Читайте людей, прежде чем им доверять. Что выдает реакции собеседника

Когда Рим, наконец, уничтожил Карфаген и стал господствующей державой в Средиземноморье, он вновь обнаружил, что угроза со стороны галльских племен на севере по-прежнему существует. Тогда Цезарь отправился в поход на Галлию и продвинул границы Рима до Рейна. Впоследствии Август установил Дунай в качестве ещё одной «безопасной границы» империи. Рейн и Дунай — эти две главные артерии Европы — вместе составляли самую центральную «линию обороны» Римской империи. Однако даже такая, казалось бы, идеальная линия обороны не могла обеспечить вечного спокойствия. Ведь за пределами этой линии обороны продолжались набеги бесчисленных «варваров», таких как германцы и даки. Чтобы устранить эти угрозы, римские легионы были вынуждены часто пересекать границы и наносить «превентивные» удары, в результате чего они погрузились в бесконечную изнурительную войну на пограничных территориях, напоминавшую игру в «крота».

Подобная история неоднократно повторялась и на древней земле Китая на Востоке. Для земледельческой цивилизации, ядро которой составляли равнины среднего и нижнего течения рек Хуанхэ и Цзянцзы, самым большим кошмаром, продолжавшимся на протяжении нескольких тысячелетий, всегда оставалось Монгольское нагорье на севере. Это была родина кочевых народов, чьи мощные кавалерийские отряды, подобно периодическим наводнениям, как только климатические изменения приводили к нехватке воды и пастбищ, устремлялись на юг, нанося сокрушительный удар по уязвимой сельскохозяйственной экономике.

Поэтому создание эффективной «безопасной границы» стало высшей государственной стратегией всех династий Центральной Китая на протяжении веков. Начиная с того момента, когда первый император Цинь соединил Великие стены государств Янь, Чжао и Цинь, «Великая китайская стена» стала самым наглядным физическим воплощением этой границы. Однако эта стена никогда не была изолированной. Для обеспечения эффективности Великой китайской стены необходимо было контролировать две ключевые территории за её пределами: одна из них — равнина Хэтао, где в изобилии растут трава и вода и которая служила кочевым народам оптимальным местом сбора и плацдармом для продвижения на юг; другая — коридор Хэси, единственный сухопутный путь из Центральной Китая в Западные регионы. Контроль над ним позволял не только обеспечить беспрепятственное движение по Шелковому пути, но и перерезать связи между силами на севере и западе. Таким образом, мы видим, что от «решающей битвы на севере пустыни» при императоре Ву ди династии Хань до «Аньсиского протектората» эпохи Тан и подавления Жуньгара в эпоху Цин — стремление династий Центрального Китая к экспансии всегда было продиктовано глубоким «чувством незащищенности», вызванным обширными степями на севере.

Если экспансия Рима и Китая была направлена на поиск «идеальной стены», то экспансия России — на компенсацию географической судьбы, связанной с «отсутствием стены». Обширные равнины Восточной Европы, ровные как лошадь, не предлагают никаких естественных укреплений, что с эпохи Московского княжества сделало Россию народом, крайне лишенным «чувства безопасности» в геополитическом плане. Она подобна черепахе без твёрдой панциря, и единственный способ выживания для неё — постоянно наращивать всё более толстый «жировой слой» в качестве амортизатора. Так мы становимся свидетелями поразительной эпопеи экспансии: на восток, через Уральские горы, вплоть до Тихого океана, превращая обширную холодную Сибирь в свою стратегическую глубину; на запад — в непрекращающихся борьбах с поляками, шведами и германцами, пытаясь продвинуть границы как можно глубже в сердце Европы; на юг — в многовековой ожесточённой борьбе с Османской империей, лишь для того, чтобы завоевать «выход к морю» через Чёрное море и избавиться от запертости в глубине суши. Такое почти маниакальное стремление к «стратегической буферной зоне» в конечном итоге сформировало Россию — самую территориально обширную страну в мире.

