Навь и Явь : Славянские мифы

Иван Гром

Навь и Явь : Славянские мифы

Навь и Явь

Славянские мифы, ведьмы и нечистая сила: путеводитель по тёмной стороне народной веры

16+

Аннотация

Домовой, которому оставляют кашу за печкой. Банник, способный запарить до смерти зазевавшегося гостя. Полудница, бродящая по ржаному полю в самый жаркий час. Ведьма, что доит чужих коров через воткнутый в стену нож. Заложный покойник, которого не принимает земля.

Это не сказки для детей. Это рабочая картина мира, в которой несколько столетий жили десятки миллионов людей — от польского Поморья до русского Севера и от Карпат до Балкан. В ней было точно известно, где нельзя строить дом, в какой час опасно подходить к воде, что делать, если у коровы пропало молоко, и почему покойника выносят ногами вперёд.

Эта книга — путеводитель по тёмной половине славянской народной веры. По её устройству, логике и правилам. Здесь вы найдёте картину мифологического космоса, пантеон языческих богов и то, что говорит о капищах и жертвах археология; полный свод духов дома, двора, поля, леса и воды; чёрта как главного героя народного христианства; классификацию беспокойных мертвецов, представления о душе и географию того света; разбор того, кем была деревенская ведьма и чем она отличалась от знахарки; обряды рождения, свадьбы и постройки дома; календарь опасных дней; систему оберегов и заговоров; региональные различия между восточными, западными и южными славянами — и рассказ о том, как всё это кончилось.

И ещё одно, чего обычно не хватает книгам на эту тему: честное разделение подлинного и выдуманного. Что действительно записано этнографами в деревнях XIX–XX веков, что домыслили кабинетные мифологи позапрошлого века, а что сочинено в последние пятьдесят лет и выдано за древнее знание. «Велесова книга», «славяно-арийские веды», глянцевые «пантеоны» из интернета — всё это разобрано отдельно и по пунктам.

Книга написана для читателя без специальной подготовки, но на материале научной этнографии и фольклористики — от Афанасьева, Зеленина и Максимова до «Славянских древностей» и работ Левкиевской, Виноградовой, Петрухина, Успенского.

Оглавление

Оглавление формируется автоматически: обновите поле (F9) в Word.

От автора

Эта книга началась с раздражения.

В русскоязычном интернете славянская мифология существует в двух несовместимых видах. Первый — яркие «пантеоны» с золотыми рамками, где у каждого бога прописаны сфера ответственности, день недели, камень-покровитель и чакра. Второй — сухие академические статьи, которые невозможно читать без филологического образования, потому что они написаны не для вас, а для коллег автора.

Беда в том, что первое — в основном выдумка последних десятилетий. А во втором как раз и лежит всё, что человеку хочется узнать, — только добраться до этого почти невозможно.

Между этими полюсами есть огромный, подлинный и по-настоящему увлекательный материал: тысячи страниц записей, сделанных этнографами в деревнях Русского Севера, Полесья, Карпат, Поморья, Македонии. Там нет глянца. Там есть крестьянин, который всерьёз объясняет собирателю, почему нельзя оставлять на ночь в избе непокрытую воду, и описывает, как выглядит та, что в эту воду заглядывает.

Эта книга — попытка пересказать подлинное так, чтобы его хотелось читать.

Что в ней есть и чего в ней нет

Есть: устройство мифологического мира и язык, которым о нём говорили; боги, о которых мы хоть что-то знаем, и то, что осталось от их святилищ в земле; полный свод духов — домашних, дворовых, полевых, лесных, водяных; чёрт; звери и правила обращения с ними; мертвецы, которые не остались в могиле; душа и тот свет; ведьмы, колдуны, оборотни и колдовские рукописи; обряды рождения, свадьбы и дома; календарь опасных дней; обереги и заговоры; региональные варианты верований; история того, как традиция кончилась и как её остатки попали в литературу и поп-культуру.

