Сгорающий в ночи

Артен не то чтобы предвкушал новый год, тот не был его любимым праздником, но в постоянной суете хотелось света и тепла. Он не забрасывал ни тренировок, ни работы, но в перерывах между ними отправлялся на поиски подарков. В былые дни у него были бы средства, чтобы купить любую заинтересовавшую его вещь, но сейчас, живя не на княжеский доход, а на плату простого помощника лавки, ему приходилось всегда считаться со своими возможностями. Часто он просил Налли, пока сам работал, пробежаться и отыскать что-то конкретное, а потом, высчитывая, где ему ещё можно приужаться, отправлялся за покупками.

И подготовка к празднику помогала ему расслабиться почти так же, как вечерние и выходные игры с дочками господина Уолеса. Он выводил их на прогулки, лепил с ними из снега драконов и принцесс и следил, чтобы ничего плохого не случалось. Артен старался быть очень аккуратным в зимних забавах, оттого почти никогда не отвечал на удары снежками от девочек. Господину Уолесу изначально не нравились все эти затеи, но Аби убедила супруга, что всё будет в порядке, и он не вмешивался. К тому же и Майла, и Сейла были счастливы на этих прогулках, а у него освободилось время на любимую жену. Так игры и забавы Артена и девочек стали частью повседневной жизни.

Как-то раз перед самым новым годом Артен с девочками и Налли гулял по городскому парку. Они смотрели, как прохожие украшали припорошённые снегом деревья разными ленточками, что приносили с собой. Они делали это не по королевскому приказу и не за отдельную плату, а просто от чистого сердца. Это были их собственные ленты, за которые они заплатили собственными деньгами, и теперь они развешивали их на деревья. У каждой группы, приходившей в парк, было своё дерево, которое они дружно украшали. И делали они это в одно и то же время. И это было волшебно!

— И так происходит каждый год? — спросил Артен у Майлы.

— Да, — беззаботно отвечала девочка. — Родители и дети собираются и всей общиной наряжают ленточками деревья. Папа говорит, что они так вспоминают бабушек и дедушек, которых больше нельзя увидеть.

— Ну, а что они делают потом?

— А потом они расходятся по домам и долго готовят свою праздничную еду, чтобы вкусно поесть за день до нового года.

— И это весь праздник?

— У них да, — ответила Майла и продолжила рассматривать развешивающих ленточки людей.

Артен, пребывая в размышлениях, пересадил Сейлу с одного своего колена на другое. Со слов Майлы выходило, что для ликменов наступление нового года — глубоко личный праздник, который отмечается общиной тихо и скромно. Никто не кричит, не проводит общественных гуляний. Для них это был словно траурный день. Господин Уолес рассказывал ему уже о разнице культур ликменов и людей, и, возможно, это было очередным напоминанием об их различиях. Может быть, история вечно отвергаемого народа сформировала такой уклад. Но ведь в других странах в праздник они празднуют вместе со всеми? Или же нет? Артен никогда не изучал массовые гуляния и маскарады на наличие среди участников ликменов. Может, и в родном Шэхирке они уединяются в своих общинах и украшают одно из парковых деревьев ленточками? Иногда человек не способен заметить даже яркую вспышку на небе, если не знает, куда точно смотреть.

— Ну, а у вас есть своё дерево?

— Неа, — немного грустно сказала Майла, — папа говорит, это только для ликменов. Зато нам родители дарят подарки поутру!

Артен улыбнулся и потрепал Майлу по шапке. Да, подарки, по его мнению, тоже были важной частью праздника, но обычно их дарили всяческие духи. Дух светлого будущего у эльфов — Хельга Тулавик. У людей — Святой Илаам, ответственный за силу духа. А у вампиров древнее мохнатое чудище — Дедушка Морроу. Ликмены же верили в то, во что было принято верить в той среде, где они оказались. А теперь им верить в духов, дарующих подарки, стало невыгодно, и больше они уже не делали вида.

По возвращению в лавку девочек сразу забрала к себе наверх госпожа Уолес, а Артен остался с хозяином дома внизу. Господин Уолес был как всегда серьёзен. Он сидел за своим рабочим столом и вёл какие-то подсчёты, иногда посматривая на своего работника.

— Ты делаешь успехи, Артен, — сказал внезапно господин Уолес. — Ты даже стал различать посетителей. И как же?

