно — нечистота по происхождению: падаль, зверь, задавленный хищником, скотина, умершая не от ножа. Такое мясо не ели.

Нечистая земля и нечистые места. Перекрёсток, межа, болото, место, где кого-то убили, место бывшей бани, могила заложного покойника.

Нечистые времена. Полдень, полночь, сумерки, Святки, Русальная неделя — периоды, когда граница открыта.

Нечистые люди. Колдун, ведьма, самоубийца; отчасти — иноверец и чужак; отчасти — профессионалы границы: мельник, кузнец, повитуха, пастух, палач, живодёр, тот, кто моет покойников. Все они делают необходимую работу, и все несут на себе отпечаток.

Что чисто и как это поддерживается

Чистое — это центр: красный угол, иконы, печь, хлеб, стол, святая вода, освящённые предметы, храм, поле во время работы, новорождённый после крещения, человек после причастия и бани.

Чистота — не данность, а результат постоянного обслуживания. Её нужно поддерживать, и инструментов ровно четыре.

Вода. Главное средство. Умывание, мытьё в бане, окропление, «безмолвная» вода, принесённая до рассвета, крещенская вода, вода с иконы, вода с уголька. Мытьё перед праздником, после похорон, после дороги, после чужого человека в доме.

Огонь и дым. Окуривание, прокаливание, «живой огонь», свеча, прожигание крестика на балке, прохождение через костёр.

Соль. Четверговая и освящённая, как универсальный консервант в прямом и в переносном смысле.

Слово. Молитва, крестное знамение, освящение. То, о чём пойдёт речь в следующей главе.

И отдельно — время: часть нечистоты снимается просто сроком. Сорок дней роженице, сорок дней дому покойника, срок после похорон, срок после месячных. Переждать — тоже процедура.

Почему это важнее, чем кажется

Обратите внимание, что в этой системе нет зла.

Нечистое не враждебно. Оно не нападает. Оно просто несовместимо с чистым, как сырое с печёным, и беда наступает не от нечистого самого по себе, а от неправильного смешения. Положить нечистое рядом с чистым — вот ошибка. Внести в дом то, что должно остаться за порогом. Печь хлеб в неположенном состоянии. Молиться в бане. Хоронить заложного на кладбище. Венчаться в пост.

Отсюда вытекает совершенно иной тип мышления, чем тот, к которому нас приучила религия и этика. Это мышление не нравственное, а, если можно так сказать, инженерное: есть несовместимые среды, есть границы между ними, есть правила перехода и есть процедуры очистки. Виноват не тот, кто плох, а тот, кто перепутал.

И как только это становится ясно, вся книга читается иначе. Домовой сердится не из злобы, а потому что в его доме нарушили режим. Банник убивает не потому, что зол, а потому что человек вошёл в нечистое помещение в неурочный час. Заложный покойник опасен не как грешник, а как незавершённая процедура. Ведьма страшна не грехом, а тем, что сознательно работает на стороне нечистого.

Нравственность в этой системе, конечно, есть — но она живёт отдельно, в церковной части картины мира, и к нечистой силе отношения почти не имеет. Крестьянин знал, что воровать грех. И знал, что печь хлеб в месячные нельзя. Это были знания из разных отраслей.

Глава 6. Слово и имя: язык как инструмент

Прежде чем перейти к тому, зачем вся эта система была нужна, нужно разобрать её главный инструмент. Не нож, не крест и не чеснок, а слово.

В традиционном сознании слово не описывает мир. Оно на него действует. Это, пожалуй, самое трудное для современного человека место во всей теме — потому что мы привыкли считать язык средством передачи сведений, а в народной картине мира он есть средство воздействия, причём прямого и физического.

Назвать значит позвать

Базовое правило всей системы: произнесённое имя вызывает носителя.

