Уроборос. Том 1.

Небо светилось, отражая огни Москвы. Где-то вдалеке, за крышами, гудел летящий транспорт. Роберт выкинул окурок и вернулся в дом. Завтра ранний подъем. Завтра – суд. Завтра – война.

Перед сном он запустил нейроинтерфейс. Там уже кипели ленты: аналитики, эксперты, блогеры.

«Если Чековского-старшего реально осудят – это значит, что идет зачистка. Все, что было до 2100 года, будет объявлено ошибкой. Это обнуление элит».

«Ставлю, что он получит условку. Но акционеры разорвут его семью в судах. Это будет корпоративная казнь».

«Похоже, что у виновницы всей этой заварушки – Евы, дочери Чековского, – тоже намечается проблемный период в жизни на фоне недавней облавы на нее в китайских соцсетях».

Роберт закрыл интерфейс. Еще один глубокий вдох. Завтра все закончится. Или только начнется...

День в особняке Чековского-старшего 21 января 2110 года начался в шесть утра. Внизу у порога уже стоял сын, вокруг суетились несколько слуг, в машинах на улице сидела команда адвокатов, личных помощников, консультантов и охрана. Старик, одетый во все приличное и черное, спустился по лестнице со взглядом человека, идущего на Голгофу. На лице не было никакой эмоции, только принятие и холодное смирение.

Привет, все на месте, ты готов? – спросил отца Роберт.

Привет, да, я готов, – спокойно ответил старик.

Хорошо, тогда я зову остальных, быстро позавтракаем и еще раз прогоним все сценарии.

Зови, да, – почти безразлично ответил Владимир и пошел в холл.

Чейз завел доверенных людей в особняк. Прислуга разместила их за большим столом. Завтрак продлился недолго, никаких затяжных чаепитий и утренних процедур сегодня не было предусмотрено.

К 6:30 началось главное: последняя стратегическая репетиция перед судом. Вся команда собралась в гостиной перед массивным голографическим столом, заваленным планшетами, файлами, электронными протоколами. Пространство заливал резкий белесый свет голографических проекторов. За окнами же – кромешная тьма: московская зима в самой своей хищной ипостаси, 25 градусов тепла и ни намека на рассвет.

Адвокаты озвучивали возможные повороты. Один из помощников зачитывал сценарии медийных последствий, другой демонстрировал динамику общественного мнения по десяткам регионов. Владимир слушал молча. Иногда кивал, поправлял запонки. Но создавалось впечатление, что он уже живет на два часа вперед. Или вообще не живет…

Выяснить, кто именно взломал личную сеть Чековского, его люди так и не смогли. Еще в ноябре МНБ забрало собранные Крепновым материалы и закрыло корпоративной службе безопасности доступ к дальнейшей проверке. На запросы Кузнецова приходили ответы о тайне следствия. Для обвинения имели значение разговоры с китайцами, а кто и зачем их достал, в суде обсуждать не собирались.

После смены руководства «Госводорода» внутренний поиск источника утечки закрыли окончательно. Крепнову велели заниматься безопасностью действующего директора, Кузнецов больше не мог распоряжаться ресурсами корпорации ради бывшего руководителя. Личные адвокаты Чековского остались с ним, но теперь добивались смягчения приговора: доказывали шантаж, спорили об ущербе, собирали заключения врачей. Искать тех, кто устроил всю эту историю, было уже некому.

В 6:43 Роберт получил уведомление на нейроимплант. Сообщение от Юноны: «Роберт, готовься. До меня доносятся слухи: Ева покинула ЗКИ. Сейчас она в Казахстане. Не знаю, поможет ли тебе эта информация, но, по крайней мере, китайцы ей больше ничего не сделают. Решай сам – говорить отцу или нет. Но, если хочешь моего мнения: это может его немного успокоить. Держитесь. Я слежу за происходящим в прямом эфире».

Он дочитал, замер на секунду, будто надеясь, что за строками скрыто что-то еще. Затем, не отвечая, заархивировал сообщение. Для эмоций времени не было.

Команда консультантов обсуждала все возможные сценарии. Проговаривали методы минимизации рисков, способы противодействия, планы по дальнейшей реабилитации.