— Как вы и учили, — спокойно отвечал Артен. — Всё дело в деталях. Важно уметь подмечать незначительные детали во внешности людей. Родинки, глазная радужка, цвет волос — всё то, что обычно и формирует образ человека независимо от вида.

— И всё? Только так? — не отрываясь от бумаг, спросил господин Уолес.

— Иногда обращаюсь к помощи магии и считываю ауру, господин, — немного виновато склонил голову юноша. — Но ведь это не критично? Это же стандартное умение любого кудесника…

— Ты прав, это не страшно, — оборвал его Найв. — Ты перестал впадать в панику, а думаешь головой — это главное, а методы вторичны. К тому же против такой магии я не имею ничего против.

Господин Уолес взял кружку с остывшим чаем, стоявшую на краю стола, и сделал несколько глотков.

— Ты уже послал поздравительное письмо семье?

В течение последних двух месяцев господин Уолес наблюдал за тем, как Артен выходил из лавки с одними конвертами и возвращался с другими. Его не волновало, что и куда пишет его работник, это в сущности было незначительно, но Найв сделал некоторые выводы. Кому как не семье молодой человек может не писать месяцами, а потом в приступе вины начать строчить письма каждые десять дней?

— Разумеется, господин Уолес, — ответил Артен. — Ещё и небольшие подарки отправил посылкой.

— Надеюсь, ничего съестного? Я бы не доверял почте, особенно перед крупным праздником.

— Нет, что вы. Там всякие безделушки: фигурка горгульи для младшего…

— Вот и молодец, — повторно оборвал Артена снова господин Уолес. — С сегодняшнего дня ты можешь быть свободен.

Артен остолбенел. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Он постарался припомнить, не совершал ли он ничего предосудительного за последние несколько недель, и ничего не приходило ему в голову. Он посмотрел себе под ноги, где такой же огорошенной сидела Налли. Даже она за последние недели баламутила город сильнее, чем Артен, и оттого непонимание лишь возрастало. Налли грустно заскулила.

— Следующие три дня лавка работать не будет, — продолжал спокойно господин Уолес. — Так что можешь считать, что у тебя небольшой отпуск.

Найв посмотрел на Артена, что пытался собраться с мыслями.

— А, точно. Я помню, что говорил, что ты можешь пробыть у нас в лавке до весны. Ну, если хочешь, ты также можешь быть полностью рассчитан хоть сегодня и свободен уже окончательно, — произнёс господин Уолес и примолк на минутку. — Если, конечно, не хочешь остаться и поработать ещё немного. Разумеется, условия не изменятся. Мы продолжим тренировки и сохраним нынешний уровень заработной платы. Но если ты не захочешь возвращаться с отпуска, то…

— Нет, что вы? Я хотел бы остаться, — теперь уже Артен перебил господина Уолеса.

Найв не изменился в лице, он оставался таким же серьёзным. Артен привык иметь дело с людьми, что стараются скрывать любые свои эмоции, и потому внутренне решил, что господин Уолес был доволен таким ответом. На самом же деле хозяин лавки был в смятении, как и все последние месяцы. Он всё ещё чувствовал в молодом князе угрозу и был склонен ему не доверять, но против жены идти он не хотел. Аби устраивало всё, что делал Артен, и потому Найв не прогонял паренька. Да и сам за последние два месяца он успел по-особому прикипеть к юноше, хотя и одёргивал себя вечно, чтобы не потерять контроль над ситуацией. Если ты слишком близко подпустишь такого кудесника к себе, ты рискуешь даже не заметить того момента, когда он низведёт весь твой мир дотла.

— Что ж, тогда сегодня вечером жду тебя на очередной тренировке, — всё также равнодушно произнёс господин Уолес.

Артен поклонился хозяину лавки и уже хотел подняться наверх, как вспомнил один вопрос, который хотел уже несколько дней задать.

— Господин Уолес, а я правильно помню, что на собрание общины ликменов допускается любой желающий?

Вечером после тренировки Артен выслушивал то, что удалось узнать Налли. После разговора с господином Уолесом у молодого князя хватало информации о том, что именно его ждёт на собрании общины. Ему надо было в знак почтения принести с собой какое-то угощение и напиток, поклониться старейшине и съесть всё, что ему предложат. Кем бы ты ни был — бродягой или князем, ты обязан соблюдать правила того общества, в котором оказался. И Артен намеревался поступить именно так. Он вёл бы себя очень тихо, но вежливо. Наверняка общине не впервой сталкиваться с людьми, кто просто из интереса забежал на огонёк.