Таким образом, мы видим, что будь то стремление к получению самых необходимых продуктов питания и ресурсов или создание «буферной зоны», кажущейся абсолютно безопасной, геополитические импульсы всегда остаются главной движущей силой, побуждающей этого гиганта под названием «государство» делать шаги вовне. Оно проистекает из глубоко заложенного в человеческой природе стремления к выживанию и страха перед неизвестным; оно вычерчивает на карте то чёткие, то размытые границы; с помощью гор, рек, океанов и пустынь оно записывает историю многотысячелетних союзов, противостояний и завоеваний между государствами. Эта сила настолько древняя и могущественная, что даже сегодня, в эпоху стремительного развития технологий, когда мы говорим об энергетической безопасности, продовольственной безопасности и безопасности цепочек поставок, мы по-прежнему отчётливо слышим её тяжёлое и мощное эхо из глубин истории.

(2) Торговые пути и контроль над ресурсами

Если стремление к «пространству для выживания и безопасным границам» является защитным инстинктом, запечатленным в генах земледельческой цивилизации и направленным на укрепление внутренних позиций, то когда взгляд истории обращается к бескрайним морям, сущность геополитического импульса претерпевает коренную трансформацию. Речь уже идет не о статичном владении землей, а о контроле над динамическим «потоком». Эта совершенно новая, более агрессивная и глобальная «экспансионистская сила» больше не будет довольствоваться возведением Великой китайской стены на суше, а будет стремиться на бескрайних просторах океана с помощью канонерских лодок и капитала обозначить невидимые, но определяющие жизнь и смерть империи «торговые пути» и прочно зажать в тисках ключевые мировые «ресурсы». Самым великолепным началом этой великой игры, начавшейся на море, стала грандиозная эпопея, которую потомки назвали «эпохой великих географических открытий».

Чтобы понять истоки этой экспансионистской силы, мы должны сначала обратить взор на Европу середины XV века. В то время Европа переживала период крайней тревоги. Возвышение Османской империи, словно огромный железный замок, перекрывающий путь между Востоком и Западом, полностью монополизировало традиционный сухопутный Шелковый путь и торговые маршруты Средиземного и Красного морей. Цены на восточные пряности, шелк и фарфор — роскошные товары, от которых европейская аристократия была без ума, — после многократной перепродажи венецианскими и генуэзскими купцами достигали уровня, сопоставимого со стоимостью золота. Перец — эта приправа, которая сегодня кажется ничем не примечательной, — в то время был твёрдой валютой, служившей мерилом богатства, и его даже можно было использовать для оплаты аренды и приданого. Крайняя жажда восточных богатств в сочетании с реальной проблемой полного «зажатия» торговых путей создали мощную потенциальную энергию — коллективное стремление прорвать эту клетку и найти совершенно новый выход.

Это стремление впервые нашло выход в той бедной и узкой стране на Пиренейском полуострове — Португалии. Португалия, страна, зажатая могущественным соседом — Испанией — на окраине континента, практически не имела возможностей для экспансии вглубь суши. Её единственным выходом был только тот загадочный и непредсказуемый Атлантический океан. Именно под давлением такого географического рока один дальновидный принц — «мореплаватель» Генрих[60] — положил начало первому в истории человечества систематическому освоению океанов, продиктованному волей государства.

Стратегия принца Генриха была проникнута мудростью и терпением, присущими «антихрупкости». Он не возлагал надежд на разовые, основанные на удаче плавания, а действовал по принципу, напоминающему легенду о «глупом старике, переносившем горы»: поколение за поколением мореплавателей, каравелла за каравеллой, шаг за шагом продвигались на юг вдоль западного побережья Африки. Каждая экспедиция приносила ценные знания о береговой линии, направлениях ветров и океанских течениях, которые наносились на строго засекреченные морские карты и становились важнейшей государственной тайной Португалии. Их флот создавал вдоль африканского побережья прочные торговые посты и крепости, обменивая дешёвые промышленные товары на золото, слоновую кость и рабов. Такая модель, при которой «война финансировалась за счёт войны», а «мореплавание — за счёт торговли», обеспечивала постоянную финансовую поддержку для более масштабных морских экспедиций. Наконец, в 1488 году Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды — южную оконечность Африки; десять лет спустя флот под командованием Васко да Гамы, груженный мечами и пушками, словно призрак появился на поверхности Индийского океана и в конце концов достиг индийского города Каликат.