Нет: прямых ответов на вопросы, на которые у науки ответов не существует. Я не расскажу вам, как по-настоящему звали бога солнца, какова была правильная последовательность славянских обрядов инициации и что означала «подлинная» славянская руническая письменность. Не потому, что это тайна, а потому, что эти вопросы поставлены неверно: такого знания у нас нет, и всё, что подаётся как ответ, — изобретение. Там, где начинается догадка, я буду это говорить.

Как читать

Части можно читать по порядку или вразбивку. Первая часть — устройство мира, она задаёт систему координат для всего остального, и её лучше не пропускать: в ней разобраны три вещи, без которых дальше будет непонятно, — топография своего и чужого, оппозиция чистого и нечистого и отношение к слову. Вторая — боги, святилища и небо. Части с третьей по пятую — собственно нечистая сила и люди, которые с ней работали: хозяева мест, чёрт, звери, беспокойные мертвецы, душа и тот свет, ведьмы и оборотни. Шестая — практическая: календарь, Святки и Купала, обереги, обряды рождения, свадьбы и дома, скот, погода, заговоры. Седьмая — региональные различия и отдельная глава о том, как делается полевая запись. Восьмая — о том, как традиция кончилась, как миф стал литературой и поп-культурой, чего мы по-прежнему не знаем и что из всего этого можно увидеть своими глазами сегодня.

Главы связаны перекрёстными отсылками, но каждая написана так, чтобы её можно было читать отдельно. Если вы пришли за конкретным персонажем — смотрите словарь в конце: там сто пятнадцать статей с короткими справками, и из каждой видно, в какой главе искать подробности.

В конце — ещё и список литературы. Всякому, кто захочет копать дальше, я советую начать именно со списка: эта книга — пересказ, а там лежат источники.

О терминах и осторожности

Я пользуюсь словами «славянская мифология» и «славянское язычество» как рабочими ярлыками, помня, что за ними не стоит единой системы. Не было никакого общеславянского вероучения с канонами и догматами — были локальные, часто противоречащие друг другу комплексы верований, которые к тому же почти всюду существовали внутри христианства, а не вместо него.

Крестьянин, который перед выходом в лес крестился, а потом просил у лешего разрешения войти, не был ни двоеверцем, ни лицемером. Он просто жил в мире, где работает и то и другое, и пользовался обоими инструментами. Понять это — главное условие, чтобы всё дальнейшее перестало выглядеть набором суеверий и стало тем, чем было: рабочей инструкцией по выживанию.

Часть первая. Мир, каким его видели

Глава 1. Что мы знаем и откуда

Начнём с неприятного. Славянская мифология — это дисциплина, построенная на огромной дыре.

У греков есть Гомер и Гесиод, у скандинавов — две Эдды, у индийцев — Веды. Это тексты, записанные внутри самой традиции людьми, которые в неё верили или по крайней мере помнили её живой. У славян такого текста нет. Ни одного. Ни строчки языческого гимна, ни одного мифа, рассказанного язычником.

Всё, что у нас есть, делится на три группы, и каждая по-своему ненадёжна.

Первая группа: чужие свидетельства

О славянских верованиях писали те, кто смотрел снаружи и обычно сверху.

Прокопий Кесарийский, византийский историк VI века, в трактате «О войне с готами» сообщает про склавинов и антов: они верят в одного бога, творца молнии, приносят ему в жертву скот, почитают также реки, нимф и некие другие божества. Это буквально несколько строк, но они драгоценны: это первое и самое раннее описание, и из него следует, что уже в VI веке у славян есть верховный громовик и культ воды.

Немецкие и датские хронисты XI–XIII веков описывают западнославянские святилища гораздо подробнее — потому что их разрушали. Титмар Мерзебургский рассказывает о священной роще в Гломаче; Адам Бременский и Гельмольд из Босау — о землях вагров и ободритов; Саксон Грамматик в «Деяниях данов» даёт знаменитое описание храма Святовита в Арконе на острове Рюген: четырёхглавый идол, рог с вином в руке, по уровню которого жрец предсказывал урожай, священный белый конь, которого проводили через копья для гадания. Храм был сожжён датчанами в 1168 году — и это описание сделано, по сути, победителями при разборе трофеев.