Артен знал место, время и порядок, и всё же дрожал от неуверенности. Вместе с Налли он отправился в булочную и купил один из последних ягодных пирогов, а затем сходил за бутылкой красного вина. Насколько он знал, ликмены были не самой привередливой в еде публикой. Вот племена южных орков часто отказываются от разнообразного мяса, а циклопы зачастую вообще признают только человеченку. С ликменами всё было проще. Согласно легендам их народ был зарождён в битве. Страшная четырёхрукая тварь с бесчисленным войском истребляла город за городом. Войско шло, и ничто не могло его сдержать, пока великий Вуур не послал объединившимся народам дар менять обличья. С ним каждый солдат мог превратить неудобные обстоятельства в благоприятные для себя. Они могли драться и днём, и ночью, и на свету, и во тьме, и в небе, и на земле. И с помощью этого дара врага удалось отбросить. Артен не предполагал, что легенды — это забытая часть общей истории, но он верил, что в них зашита некая правда о народе, её сочинившем. А если так, то народ «рождённый войной» не мог пренебрегать даже корочкой хлеба.

Так, набрав даров, Артен двинулся на Храмовую улицу. Налли всё сделала, как он просил. Вместе со своими псами она обегала город и нашла нужную общину. Они занимали подвал в Погорелом поместье, что до войны принадлежало семье герцога Обсанта. Сорок лет назад недовольные крестьяне подожгли его, но спалить дотла не успели. За последующие годы его регулярно обновляли, но на каменных стенах след от пламени убрать никому так и не удалось, так к дому и привязалось народное название. После войны, когда герцог с семьёй покинули Ернодск, поместье быстро занял предприимчивый капитан Рахесс. Используя собственные связи в новообразованной королевской канцелярии, он быстро записал весь дом на себя и начал сдавать комнаты в аренду. И это приносило ему приличный доход. Настолько приличный, что в новый год он предпочитал сидеть в своей маленькой каморке и отслеживать пьяных постояльцев, надеясь, что они разобьют какое-нибудь окно, и тогда он сможет выдвинуть ещё больший чек. Иногда он даже сам подливал палёного пойла гостям своего дома, в надежде пуще раскочегарить их.

И в этот день настроение бывшего капитана Рахесса как раз располагало к дополнительному заработку. Он лично встречал все общины, предлагал бокал и провожал сторонних гостей. Этот полный мужчина давно смекнул, что сторонние наблюдатели, особенно эльфы с севера, любят поглазеть на чужие обычаи. Для них всё в новинку, а значит, платить они готовы лучше всех. Кто-то рассуждал, что такие запуски гостей на собрание общин уже перебор. Мол, ликмены словно становятся экспонатами шоу из дикарей для богачей, желающих поразвлечься, но капитана это не заботило. Он стоял на своём посту и встречал всех желающих, в том числе и молодого князя.

Господин Рахесс быстро осмотрел Артена с ног до головы и решил, что трясти с него особо нечего. Для порядка он, конечно, предложил юноше бокал, но это было лишь проявление вежливости.

— Вы к кому-то конкретному? — уточнил Рахесс, поглаживая свою сальную бороду.

— Или просто интересуетесь нашими порядками?

— К конкретному… Меня интересует община Ройху, они, кажется, встречаются в подвальном помещении.

Капитан в отставке поморщился. Ройху была свежей общиной, образовавшейся только в прошедшем году, и она не была перспективной. В ней сохранились и укоренились все старые устои из времён гонений ликменов и учинения над ними разбоя. Они были грустны, и далеко не все из них были богаты. По большей части даже они были бедны. А ещё их костяк составляли женщины на любой вкус, вот только общества мужчин они не особо жаждали. Рахесс видел, как некоторые особо уверенные в себе ребята пытались закадрить этих дам, но все их потуги разбивались вдребезги о бесконечную скорбь. То есть, как рассуждал сам Рахесс, женщины обрубали свой главный козырь в борьбе за оплату аренды. И в Артене он увидел очередного парня, решающегося наброситься на неприступную крепость.

— Подумай, сынок, больно ли оно тебе надо? У меня на чердаке есть общины и получше: веселее, статуснее! И девушек там хватает. Решайся! Обещаю, что не прогадаешь!