Это плавание да Гамы стало поворотным моментом в мировой истории. Оно не только означало, что португальцы наконец-то проложили морскую артерию, позволяющую обойти Османскую империю и напрямую добраться до восточных стран, производящих пряности, но, что ещё важнее, оно положило начало совершенно новой модели экспансии — модели «вооружённых морских купцов». Португальцы быстро обнаружили, что в Индийском океане, где уже существовала развитая торговая сеть, они были не желанными гостями, а незваными вторженцами. Столкнувшись с совместным бойкотом со стороны арабских и индийских купцов, они без колебаний применили оружие, в котором европейцы обладали техническим преимуществом «удара по более низкому измерению» — артиллерию.

Они систематически нападали на арабские торговые суда и уничтожали их, силой захватывая контроль над «горлами» ключевых морских путей, таких как Ормузский и Малаккский проливы. Их целью не было завоевание обширных внутренних территорий — ведь с учетом тогдашнего населения и государственной мощи Португалии это было невозможно, — их целью было господство над морем. Захватив один за другим ключевые узлы, они успешно превратили себя в «пункт сбора пошлин» на торговых путях Индийского океана: вся торговля пряностями должна была осуществляться под их контролем и с уплатой им комиссионных. Это была модель «контроля над коридорами» с минимальными вложениями и высокой эффективностью, которая стала движущей силой первой парадигмальной революции в сфере экспансии государств в рамках геополитической игры.

В отличие от Португалии, сосредоточившейся на «коридорах», её соседка Испания, по стечению обстоятельств, прибегла к другой, более простой и грубой модели экспансии — прямому грабежу «ресурсов». Когда флот Колумба случайно наткнулся на американский континент, он не обнаружил пряностей, ведущих на Восток, но нашел богатство, более непосредственное, чем пряности, — золото и серебро. Так появились «завоеватели» во главе с Эрнаном Кортесом и Франсиско Писаро, эти жадные, отважные и крайне жестокие авантюристы, возглавив небольшие отряды из нескольких сотен человек, воспользовались принесенными европейцами вирусами, смертельно опасными для индейцев, а также преимуществом в технологическом развитии — лошадьми, огнестрельным оружием и стальным оружием — и разрушили две древние и богатые американские империи: ацтеков и инков.

Впоследствии экспансионистские устремления Испании проявились в виде безумного выкачивания запасов драгоценных металлов Нового Света. На серебряных рудниках в Потоси и других местах бесчисленные индейские рабочие в крайне тяжелых условиях днём и ночью добывали серебро для испанской королевской семьи. «Флотилии сокровищ», груженные золотом и серебром, ежегодно пересекали Атлантический океан, непрерывно доставляя огромные богатства на родину, в Испанию. Эти богатства не только вызвали в Европе бурную «ценовую революцию»[61], но, что ещё важнее, стали «военным фондом», позволившим испанскому королю установить господство в Европе, сформировать мощную армию и вести многолетние войны с Францией, Англией и протестантскими силами. В данном случае контроль над «ресурсами» самым непосредственным образом преобразовывался в военную и политическую мощь государства на традиционной геополитической арене.

Однако как «контроль над морскими путями» Португалии, так и «разграбление ресурсов» Испании были относительно примитивными моделями и в значительной степени зависели от прямого финансового вливания из государственного бюджета. С наступлением XVII века на историческую арену вышел более могущественный и современный монстр экспансии — «корпоративный левиафан», олицетворением которого стала Голландская Ост-Индская компания (VOC)[62].

Голландия, этот «морской извозчик», зародившийся в ходе войны за независимость от Испании, довела коммерческую и финансовую мудрость до совершенства. Голландская Ост-Индская компания была первым в истории человечества «гигантским предприятием» в полном смысле этого слова, но при этом она была гораздо больше, чем просто предприятие. Голландский парламент наделил её полномочиями вести торговлю, основывать колонии, формировать армию и даже объявлять войну и заключать договоры на обширной территории к востоку от Мыса Доброй Надежды. Она располагала собственным огромным флотом, десятками тысяч наемников, а также отлаженной организационной структурой, простирающейся от Амстердама до Бадавии (современная Джакарта). Это было «государство» под маской компании, самое острое оружие экспансионистских устремлений Нидерландов.