Отсюда вся гигантская область запретов на называние. «Не поминай его к ночи» — то есть не произноси слово «чёрт» после захода. «Чёрта помянешь — он тут». Нельзя поминать нечистого в доме, в бане, в лесу, у воды, при ребёнке, за столом. Нельзя произносить слово «смерть» у постели больного. Нельзя называть покойника по имени в первые дни после смерти. Нельзя звать по имени в лесу — отзовётся не тот.

Это не вежливость и не брезгливость. Это техника безопасности. Имя — это адрес, по которому приходят.

Из того же правила следует обратное: чтобы прогнать, нужно назвать. Отсюда вся заговорная практика с перечислением имён: двенадцать лихорадок, все семьдесят семь жил, все возможные разновидности беды. Безымянная напасть неуправляема. Названная — обязана подчиниться. В заговоре имя есть рычаг.

И отсюда ещё одно правило: знать настоящее имя — значит иметь власть. Поэтому настоящих имён у нечистой силы либо нет, либо их не произносят. Поэтому ребёнка до крещения не называют. Поэтому в ряде мест давали два имени — одно крестильное, тайное, другое для людей. Поэтому на вопрос «как тебя зовут?» в опасном месте не отвечают.

Эвфемизмы: как говорить, не называя

Поскольку говорить о нечистой силе всё-таки приходилось, выработалась огромная система обходных обозначений. Это одна из самых разработанных областей народной речи, и она устроена по нескольким ясным моделям.

Родственные обращения. Дедушка, хозяин, соседушка, братанушка, бабушка. Называть опасное существо родственником — значит переводить отношения в семейный, то есть управляемый, регистр.

Указание на место. Банный, лесной, водяной, дворовой, тот, что в хлеву, та, что в подполье. Персонаж назван по адресу, а не по имени: это сообщает о нём ровно столько, сколько нужно для дела, и не является вызовом.

Указание на функцию. Знающий, ведающий, шептуха, лихая баба, порчельница. Про человека с особой силой говорят через его занятие.

Нейтральное местоимение. Он, она, они, те, тот самый, оно. Самый употребительный вариант. В полесских записях крестьяне часто рассказывают о нечистой силе исключительно местоимениями, и собиратель, бывает, не сразу понимает, о ком речь.

Хвалебное обозначение. Праведный (о лешем), добрый, хороший, красный. Здесь работает прямая лесть: называя страшное хорошим, его смягчают. Та же логика в именовании медведя «хозяином» и «батюшкой», а Коровьей смерти — «гостьей».

Уменьшительное. Чертёнок, бесёнок, лешачок. Уменьшение имени уменьшает силу.

Отрицательное определение. Нежить, нечистый, некошный, невидимый, неумытый, незнамо кто. Существо определяется через то, чем оно не является; собственное содержание при этом не называется вообще.

Эта система — не украшение речи. Она производит важнейшую работу: позволяет обсуждать опасное, не вступая с ним в контакт. По сути, перед нами разработанный протокол безопасного упоминания.

Запреты: чего нельзя говорить

Хвалить вслух. Главный речевой запрет. Нельзя хвалить ребёнка, скотину, урожай, здоровье, красоту, достаток. Произнесённая похвала немедленно притягивает порчу — независимо от намерений говорящего. Поэтому похвалу обязательно сопровождают нейтрализующей формулой: «не сглазить бы», «тьфу-тьфу», трижды сплюнуть, постучать по дереву, добавить что-нибудь обидное («ах ты, поганый мой»). Отсюда же обычай отвечать на похвалу отрицанием: «да какой он хороший, он совсем худой».

Это одно из самых живучих правил. Запрет хвалить ребёнка вслух соблюдают сегодня люди, не верящие ни во что, — и обычно не могут объяснить, почему.

Называть будущее. Нельзя говорить «я сделаю», «мы приедем», «всё будет хорошо» без оговорки. Отсюда обязательные «даст Бог», «если Бог позволит», «не сглазить бы». Нельзя заранее поздравлять с днём рождения, объявлять о беременности, сообщать о сделке до её завершения, говорить «в последний раз». Произнесённое утверждение о будущем воспринимается как вызов тому, кто будущим распоряжается.