Сцена напоминала спортивную раздевалку перед боем вечера, где морально потухшим бойцом был Владимир Освальдович, за подбадривающих тренеров выступали юристы и консультанты, а в роли менеджера выступал Чейз, который стоял с каменным лицом, словно штурмовик, готовый к вылету.

В 6:55 – опять вызов Роберту. Эльза. Он секунду колебался, думая сбросить вызов. Затем все же решился и вышел на улицу, чтобы принять звонок.

На экране появилось лицо Эльзы – покрасневшее, опухшее от слез. Она сидела где-то в полутемной комнате, позади угадывалась пустая бутылка вина и бокал, почти пустой. В голосе – дрожь, в глазах – паника.

Роберт… прости, пожалуйста, что я так… Я знаю, что сейчас не время, – начала она, выдавливая из себя фразы с надрывом и соплями. – Я всю ночь не спала, знаю, что вы уже встали.

Эльза, успокойся! Сейчас не время, я тебе перезвоню после суда.

Нет! Стой! – проревела девушка. – Мне вообще запретили тебе звонить. До суда. Сказали: нельзя. Но я больше не могу!

Она всхлипнула и быстро вытерла нос тыльной стороной ладони.

Ты о чем вообще? Кто тебе запретил? – нервно спросил Чейз.

Папа! Отец отменил свадьбу. Просто… Просто сказал, что «так будет правильно». Что «в этой обстановке» – цитирую! – «связывать нас с Чековскими будет политическим самоубийством». Он говорил это с таким спокойствием… будто мы не пара, не люди, не чувства… А просто актив и пассив, как в бухгалтерии… Я вообще ничего не понимаю! – сквозь слезы пробормотала Эльза.

Чейз смотрел на нее молча. Лицо каменное. Никакой реакции. Только еле заметно сжатые челюсти.

Я… Я ему говорила, что люблю тебя, что мы можем подождать… Но он сказал, что ты теперь токсичный элемент. Что ты подставляешь всех, кто рядом. Что у тебя «странная повестка» и «непредсказуемое поведение». Господи, Роберт… Он говорил о тебе как о враге! Как будто ты не человек вообще…

Она снова всхлипнула, уже громче. Рука дрожала, бокал вина соскользнул с колена и со звоном разбился где-то вне кадра.

Мне так стыдно. Я не знаю, как мне с этим жить. Я не хочу, чтобы ты думал, что я все это поддерживаю… Я просто… я просто не могу ничего изменить. Он… он контролирует все. Даже мой паспорт, даже мои счета… Я ничтожество. Я никто, – окончательно разревелась Эльза.

Роберт некоторое время просто молчал. На его лице ничего не менялось. Только глаза стали темнее. Глубже. Холоднее.

Он сказал, что ты больше не можешь появляться у нас дома. Что если я буду пытаться с тобой общаться – мне придется выбирать между семьей и тобой. Ты понимаешь, да? Он поставил ультиматум. А потом… потом он даже не дал мне самой принять решение. Просто отменил все. Назвал это «управлением репутационными рисками». Я… я не знаю, как ты теперь смотришь на меня. Но я…

Все, – тихо сказал Роберт. – Я понял.

Она замерла, будто ожидая еще слов. Оправданий. Осуждений. Крика. Хоть чего-то. Но ничего не последовало. Чейз просто смотрел в камеру, как в стену. Он уже сделал выводы. Все было ясно.

Прости… – прошептала Эльза еле слышно.

Я перезвоню тебе после суда, – сказал он и сбросил звонок.

Чейз вытер лицо ладонью, зажмурил глаза, глубоко вдохнул, а затем уставился сверлить взглядом ворота особняка. «Этого вполне можно было ожидать. Интересные союзники у нас. Это какое-то фиаско… Не хватало, чтобы сейчас еще в дом метеорит прилетел, а по дороге фура въехала в кортеж», – подумал Чейз, всеми силами стараясь рационализировать ситуацию и не дать эмоциям выйти из-под контроля.

Роберт простоял еще минуту на улице, сделал несколько глубоких вдохов и медленных выдохов. Затем включил поведенческий имплант, чтобы потушить разбушевавшийся всплеск адреналина и кортизола. Сжал зубы и вернулся в помещение.