Модель экспансии Голландской Ост-Индской компании представляла собой всестороннее совершенствование португальской модели. Она больше не довольствовалась лишь контролем над несколькими «посты сборов» на морских путях, а стремилась проникнуть на самую вершину производственной цепочки, чтобы напрямую контролировать само производство «ресурсов». Чтобы монополизировать производство таких специй, как мускатный орех и гвоздика, приносивших в то время поразительные прибыли, она не пощадила даже Банда-архипелага в Индонезии, где устроила жестокий геноцид, практически полностью истребив коренное население, а затем создала собственные плантации. С помощью абсолютного насилия она создала абсолютную монополию, тем самым получив право диктовать цены. Ещё более ужасающим было то, что её экспансия больше не зависела от государственных налогов, а осуществлялась за счёт привлечения средств всего общества через амстердамскую фондовую биржу, которая в то время была самой передовой в мире. Любой обычный голландский гражданин мог, купив акции VOC, получить долю прибыли от её глобальной экспансии. Это была совершенно новая модель «колонизации всего народа», основанная на финансовом рычаге, и масштабы капитала, которые она могла мобилизовать, были несравнимо больше, чем казна любого короля.

От португальских канонерских кораблей до испанских кораблей с сокровищами и далее до голландских акций мы ясно видим, что «геополитический импульс» претерпел глубокую эволюцию в аспекте «контроля над торговыми путями и ресурсами». Цель экспансии сместилась с материальных земель на нематериальные «потоки» богатства; субъект экспансии превратился из королевской армии в «компании», уполномоченные государством; движущая сила экспансии превратилась из единичных финансовых ассигнований в «финансовый капитал», в котором участвует всё общество.

И за всей этой эволюцией стоит один конечный закон, холодный, как закон физики, — борьба за «господство на море». Тот, кто контролирует морские пути, соединяющие континенты мира, контролирует и направление глобальных потоков богатства; тот, кто обладает самым мощным флотом, способным защищать собственные торговые суда и в любой момент перерезать «линию жизни» соперника, становится окончательным господством на этой планете. Когда морская мощь Португалии была вытеснена Нидерландами, когда «золотой век» Нидерландов подошёл к концу в борьбе за морское господство с Великобританией, когда «Королевский флот» Британской империи окончательно стал «стражем порядка» на мировых океанах, началась история современного мира, в которой «морская власть» стала центральной нитью. Сущность геополитических импульсов также была навсегда изменена.

(3) Идеология и экспорт порядка

Когда эта древняя сила — геополитический импульс — прошла через этапы первобытного стремления к «пространству для выживания» и коммерческой жадности по «торговым путям», она не остановилась на достигнутом. В современном мире, особенно когда мощь какой-либо страны достигает вершины своего глобального присутствия, этот импульс эволюционирует до своей высшей, наиболее абстрактной и наиболее влиятельной формы — стремления к экспорту «порядка».

Речь идет уже не просто об экспорте солдат или товаров, а об экспорте инструкции о том, «как должен быть устроен мир», системы стандартов, определяющих, «что такое прогресс, а что отсталость», а также «образа жизни», который другие страны будут стремиться подражать и даже искренне принимать. Целью такой экспансии больше не является завоевание городов и территорий, а «завоевание умов» — создание в глобальном масштабе эгоцентричной, невидимой сети правил и ценностей. Эта окончательная гонка за «экспорт порядка» во второй половине XX века была доведена до крайности двумя сверхдержавами — США и СССР.

Чтобы понять суть этой гонки, мы должны временно отбросить те ярлыки, которые постоянно укрепляются, и рассмотреть её исключительно с точки зрения «конкуренции систем». На руинах Второй мировой войны США и СССР представляли две совершенно разные «операционные системы» организации общественного производства и распределения ресурсов. Обе страны были глубоко убеждены, что их «система» является более эффективным и превосходным решением, представляющим собой окончательный ответ и определяющим направление будущего развития человечества. Поэтому распространение этой «системы» по всему миру было не просто стратегическим выбором, а скорее инстинктивным стремлением доказать правильность собственной модели организации.