«Житие Оттона Бамбергского» и хроника Эббона описывают Щецин с четырьмя храмами и культом Триглава — трёхглавого бога, чьего коня тоже использовали для гаданий, проводя его по полю с воткнутыми в землю копьями.

Ценность этих текстов — в конкретности. Их проблема — в оптике. Писали миссионеры и их биографы, для которых всё это было бесовщиной, подлежащей уничтожению, и которые бессознательно подгоняли чужое под знакомую рамку: раз есть идолы, значит есть храмы, жрецы, пантеон с иерархией — как у римлян, как в античных описаниях. Где кончается наблюдение и начинается шаблон, мы часто не можем определить.

Вторая группа: русские церковные поучения

Это тексты, написанные против язычества — и потому перечисляющие его.

«Слово некоего христолюбца», «Слово святого Григория изобретено в толцех» (известное также как «Слово об идолах», и дошедшее в нескольких редакциях), многочисленные поучения против «двоеверно живущих» перечисляют, кому именно продолжают молиться крестьяне: Перуну, Хорсу, Мокоши, Роду и рожаницам, вилам, упырям и берегиням, Симарглу. Отдельная ценность — список из «Повести временных лет» за 980 год: Владимир ставит в Киеве идолы Перуна с серебряной головой и золотым усом, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокоши.

Здесь мы хотя бы имеем дело с внутренним материалом: автор — местный, он знает, о чём говорит, он видел это своими глазами. Но жанр диктует искажения. Задача текста — обличить, а не описать. Перечни составляются по принципу «чем длиннее, тем страшнее», в них попадают и книжные заимствования из греческих источников, и реальные деревенские практики, и всё это без различения.

Третья группа: этнография

И вот здесь — настоящее богатство.

С конца XVIII и особенно в XIX–XX веках собиратели пошли в деревню и начали записывать то, что там говорят. Не реконструировать древнее язычество, а фиксировать живое: кто такой домовой, что делают на Купалу, как лечат испуг, почему нельзя свистеть в избе.

Объём этого материала колоссален. Александр Афанасьев собрал сказки и написал трёхтомные «Поэтические воззрения славян на природу». Сергей Максимов издал «Нечистую, неведомую и крестную силу» — по сей день, пожалуй, самое живое чтение по русской демонологии. Дмитрий Зеленин написал работы о заложных покойниках и русалках, которые не устарели за сто лет. Владимир Даль собрал «О повериях, суеверьях и предрассудках русского народа». Польские, чешские, сербские, болгарские, украинские, белорусские собиратели сделали то же в своих землях. В XX веке Полесская экспедиция под руководством Никиты Толстого вывезла из украинско-белорусского пограничья архив, который разбирают до сих пор, а итогом стал пятитомный этнолингвистический словарь «Славянские древности» — главная справочная книга по теме на русском языке.

Этнография даёт нам то, чего нет больше нигде: живую систему в работе, с деталями, вариантами, противоречиями и объяснениями самих носителей.

Но у неё есть своё ограничение, и его нужно понимать очень ясно. Этнограф XIX века записывал не язычество. Он записывал крестьянскую культуру христианской эпохи — систему, которая формировалась тысячу лет после крещения, впитывала церковные сюжеты, апокрифы, книжные повести, соседские заимствования и собственные новообразования. Домовой, которого описывает вологодский крестьянин в 1890 году, — не реликт VI века, законсервированный в неизменном виде. Это живое и современное ему верование, у которого есть древние корни, но есть и восемь веков самостоятельной жизни.

Чего делать нельзя

Отсюда главное методологическое правило, которым я буду пользоваться всю книгу.

Нельзя брать деревенское верование XIX века и объявлять его прямым свидетельством о язычестве. Нельзя брать имя бога из летописного списка и достраивать ему биографию по аналогии с греческим или скандинавским. Нельзя соединять обрывки из разных эпох, земель и жанров в единую «славянскую мифологию» с непротиворечивым пантеоном.