Артен не уловил намёков бывшего капитана и настоял на своём изначальном решении. Тогда Рахесс угрюмо кивнул, пожал потной ладонью руку Артену и проводил нового наблюдателя к лестнице вниз. Налли пришлось остаться наверху. Капитан придерживался строгой политики: никаких бездомных и никаких животных, — а Налли выглядела как всё и сразу.

Первое, что сделал Артен, когда для него открыли дверь в снимаемую комнату, — прислушался к внутреннему голосу. Он наблюдал и быстро подстраивался. Он не имел права на ошибку. Все вокруг были в чёрном одеянии с алыми лентами на рукавах. Это и был их знак. Тьма и пламя. Даже имя их общины значило «пламенные». Все головы были опущены, а разговоры велись шёпотом. Наверху над их головами было громко, люди кричали и чокались, но тут сохранялась тишина. Артен будто оказался на кладбище среди призраков.

Молодой князь двигался между ними словно в танце. Он обратил внимание, что все в комнате двигаются ритмично. От двери к старой бабушке, сидящей на кресле под шёлковым покрывалом, ей кланялись, а затем плыли к столам, где молодой белокурой девушке вручались угощения. Потом же все распадались на малые группы, что дрейфовали по полу в тихих беседах. Артену оставалось лишь отдаться этому ритму.

Как любой ребёнок княжеского рода, Артен прошёл обучение бальному искусству. Он чувствовал музыку почти так же, как чувствовал пламя. То есть даже если ни один инструмент не играл, он чувствовал, как надо двигаться. Они с Айхой так в двенадцать лет и познакомились. Графиня Миценгейт и князь Нонморт обучались у одного балетмейстера. Он поначалу наступал на ножки своих партнёрш и сам нередко спотыкался, но Айха направила его. Она раскрыла ему глаза на схожесть двух стихий: мелодии и пламени. Обе были неосязаемы и неудержимы. Человек не мог повелевать ими, лишь слегка направлять и уживаться. И чтобы не навредить хотя бы себе, ты обязан научиться чувствовать энергию этих стихий. И он поймал ритм.

Артен двигался плавно, но каждый шаг давался ему всё тяжелей. Он без особых колебаний добрался до старушки с такими тёмными и проникновенными глазами, что казалось, будто она видела тебя насквозь. Шаги же к белокурой очаровательной девушке стали тяжелее. В его памяти всё сильнее полыхал образ Айхи, но он не давал властвовать ему над собой. По крайней мере до тех пор, пока юная особа, принимая его дары, не заглянула своими понурыми глазами в его очи. Тогда на секунду в нём что-то надорвалось. Он увидел в её взгляде тот потухший уголёк, что жил в нём самом в течение нескольких дней, и это было самое невыносимое для него время. Он отплыл от девушки в угол комнаты, чтобы перевести дыхание, но как только он коснулся стены, белое платье, горящее на ступенях театра, снова взлетело в его сознании.

Артен бы так и сполз по холодной белой стене, если бы к нему как лебедь не подплыла одна пожилая особа. Ей было на вид лет пятьдесят человеческих, и она была в трауре, как и все собравшиеся вокруг.

— Вам помочь? — спросила седая особа, беря Артена под руку. — Вам, кажется, не очень хорошо.

— Да, благодарю… — тихо произнёс Артен, борясь с головокружением.

При других обстоятельствах он бы отказался от помощи. Мол, он князь, и это он должен оказывать помощь дамам, но сейчас он был не в своей тарелке. В Шэхирке даже после смерти Айхи, оказываясь на торжественных приёмах, он сохранял все повадки, свойственные молодым выходцам из знатных семей. Он был хлёсток в словах, игрив, но не переходил черту. Князю было не положено терять самоконтроль, головокружение и обмороки — это дело для юных барышень. Он же должен был стоять непоколебимо хоть в дождь и град, хоть в болезни. А тут его повело.

Седая дама, госпожа Архапэс, помогла Артену добраться до стены с небольшой форточкой наверху, открывающей вид на ноги прохожих, шагающих по мостовой. Да, это, конечно, не балкон с красивым видом, но лучшего свежего воздуха в бывшем погребе было не найти.