Говорить о беде. Нельзя произносить название болезни у постели больного (отсюда эвфемизмы для всех тяжёлых болезней). Нельзя говорить «умер» — говорят «отошёл», «ушёл», «его не стало». Нельзя говорить о покойнике дурно. Нельзя жаловаться вслух без нужды: жалоба притягивает.

Свистеть. Отдельный и очень устойчивый запрет: нельзя свистеть в доме, в лесу, на воде. Свист — это речь без слов, обращённая к тем, кто не говорит. «Свистом деньги высвистываешь» — то есть выдуваешь достаток из дома. На корабле не свистят до сих пор, и моряк объяснит это не хуже вологодского крестьянина.

Божиться и клясться попусту. Произнесённая клятва связывает, и нарушенная — убивает.

Обратная сторона: брань, крик и смех

При этом запретная речь — не просто запретна. Она оружие, и ею пользуются.

Матерная брань в народной культуре устроена парадоксально. В доме, в бане, в лесу, в поле, при иконах, при родах, при хлебе браниться категорически нельзя: это оскорбляет и домового, и лешего, и землю (отдельный мотив: мать-земля от матерной брани стонет и не родит). Но в той же традиции брань — действенное средство против нечистой силы. Заблудившийся в лесу, исчерпав молитвы, начинает ругаться — и это иногда помогает. Отгоняют бранью чёрта, отгоняют русалку, отгоняют мару.

Объяснение, скорее всего, в том, что матерная брань сама принадлежит к иному, запретному, «нечистому» регистру речи — и потому действует на нечистую силу как своё на своё. Это, по сути дела, тот же приём, что вывернутая наизнанку одежда: человек на минуту становится «как они».

Крик и шум. Шум отпугивает: кричат, стучат, звенят, бьют в заслонку, стреляют, щёлкают кнутом. Этим прогоняют Коровью смерть, отводят градовую тучу, выпроваживают русалок и Чуму, изгоняют зиму. Шумом же обставлены все переходные обряды — свадьба, колядование, проводы.

Смех. Отдельная и странная категория. Смех связан с жизнью и плодородием, и потому его требуют там, где нужно оживить: на свадьбе, на масленичных и купальских игрищах, при «похоронах» обрядовых кукол (которые оплакивают и одновременно высмеивают). Но смеяться нельзя там, где присутствует смерть: на похоронах, у покойника, на кладбище. Смех в неположенном месте — вызов, и за него наказывают.

Голошение. Причитание — особый жанр речи, функционально обязательный. Плакать над покойником нужно, и нужно правильно: с текстом, с формулами, в срок. Для этого существовали профессиональные плакальщицы-вопленицы, и их тексты — одна из вершин русской народной поэзии (достаточно вспомнить Ирину Федосову, чьи причитания записал в 1870-х годах Елпидифор Барсов и которые потрясли читающую Россию). Голошение сопровождает не только похороны, но и свадьбу, и проводы в солдаты — то есть все случаи, когда человек уходит в другое состояние.

Молчание

И последнее, самое сильное: иногда правильная речь — это её отсутствие.

Молчание предписано в десятках обрядов. Молча идут за «безмолвной» водой до рассвета, молча несут её домой, молча ею умывают больного. Молча добывают живой огонь. Молча пекут особый хлеб. Молча идут на кладбище и обратно. Молча несут порчу на перекрёсток и молча уходят, не оглядываясь. В Македонии и Болгарии русалийские дружины обходят сёла, не произнося ни слова, — и это главное условие обряда.

Логика та же, что везде: речь устанавливает связь, а в опасной точке связь не нужна. Молчащий невидим.