Именно это делали в XIX веке: так называемая кабинетная мифология произвела на свет десятки красивых и полностью вымышленных божеств. Лель, Полель, Зимцерла, Дид, Дидилия, Услад, Зевана, Числобог — это не боги. Это филологические недоразумения, ошибки прочтения и прямые выдумки, которые потом разошлись по популярным книгам и теперь живут в интернете как древнее знание.

Отличать одно от другого — не педантизм. Это единственный способ увидеть настоящее. Подлинный материал — страннее, конкретнее и интереснее любой подделки: ни один сочинитель не придумал бы банника, который обижается, если помыться в четвёртый пар, и за это может сварить тебя живьём.

Глава 2. Дерево, река и дорога: как устроено пространство

Если попытаться одной фразой сформулировать главную особенность мифологического пространства у славян, она будет такой: пространство неоднородно и небезразлично.

Нет нейтральной территории. Каждое место обладает качеством — оно своё или чужое, чистое или нечистое, безопасное или опасное, и у него, как правило, есть хозяин. Шаг в сторону от известного — это не просто перемещение, это смена юрисдикции.

Вертикаль: мировое дерево

Образ дерева, соединяющего миры, — один из немногих, где у нас есть основания говорить о реальной древности и широком распространении.

В заговорах оно появляется постоянно, и формула держится с удивительной устойчивостью: «на море на окияне, на острове на Буяне стоит дуб, под тем дубом…» Дальше следует то, что заговаривающему нужно: камень, змея, старец, сам Господь. В загадках мир описывается как дерево. В обрядовых песнях дерево растёт среди моря, и на вершине его сидят птицы, в середине — пчёлы, у корней — змеи или бобры.

Структура трёхчастная и читается легко. Вершина — птицы, небо, верхний мир. Ствол и середина — пчёлы или человек, земля, срединный мир. Корни — змеи, бобры, рыбы, вода, подземное. Это та же схема, что в скандинавском Иггдрасиле и в десятках других традиций, и она, скорее всего, действительно индоевропейского возраста.

Важно, что дерево — не просто картинка. Это модель, по которой строится ритуал. Купальское и троицкое дерево, свадебное деревце, майское дерево у западных славян, рождественский бадняк у балканских — это всё оно же, установленное на время обряда в центр человеческого пространства. Через него осуществляется связь: по дереву спускаются и поднимаются.

Горизонталь: концентрические круги

Практически же повседневное пространство организовано не вертикально, а концентрически — кругами убывающей безопасности.

Центр — печь и красный угол. Самое своё из всего своего. Печь — средоточие жизни дома: тепло, еда, роды (в печи или около неё), лечение, место сна стариков и детей. С печью связан домовой, в печи сжигают срезанные волосы и зубы, в печную трубу кричат, вызывая пропавшую скотину. Красный угол напротив — с иконами, за столом сидит хозяин, здесь принимают важных гостей, здесь ставят угощение для предков. Это два полюса одного сакрального центра, «тёплый» и «светлый».

Изба. Внутри избы безопасно, но не абсолютно. Под порогом и в подполье — зона предков и потенциальной опасности, там хоронили пуповину, под порог клали оберег. Подпол, чердак, углы — места, где может завестись кикимора. Окно — не только свет, но и канал, через который входит и выходит то, что не ходит в дверь: через окно подают милостыню по покойнику, через окно выносят умершего не своей смертью, в окно заглядывает смерть.

Порог. Граница в чистом виде. Через порог не разговаривают, на пороге не стоят, невесту переносят через него на руках, покойника несут ногами вперёд. Всё, что происходит на пороге, происходит нигде — и потому опасно.

Двор. Уже не совсем дом. Здесь свой хозяин — дворовой, и отношения с ним более напряжённые, чем с домовым. Здесь хлев, где скотина уязвима, и сарай, и колодец. Двор обнесён оградой, и ограда эта имеет не только хозяйственное значение.