К 7:00 в холле вновь собрались все участники штаба. Последние уточнения, еще одна редакция заявления от пресс-секретаря, сверка маршрутной сетки и медиаплана. Один из консультантов показывал Владимиру на голограмме, как он будет входить в зал, где разместится пресса, какие ракурсы у камер, на каких словах остановиться, чтобы их процитировали заголовками. В 8:45 вместе с первыми лучами рассвета генеральная репетиция закончилась.

Владимир встал. Подошел к зеркалу. Поправил галстук. Вгляделся в собственное отражение, будто хотел запомнить себя таким. Потом обернулся и посмотрел на стол, за которым сидел Роберт, обхватив голову руками. Отец подошел к столу и сел напротив.

Ну? Что ты нос повесил? – заговорил Чековский-старший.

Звонила Эльза… – начал Роберт. – В общем… В общем, Харис нам совсем не союзник. Запретил ей общаться со мной, наговорил гадостей. В итоге она напилась, позвонила и начала реветь в трубку. Такие дела…

Понятно. То, что он нам не поможет, стало очевидно еще на следующий день, как стало известно о возбуждении уголовного дела. Мы это уже много раз обсуждали.

Да… Но… Чтобы прямо вот так нож в спину… Как будто бы мало проблем сейчас.

Успокойся, нам сейчас от этой информации ни холодно, ни жарко. Да и… Судя по твоей реакции, на саму девушку тебе уже глубоко плевать, откровенно говоря.

Я пока не успел об этом подумать. После суда разберусь, что у меня на душе.

Достойный ответ, – как будто бы впервые в жизни отец сдержанно похвалил сына.

Есть еще кое-что… Написала Юнона. До нее, видимо, информация доходит раньше, чем вообще до кого-либо…

Что случилось? – резко оживился старик, чувствуя что-то важное.

В общем, она говорит, что Ева, возможно, выехала из Китая в Казахстан и что, по всей видимости, имперцы ей не препятствовали и мешать не будут. Я не знаю, что это значит. Вероятно, она сейчас сама по себе. Плохо это или хорошо…

Это… – задумался старик. – Скорее, хорошо. Зная ее, она не пропадет там.

Быстро среагировала, по всей видимости, была к этому готова.

Возможно, – с болью в сердце сказал Чековский-старший. – Ладно, нам пора. Собираемся.

В особняке наступила тишина. Каждый присутствующий понимал: дальше – неизвестность. Владимир прошел через холл, Чейз шел следом. Охрана открыла двери, и оба вышли в рассветное утро столицы. Рядом стоял кортеж из пяти машин. Чековские вышли с территории особняка и забрались в представительский удлиненный седан. На водительском кресле сидел все тот же Александр.

На часах было 9:00. Кортеж тронулся.

Владимир Освальдович задумчиво глядел в окно. Роберт запустил нейроинтерфейс для коммуникаций. Десятки сообщений от всех подряд со словами поддержки. Внимание зацепилось лишь за одно: «Брат, держись. Я с тобой, молимся за вас», – написал Эдуард.

Дорога до суда казалась невыносимо долгой, хотя ехать было всего 30 минут. Каждый пройденный метр казался километром, а километр – пыткой. Здания вокруг выглядели необычайно высокими и будто смотрели сверху вниз с презрением.

Как и несколькими месяцами ранее, у Чейза в голове шла ожесточенная война из противоречивых чувств. С одной стороны, он испытывал ненависть ко всему миру, который ополчился против его семьи. Эта злоба превращала его в цепного пса, готового прогрызть глотки всем, кто посягнул на дом Чековских. С другой стороны, в глубине души он понимал, что этого всего можно было бы избежать, если бы не сестра и бесконечная любовь отца к ней, перемешанная с его гордостью и желанием решить все самостоятельно.

Где мы оступились? В какой момент нужно было поступить по-другому? Что я делал не так? Почему мне не удалось уследить за ней? Слишком много вопросов для одной головы и слишком много эмоций перед решающим моментом.

Владимир Освальдович же просто смотрел в окно. Он прекрасно понимал, что никто, кроме него, в этой ситуации не виноват. По крайней мере, так он считал и, как всегда, не хотел делить груз ответственности с кем-либо. Ему было лишь обидно за то, что он проиграл. Вообще, тяжело воспринимать сокрушительные поражения, когда больше ста лет побед подряд.

Прибываем через пять минут, – громко, но спокойно произнес Александр. Чейз воспринял информацию и мысленно послал команду охране приготовиться к выходу из машин.