— Вы тоже лишились кого-то в пожаре, юноша? — спросила госпожа Архапэс, когда Артен отошёл от форточки. — Можете не отвечать, всё ясно по Вашим глазам. Да, и зачем бы человеку в столь светлый праздник приходить в нашу общину, как не в поисках утешения.

Артен смотрел на даму и не мог поверить. Его читали, как открытую книгу, а он и не знал, что ответить.

— Моя возлюбленная, — пытаясь совладать с голосом, произнёс Артен, — она погибла в огне девять месяцев назад…

Госпожа Архапэс аккуратно кивнула, достала из фартука алую ленточку и обвязала ею правую руку Артена.

— Вот так, теперь Вы один из нас. На сегодня, естественно, — сказала госпожа Архапэс. — Мы все здесь так или иначе пострадали от пламени. Видите ту юную особу, что занимается угощениями? Это юная Хелла. Её отец погиб в пожарах Шэхирка. Он обеспечивал семью доходом, его работа кормила четырёх детей, супругу и пожилых родителей. Теперь они все сами по себе. А вон там госпожа Лайла. Раньше у неё был трактир, которым заправлял её муж, но сейчас она одна без дома и поддержки. Ещё пару месяцев назад она была далеко не так седа…

Артен слушал внимательно госпожу Архапэс, и в нём боролось два сильнейших чувства… Когда она говорила и показывала детей, что лишились отцов и вынуждены были всю зиму работать на улице, чтобы прокормиться, ему становилось их безумно жаль. Он чувствовал свою вину за это и знал, что никто из них не заслуживал такой участи. А потом в нём пробуждалась ярость, кричащая, что среди отцов, погибших от руки Поджигателя, святых не было! Все, кто собрались в этой комнате, были детьми, родителями и супругами преступников и убийц, и, по любому, не все, но часть должна была знать, чем занимались умершие. И покойники здесь не заслуживали почтения. Так, борясь с двумя ярчайшими чувствами, Артен постигал особенности общины.

— А кого потеряли Вы, госпожа Архапэс? — вдруг спросил Артен.

Седая дама замолчала и с лёгкой улыбкой посмотрела в глаза Артена.

— Супруга, — ответила госпожа Архапэс. — Он стал последней жертвой уличного поджигателя в Шэхирке.

— Каким он был?

— О, юноша, Эргид был достойным ликменом. Он был смелым и хранил верность традициям. А ещё он был добр к детям, даже слишком, учитывая то, чем он занимался. Не стройте озадаченный вид, я уже и так знаю, о чём Вы думаете. Может ли наёмник, ликмен, убивающий за деньги, считаться добрым? Может. Я не говорю Вам, что он святой. Святые не умирают в пламени. Он совершил много дурного, но я любила его. И наши дети его любили. Он был добр с нами и всегда помогал. Даже в Шэхирке он оставался лишь для того, чтобы лучше обеспечивать семью. И да, его дело было чудовищно, и погубило его собственная самоуверенность, но если бы он погиб от клинка или дубины, то это было бы в порядке вещей. Мы бы горевали, но я была бы к этому готова. А он погиб в огне! Что может быть ужаснее, чем сгорать заживо, чувствуя, как жар убивает тебя? Я никому не пожелала бы такой смерти. Думаю, как и Вы. Все, кто видели сгоревшие тела, знают, что страшнее кары природа не придумала.

Артен уставился в потолок. Перед его глазами всплывали десятки сгоревших фигур. Он видел и Эргида, лежащего и спалённого в переулке, и Сеина с почерневшим от пламени лицом, и горящую Айху. Он чувствовал, что в словах госпожи Архапэс была ошибка, но он не мог её поймать. Он посмотрел на притихших у стены детей, что были уставшие и замученные. Всё было неправильно, дети не должны были страдать. Он не думал об их судьбе, когда назначал себя карой. Но скольких оставили сиротами те, кого поминали сегодня? А скольких могли ещё оставить? Артен не видел верного ответа.

— Вы не правы… Не все, кто погибают в огне, — грешники. Среди них бывают и святые, — сказал Артен.

— О, ну, конечно… Младенцы, погибшие в природных пожарах; юродивые, павшие при нападении драконов…

— Не только.

Госпожа Архапэс улыбнулась.

— Ох, эта юношеская спесь, вы всегда делите мир на чёрное и белое. Может, Вы чего-то не знали о ней? Вы не задумывались, что она могла скрывать от Вас свою настоящую жизнь? Волшебное пламя не убивает случайных людей. Подумайте об этом. А пока отдыхайте и вспоминайте лучшие моменты со своей любимой.