Баня, овин, кузница, мельница. Это постройки внутри усадьбы или рядом с ней, но по статусу — чужие. В них нет икон. В них живут отдельные, мало расположенные к человеку духи. В них совершают гадания и колдовство именно потому, что они «не дом». Баню и овин топят огнём, они связаны с жаром и паром — и обе с высокой вероятностью горят, и обе — сцена значительной части страшных историй.

Поле. Освоенное, но открытое. Поле — это зона полевика и полудницы, и опасность здесь не ночная, а дневная: полуденный зной, когда нельзя жать.

Межа и перекрёсток. Границы и места, где границы пересекаются. Межа между полями, граница между угодьями, перекрёсток дорог — здесь выбрасывают болезнь, здесь оставляют то, что хотят отдать нечистой силе, здесь колдуют и гадают, здесь закапывают заложных покойников. Перекрёсток — место, где не действует принадлежность.

Лес. Полностью чужая территория, у которой есть владелец — леший. Входить можно, но по правилам: с разрешением, без свиста, не трогая лишнего. Лес кормит и лес губит, и обе функции осознаются равно отчётливо.

Вода. Самое чужое и самое опасное. Река, озеро, омут, болото, колодец — это не стихия, а другой мир, у которого есть дно, и на этом дне — обитатели. Вода не прощает. Вода забирает людей и не возвращает их, а утопленник сам становится опасной сущностью. Отношение к воде у славян — ровно обратное отношению к печи: это самая холодная и самая иная точка картины мира.

Болото, глухой омут, Лысая гора. Крайний предел. Место, где нечистая сила не гостит, а живёт.

Логика, которая из этого следует

Эта схема объясняет едва ли не всё дальнейшее.

Все переходы между кругами ритуализованы — потому что опасны именно переходы, а не сами места. Все обереги располагаются на границах: у порога, на окне, на воротах, на вороте рубахи (слово «воротник» и слово «ворота» родственны неслучайно — это один и тот же тип защищаемого отверстия). Все колдовские действия производятся в пограничных точках: на перекрёстке, в бане, на меже, на заре, в полночь. Всё, что приходит извне — путник, новая невеста, купленная скотина, — проходит процедуру включения в своё.

И главное: нечистая сила не разлита по миру равномерно. Она локализована, у неё есть адреса. Поэтому с ней можно иметь дело — обойти, договориться, не нарушить правил. Мир славянской мифологии — страшный, но не хаотичный. Он подчиняется законам, и законы эти можно знать.

Глава 3. Явь, Навь, Правь: разбор одного популярного мифа

Прежде чем идти дальше, нужно разобраться с терминологией, которую вы почти наверняка встречали — и которая на три четверти придумана.

Если открыть любой популярный сайт о славянской мифологии, вам немедленно сообщат: мир славян делился на три части — Явь (мир живых), Навь (мир мёртвых) и Правь (мир богов и высшего закона). Иногда добавляют Славь. Схема выглядит стройно, звучит архаично и охотно воспроизводится.

Разберём её по частям.

Навь

Слово подлинное, и это, пожалуй, самое ценное слово во всей теме.

Корень *nav- в праславянском связан со смертью. Он даёт древнерусское «навь» — мертвец, покойник; «навьи» — души умерших. В «Повести временных лет» под 1092 годом в Полоцке описывается мор: «…яко человеком глаголющим, яко навье бьють полочаны». То есть мертвецы бьют полочан — эпидемия осмыслена как нападение невидимых покойников.

Отсюда же украинское и белорусское «нав'ський», «наўскі» — относящийся к мертвецам; «Навский великдень», «Наўскі Вялікдзень» — Пасха мертвецов, четверг на Пасхальной неделе или перед Троицей, когда покойники выходят и для них готовят. Отсюда словенское «navje» — души некрещёных детей. Отсюда, вероятно, и слово «навет».

Навь — это реальный, засвидетельствованный, глубоко архаичный термин. Он означает мертвецов и всё, что с ними связано. Это понятие, а не географическое название «мира мёртвых» с границами, и уж точно не половина дуальной космологической схемы. Но корень настоящий, и я буду им пользоваться.