Вокруг здания Замоскворецкого районного суда уже с самого рассвета царила суета, напоминавшая скорее подготовку к международному саммиту, нежели к судебному разбирательству. Улицы были перекрыты, по периметру стояли кордоны из полицейских дронов, роботов быстрого реагирования и бойцов спецназа. Толпы журналистов, блогеров, независимых стримеров и ИИ-репортеров заняли каждый доступный метр, прилипнув к ограждениям и расставив портативные ретрансляторы.

В небе парили десятки дронов с голографическими проекторами, проецируя логотипы новостных каналов и текущие заголовки, обновлявшиеся в реальном времени. У тротуаров стояли бронированные фургоны спецназа, две кареты скорой помощи и передвижной центр мониторинга общественного мнения с голографическими экранами.

Здесь стояли и фанаты Чековских, пришедшие с плакатами «Он построил империю», и яростные противники с транспарантами «Предатель должен сидеть». Кто-то выл, кто-то молился. Камеры щелкали, линзы двигались, тысячи глаз и объективов были направлены на вход в суд.

Кортеж Чековских подъехал ко входу. Толпа немедленно пришла в движение: кто-то бросился вперед с микрофонами, кто-то с камерами, а кое-кто просто орал. Охрана Чековских вместе с полицией сформировала живой коридор. По громкоговорителям звучали предупреждения: «Проход не загораживать. Соблюдайте порядок. Нарушители будут задержаны».

Дверь представительского седана отворилась. Владимир и Роберт вышли наружу. Сразу же послышались выкрики: от оскорблений и проклятий до слов поддержки и аплодисментов. Очевидно было одно: фигура Чековского-старшего вызывала сильные эмоции у всего населения современной России.

Чековские, сопровождаемые телохранителями и помощниками, быстро проследовали внутрь. Как снаружи, так и внутри здание было забито доверху, только здесь еще были и чиновники, бизнесмены, подрядчики «Госводорода», международные наблюдатели, журналисты, а также лица, чьи мотивы оставались неизвестными. Судьба одной из самых влиятельных семей страны решалась в прямом эфире, на глазах у миллионов.

Владимир уселся неподвижно. Его пальцы сцеплены, взгляд – пустой, усталый. Чейз, напротив, сидел напряженно, его левый кулак судорожно сжимался, обнажая металлические пластины имплантов.

Судья – пожилая женщина с вытертым временем лицом и пронзительным взглядом – внимательно изучала материалы дела, глядя в голографические экраны перед собой.

Судебные приставы закрыли двери, зал наполнился ровным светом потолочных прожекторов. Наступила тишина, нарушаемая лишь звуками аппаратуры и вспышками камер.

Через несколько минут в зал вошел секретарь суда и огласил список участников заседания. Формальности затянулись: представление сторон, зачитывание краткого резюме дела, оглашение списка предоставленных материалов, ссылки на тома дел, принятые в работу.

Прозвучало несколько уточняющих вопросов. Прокурор сухо напомнил об объемах улик. Адвокат Владимира подчеркнул давление, которому его подзащитный подвергался, намекнув на вмешательство третьих сторон. Все это только оттягивало момент кульминации. Но в конечном счете судья добралась до приговора.

Господин Чековский, – начала она, ее голос звучал твердо, но без лишней злобы, – суд Российской Федерации рассмотрел представленные доказательства, заслушал показания и принял во внимание как обвинения, так и вашу выдающуюся службу стране.

Она сделала паузу, позволяя тишине окутать зал.

Суд признает, что на протяжении десятилетий вы вносили неоценимый вклад в развитие отечественной водородной энергетики. Однако ваша последняя деятельность… – Она подняла глаза и посмотрела прямо на Владимира. – Ваше сотрудничество с зарубежными структурами, действия, повлекшие утечку критически важных данных и препятствование реализации стратегических программ, нанесли удар по национальной безопасности и подорвали доверие общества к институтам государства.

Зал замер. Даже камеры будто стихли, перестав щелкать затворами.