С этими словами госпожа Архапэс отпустила Артена и поплыла сквозь потоки переговаривающихся людей, оставив юного князя наедине со своими мыслями.

Ликмены никогда не принимали в свои общины представителей иных видов, но они никогда их и не прогоняли. Они позволяли почувствовать тебя частью этого общества, но не давали позабыть, что ты всегда будешь чужим. Вот и сейчас, когда Артен вслушивался в разговоры об усопших и двигался среди людей, он подмечал, как менялось их настроение в зависимости от близости к нему. Чем ближе он стоял к скорбящим, тем улыбчивее они были. Детей у дальней стены взрослые даже одёргивали, когда они начинали излишне радоваться. Все должны были с теплом вспоминать ушедших, но тонкая грань разделяла тепло и чрезмерную радость, и если тебе не прививали это чувство с рождения, ты никогда не сможешь соблюсти баланс. И Артен даже не стал пытаться.

Молодой князь прислушался к словам госпожи Архапэс и, аккуратно пристроившись в уголке, стал вспоминать все сладкие мгновения, проведённые с Айхой. Он вспомнил их знакомство на танцах. Вспомнил, как вместе они посещали факультативы зельеварения. Вспомнил, как в первый раз пригласил её на балу. Он старался казаться уверенным в себе, но она всегда видела его настоящего, без надуманных масок. Он вспомнил их первый поцелуй на чердаке школы… И вспомнил, как они ругались однажды из-за её дальнего родственника. Тэт Миценгей — классический отличник и напыщенный индюк из северных земель. Он Артену сразу не понравился, и надо же было поругаться из-за такого остолопа. Тогда ещё шестнадцатилетнему князю показалось, что молодой граф Миценгейт издевается и презирает свою родню из линии Айхи, и он вступился за неё, и яростно отстаивал её честь и честь Южных земель. Как позже заявила ему Айха, делал он это всё напрасно. Он вёл себя как баран и лишь грубил человеку, что был на десять лет старше, оставляя не лучшее впечатление. Айха и слушать объяснения Артена не хотела. Она была очень расстроена его поведением в тот день и больше недели отказывалась разговаривать, пока Артен не признает, что вёл себя неправильно. Одно утешало Артена: что этот индюк из Магграда не получил тех бумаг, за которыми приехал. И юный князь видел в этом собственную победу. И всё же осадок от той ссоры на душе остался. Артен попытался переключиться и вспомнить их совместную с Айхой прогулку по гаргонскому саду, но вместо этого лезли воспоминания лишь о ссорах из-за его безалаберного отношения к учёбе.

Вдруг Артен сделал глубокий вдох.

«Всё это мелочи, — сказал себе Артен. — Айха была прекрасной. Люди ссорятся, но это не грех. Она была невиновна. У неё не было никакой второй жизни, я точно знаю. Всё это лишь подсаженные мысли».

Он выдохнул.

«Волшебный огонь не убивает невиновных… Что за вздор! История знала множество примеров, когда элементали и магоферы вредили обычным людям. Невиновные гибнут, и кто-то должен нести за это ответственность!»

Вскоре над тихо гудящей комнатой раздался звон хрустального колокольчика. Это был сигнал старейшины, значит, скоро пробьют часы, и наступит новый год. Комнату залило оранжевым светом. То и дело ликмены обращались в привычные им обличья. Через какую-то минуту помещение было уже не узнать. Здесь были люди, орки, эльфы, гномы, даже парочка минотавров — сколько семей, столько и разных судеб. Все они становились кругом в центре комнаты и зажигали белые свечи. Артен даже сам не понял, как оказался в этой толпе со свечой и лепестком в руках. Лепесток был символом того, что связывало живых и умерших, и его надо было поджечь, чтобы отпустить души на упокоение. Конечно, это всё были лишь религиозные поверья, но молодой князь Нонморт не сопротивлялся. Он вместе со всеми дождался второго звонка старейшины и поднёс лепесток к огню, а позже выронил, позволив ему пылать в свободном падении, и больше он о нём не задумывался. Зато госпожа Архапэс видела, как тот опустился на землю и потух, не догорев и до середины. Сказала ли она об этом хоть кому-то? Нет, лишь огорчённо покачала головой.