Явь

Слово тоже настоящее — в том смысле, что оно существует в русском языке и означает «реальность, бодрствование, то, что наяву». Но как мифологический термин, обозначающий «мир живых» в противопоставлении Нави, оно не засвидетельствовано ни в одном древнем или этнографическом источнике. Пара «явь — навь» в этом значении — конструкция XX века. Она собрана по созвучию и по симметрии, которой требовала схема.

Правь

А вот это — чистая выдумка, и её происхождение известно.

Термин введён в оборот «Велесовой книгой» — текстом, который предъявили научному сообществу в середине XX века как древнейший памятник славянской письменности на деревянных дощечках. Экспертиза языка не оставила от него ничего: это подделка, выполненная человеком XX века с плохим знанием древних славянских языков. Там перемешаны формы разных эпох и разных языков, там присутствуют грамматические конструкции, невозможные ни в один исторический период, там видна рука любителя. Приговор филологии единогласен — от Лидии Жуковской, которая в 1960 году разобрала присланную ей фотографию «дощечки» и показала, что на ней не дерево, а рисунок на бумаге, до Олега Творогова, Анатолия Алексеева и Игоря Данилевского, подробно разобравших сам текст. Среди специалистов по древнерусскому языку и палеографии вопрос о подлинности «Велесовой книги» не является дискуссионным. Он закрыт.

Само истолкование триады дал публикатор книги Юрий Миролюбов: Явь — реальность, Правь — управляющие ею законы, Навь — потусторонний мир. Отсюда слово ушло в массовую литературу, прижилось — и теперь сотни книг и сайтов излагают «триглав Явь-Навь-Правь» как исконную славянскую космологию. Исследователи неоязычества отмечают, что «Велесова книга» остаётся практически единственным текстом, в котором все три термина вообще встречаются вместе.

И последнее, что стоит знать: в подлинном языке «правь» — вообще не существительное. Чтобы сделать из него название мира, его потребовалось сначала им сделать.

Почему это важно

Можно спросить: какая разница? Красивая схема, людям нравится, никому не вредит.

Разница в том, что подделка занимает место подлинного. Когда всё пространство заполнено выдуманной стройной схемой, настоящий материал — странный, ветвящийся, полный противоречий — становится неинтересен и невидим. А он интереснее. Представление о загробном мире у славян как раз и ценно тем, что оно не сводится к одной схеме: у нас есть и далёкая страна за морем, куда птицы улетают на зиму (Вырий, Ирий), и подземный мир, и представление о том, что мёртвые живут тут же, на кладбище и в доме, и приходят к столу в поминальные дни. Эти версии сосуществуют в одной деревне и в одной голове. Вот это и есть реальная мифология — не схема, а живая каша из образов, каждый из которых работает в своём контексте.

Дальше в книге я буду пользоваться словом «Навь» в его подлинном значении и не буду пользоваться словом «Правь» вообще.

Глава 4. Нечистая сила: кто все эти существа и как они устроены

Теперь зададим главный вопрос: с кем, собственно, имел дело славянский крестьянин?

Проблема с переводом

В книгах по мифологии принято говорить «духи», «демоны», «божества низшего ранга». Все три слова плохи.

«Демон» тянет за собой христианскую и античную рамку: падший ангел, абсолютное зло, богословская иерархия. «Дух» предполагает бесплотность, а славянские существа часто вполне телесны: домового можно схватить за мохнатую лапу, леший оставляет следы, русалка тяжёлая, когда её вытаскивают, упырь ест.

Народная терминология была другой, и она многое объясняет. Общие обозначения: «нечистая сила», «нечисть», «нежить», «бесы», «черти», «они», «те», «хозяева». Слово «нежить» точнее всего: не живое, но и не мёртвое — отдельная категория бытия.

Чаще же всего никакого общего слова не употребляли вообще. Говорили конкретно: «банный», «хозяин», «дедушка», «он сам», «тот, что в хлеву». Или вообще избегали называть. Избегание имени — важнейшая черта: назвать значит позвать. «Не поминай его к ночи». «Чёрта помянешь — он тут».