Тем не менее, принимая во внимание ваш возраст, состояние здоровья, угрозу жизни вашей дочери, возникшую в результате прямого шантажа, а также исключительную значимость вашего прежнего вклада, суд выносит следующее решение:

Пятнадцать лет лишения свободы условно, с отсрочкой исполнения наказания на неопределенный срок в связи с подтвержденным заключением медицинской комиссии о наличии хронических заболеваний, несовместимых с содержанием в условиях пенитенциарного учреждения. Дополнительно назначается мера юридического ограничения в виде запрета на занятие любых выборных, назначаемых или контрактных должностей в органах государственной власти, муниципального управления, а также в акционерных обществах и иных организациях с государственным участием в уставном капитале, сроком на двадцать лет, начиная с даты вступления настоящего приговора в законную силу.

В зале послышались перешептывания. Некоторые ожидали реального срока. Условное наказание и запрет на занятие должностей в государственных структурах казались абсолютно приемлемой сделкой в подобных обстоятельствах. На секунду появилась надежда на спасение. Однако судья продолжила:

Кроме того, суд признает установленным факт нанесения имущественного ущерба Российской Федерации и публичному акционерному обществу «Госводород» в особо крупном размере, сопряженного с нарушением экономической безопасности государства. В связи с чем постановляется взыскание компенсации с ответчика Чековского Владимира Освальдовича в размере, эквивалентном 30 триллионам рублей, с дальнейшим правом государства на реализацию имущества и активов, находящихся в его собственности, в соответствии с действующим законодательством о взыскании убытков и конфискации имущества, нажитого в результате совершения противоправных действий.

В зале повисла тяжелая, почти физически ощутимая тишина. Кто-то из присутствующих едва слышно охнул, другие переглянулись, не веря своим ушам. Даже камеры на мгновение будто замерли, как если бы нейросети не сразу смогли интерпретировать услышанное. Тридцать триллионов рублей – сумма, больше похожая на результат случайного удара головой о клавиатуру, чем на правосудие. Несколько человек в зале перегнулись через ряды, явно пытаясь убедиться, что правильно услышали. Кто-то начал строчить заметки в нейроинтерфейс, а кто-то, напротив, застыл с раскрытым ртом. В головах зрителей кипели простые мысли: «Это как бюджет какой-нибудь страны. Это экономическая казнь».

Роберт, услышав цифру, на мгновение перестал дышать. Пальцы его правой руки медленно сжались в кулак до скрежета в сервоприводах. Он не сразу понял, что сжал так сильно, что металл его импланта скрипнул. Владимир, напротив, не сдвинулся ни на миллиметр. Только слегка опустил глаза, будто в знак принятия судьбы. Он все понял сразу: это не был приговор – это было публичное расчленение, аккуратно завернутое в юридическую упаковку. Это был конец империи Чековских. Всего лишь. За один. Январский. День.

Это абсурд! – крикнул Роберт. – Вы в своем уме?! 30 триллионов?! Это дело сфабриковано! Это экономическая казнь!

Судья даже не моргнула.

Господин Чековский-младший, в случае повторного нарушения порядка вы будете выведены из зала и оштрафованы.

Он сел. Глубоко вдохнул. Сжал зубы. На шее выступили вены.

Судья продолжила, уже без эмоций, словно зачитывая протокол:

Штраф подлежит уплате через реализацию имущества. Согласно данным следствия, семья Чековских владеет 22% акций «Госводорода» и 8% «Российских кибернетических систем», общей рыночной стоимостью 20 триллионов рублей. Остаток долга будет компенсирован за счет конфискации недвижимости, транспортных средств, корпоративных счетов и прочих активов.

Она закрыла досье и откинулась назад.

После завершения взысканий оставшиеся средства, если таковые будут, вернутся в распоряжение семьи. Решение вступит в силу через десять календарных дней, если не будет обжаловано. Обвиняемый вправе обратиться в кассационный суд высшей инстанции. Исполнение решения поручается федеральному ведомству по контролю имущественных взысканий. На этом судебное заседание объявляется закрытым.

Голографическая печать заполыхала красным. В зале раздался гул. Журналисты побежали к выходу. Камеры ожили. Толпа начала двигаться.

Чейз посмотрел на отца. У Владимира Освальдовича было выражение лица человека, который только что увидел ядерный взрыв из окна своего дома.

Это конец… – тихо сказал он.

Это действительно был конец. Скорее, публичное расчленение всего состояния Чековских. Продажа всего имущества и активов семьи едва ли позволила бы получить 25 трлн рублей. С учетом паники на фондовом рынке, которая начнется спустя минуту после публичного оглашения приговора, падения акций как «Госводорода», так и «РКС», а вслед за ними и всего финансового сектора России, даже 25 трлн казались недостижимыми.