Собрав всё вместе, получим очень цельную картину. Слово — инструмент, обладающий силой, и потому требующий обращения не менее осторожного, чем топор. Им вызывают и прогоняют, им лечат и портят, им связывают и развязывают. Его нельзя тратить зря, нельзя произносить вслепую и нельзя произносить не вовремя.

Из всех частей славянской народной веры эта сохранилась лучше всех остальных — потому что живёт не в убеждениях, а в языке, а язык мы наследуем целиком, вместе со встроенными в него правилами, и обычно не замечаем, что им подчиняемся.

Глава 7. Зачем всё это было нужно

Последний вопрос вводной части — самый важный, и на него обычно не отвечают.

Зачем люди в это верили? Не в смысле «как они могли быть так глупы», а в смысле: какую работу эта система выполняла? Потому что системы, которые ничего не делают, не живут тысячу лет.

Она объясняла необъяснимое

В мире без микробиологии, метеорологии и психиатрии события требовали причин. Корова перестала давать молоко. Ребёнок слёг в жару. Хлеб не поднялся. Градом выбило посев у одного хозяина и обошло соседа. Женщина умерла на родах. Здоровый мужик утонул в знакомом омуте.

Случайность — крайне неудобное объяснение. Она не даёт ничего: ни понимания, ни инструмента, ни утешения. Персональная причина — ведьма, обиженный домовой, водяной, сглаз — даёт всё сразу. Есть объяснение, есть виновник, есть процедура исправления и есть способ предотвратить повторение.

Она управляла страхом

Страх, который имеет имя, адрес и правила, переносим. Страх без формы — нет.

«В лесу можно пропасть без вести» — непереносимо. «В лесу есть хозяин, который наказывает невежливых, а если ты попросишь разрешения, перекрестишься и не будешь свистеть, он тебя выведет» — переносимо и даже практично. Мифология не производит страх. Она его структурирует и тем самым делает жизнь возможной.

Она была техникой безопасности

Это, пожалуй, самое поразительное при внимательном чтении. Огромная часть запретов — зашифрованные правила выживания, и расшифровываются они почти механически.

Не ходи один в баню поздно, когда она ещё не выстыла — банник запарит. Реальность: угар от углей, обморок в жару, ошпаривание. В бане действительно регулярно умирали.

Не спи на поле в полдень — полудница придёт. Реальность: тепловой удар, который в жатву на открытом поле убивает.

Не подходи к омуту, не купайся в Русальную неделю, не плавай в одиночку — водяной утянет. Реальность: холодная вода в начале июня, судороги, водовороты, коряги.

Не бери ребёнка в поле и не оставляй без присмотра у воды — русалка подменит, полудница украдёт. Реальность: дети тонут и теряются, а в разгар страды за ними некому смотреть.

Не отвечай и не оглядывайся, если зовут из лесу незнакомым голосом. Реальность: заблудиться, пойдя на звук, — классический способ погибнуть в лесу.

Не ешь и не пей из непокрытой посуды, оставленной на ночь. Реальность: элементарная гигиена, пыль, мыши, насекомые.

Не строй дом на перекрёстке, на месте бывшей дороги, на месте, где была баня или где кого-то убили. Реальность: отчасти — санитарная и практическая разумность, отчасти — социальная память о плохих местах.

Не ссорься с соседкой, которую считают ведьмой; не хвали вслух чужого ребёнка, скотину и урожай. Реальность: регулирование зависти — главного социального яда маленькой общины, где все на виду.

Она давала процедуру на случай беды

И последнее. Любая мифология, способная выжить, должна отвечать на вопрос «что теперь делать?».

Славянская отвечала с избытком. Заболел — есть заговор и есть человек, который его знает. Пропала скотина — есть обряд, есть обращение к лешему через печную трубу. Умер родственник — есть подробнейший, расписанный по часам порядок действий, который занимает руки, структурирует горе и возвращает человека в жизнь через девять дней, сорок дней, год. Пришла беда без причины — есть способ её выяснить и исправить.