Единственное, на что Чековские могли рассчитывать, – это уменьшение штрафа в случае положительного рассмотрения жалобы высшей инстанцией. Однако это, скорее, сможет лишь спасти от неописуемо огромных долгов перед государством, нежели сохранить хоть какое-то имущество.

Владимир Освальдович медленно поднялся с места. Он не кивнул, не обернулся, не попросил разрешения. Просто встал и пошел. Словно ничего уже не имеет значения.

Роберт остался на секунду сидеть. Руки не двигались. Только глаза следили за отцом – за человеком, который однажды построил империю, а теперь покидал ее руины через парадный вход. Без фанфар. Без аплодисментов.

В этой тишине между шагами свергнутого патриарха осталась одна простая истина: династия Чековских закончилась.

Глава 4. Петля

День первый

Проснулся от звонка в дверь. Встав с кровати, уселся на ее край и уставился в окно. На улице красовались заводы Двенадцатого кольца Москвы. Боже… В каком же я аду.

В целом… Этот район не был пригоден для жизни абсолютно. Здесь не было ни магазинов, ни кафе, ни благоустройства. Только промышленные объекты, роботы, рабочие и самые жалкие обитатели социального дна, которые сбивались в стаи бездомных, пытаясь протянуть хотя бы еще один день.

Кое-как поднялся и побрел к двери, пробираясь через захламленное коробками помещение. Это было что-то вроде склада Эмилио, а по совместительству убежище на случай, если нужно было кого-то спрятать. Дошагал и открыл дверь. На пороге стоял тот самый водитель, который двумя неделями ранее доставил меня сюда вместе со скромным запасом еды и воды.

Привет, Андрэ. Собирайся, у тебя 15 минут. Я пока зайду, осмотрю квартиру, – сказал он и шагнул внутрь помещения.

Понял, – ответил я и направился к раковине на импровизированной кухне размером два квадратных метра, рядом же стоял унитаз.

Без смущения принялся мыть лицо и заниматься утренней гигиеной. Глянул на часы: восемь часов тридцать минут ровно, солнце уже выкатилось из-за горизонта. Поссал в унитаз у раковины… Человек Эмилио копошился в какой-то коробке с надписью на китайском. Я напялил спортивные штаны, свободную футболку размера 5XL и налил себе в кружку горячей воды. Затем сел на стул рядом с провиантом. Залез в упаковку и достал последний тюбик с пищевой массой. Мда… Эмилио и запас еды посчитал ровно до копейки. Справился с завтраком за пять минут, хлебнул горячей воды. Mierda! Обжег язык…

Эй, я готов, – сказал я человеку Эмилио, который стоял и курил в окно.

Поехали, все оставляй тут, – ответил он, туша сигарету о подоконник.

Где мои вещи, где товар?

Не задавай лишних вопросов. Все, что тебе причитается, уже на месте. Поехали, не теряем ни минуты, – сказал он и вышел из квартиры, придерживая дверь.

Пошел вслед за ним. Это помещение не было квартирой, я находился на втором этаже в какой-то складской комнате заброшенного завода. Сразу у двери находилась металлическая лестница вниз на первый этаж. Там у складского помещения уже ждала машина, которая заехала внутрь заброшенного здания. Я закурил. Дорога обещала быть долгой, к четырем часам дня нам нужно было добраться до Северного порта. Это там, где раньше была Ленинградская область.

Я спустился вниз, сделал пару утренних затяжек и сел на заднее место. Водитель забрался внутрь и вдавил педаль газа. За черным тонированным окном виднелись уродливые здания с бесчисленными станками и конвейерами внутри. Проехали квартал… И еще… И еще один… Какая-то толпа электрофриков заживо забивала лежащее тело. Блять! Они его едят! Господи, я реально в аду.

К девяти часам утра мы выехали из Москвы и двинулись на север. Черт бы побрал это место, больше ноги моей здесь не будет. Мысли сбивались в ком воспоминаний и невнятных эмоций. Я уснул…

Так прошла вся дорога. Изредка открывал глаза. Трасса, полностью огороженная от природы, словно гипнотизировала. Водитель включил автопилот и читал книгу. Настоящую. Из бумаги… Странно…