Суть «экспорта порядка» со стороны США заключается в «рыночной» модели, которая на первый взгляд кажется мягкой, но обладает чрезвычайной проникающей силой. Её основа заключается не в высокомерных декларациях, а в ряде чрезвычайно конкретных «продуктов» и «стандартов», которые можно копировать и внедрять.

Во-первых, это экспорт правовых норм и логики ведения бизнеса. После Второй мировой войны США, опираясь на свою непревзойденную экономическую мощь, сыграли ведущую роль в создании Бреттон-Вудской системы, Генерального соглашения по тарифам и торговле и ряда других механизмов глобального экономического управления. Основополагающие принципы этих механизмов почти полностью являются продолжением идеологии внутреннего коммерческого права США. Например, защита прав частной собственности, акцент на духе договора, поощрение свободного движения капитала, а также арбитражные механизмы разрешения коммерческих споров. Для тех стран, которые стремились восстановить экономику из руин войны и жаждали интегрироваться в глобальную торговую систему, добровольное принятие или подражание этой системе коммерческого права США стало кратчайшим путем к вхождению в «мейнстрим». Когда элита страны — её юристы, бухгалтеры и профессора бизнес-школ — начинает использовать один и тот же юридический язык и одни и те же коммерческие парадигмы, незаметно формируется невидимая сеть правового и коммерческого порядка, центром которой являются США. Она прочнее любого военного союза, поскольку напрямую формирует «базовую инфраструктуру» функционирования экономики других стран.

Во-вторых, это экспорт технических стандартов. От правил управления воздушным движением до глобальных стандартных размеров контейнеров; от интернет-протокола TCP/IP до архитектуры Wintel[63] для персональных компьютеров — в множестве ключевых областей США успешно продвинули свои технические стандарты в качестве глобальных. Как только какая-либо страна принимает тот или иной технический стандарт, это означает, что в будущем она будет глубоко «привязана» к этой системе стандартов в таких сферах, как закупка оборудования, модернизация систем и подготовка кадров. Такой «эффект привязки» создает для американских компаний огромное и устойчивое конкурентное преимущество в глобальном масштабе. Другие страны обнаруживают, что «издержки перехода» при выходе из этой системы настолько высоки, что «идти рука об руку с гигантом» становится наиболее рациональным выбором. Это более скрытая, но не менее мощная форма экспорта мирового порядка.

Наконец, самым всепроникающим является экспорт образа жизни и культурных продуктов. Голливудские фильмы, красный логотип Coca-Cola, золотые арки McDonald’s, звезды баскетбола НБА — все эти культурные символы, казалось бы, не имеющие отношения к грандиозной нарративной картине, тем не менее продвигают по всему миру модель «американского образа жизни», в основе которой лежат «потребительство», «личные усилия» и «свобода выбора», причем делают это в более доступной и близкой к повседневной жизни форме. Для молодежи многих стран такой образ жизни олицетворяет современность, благосостояние и надежду. Подражая манере одеваться кинозвезд и покупая товары американских брендов, они незаметно для себя принимают лежащие в их основе ценностные ориентиры. Когда лучшие таланты страны считают поступление в такие престижные американские университеты, как Гарвард и Йель, высшей целью в жизни, эта страна в идеологическом плане фактически уже попадает в «культурное поле притяжения» другой страны.

По сравнению с «незаметным» мягким экспортом США модель «экспорта порядка» Советского Союза отличалась более жесткими и структурными чертами. Она также была направлена на создание эгоцентричного лагеря, но в качестве средства больше делала упор на нисходящую, системную «трансплантацию».

Во-первых, это прямое копирование организационной модели. В отношении стран, входящих в свой лагерь, Советский Союз активно экспортировал свою основную модель общественной организации — то есть модель, в которой лидирующую роль играла высокоцентрализованная политическая партия, а также создавал соответствующую ей систему организаций, пронизывающую все сферы общества. Одновременно он направлял большое количество консультантов и экспертов, которые шаг за шагом помогали этим странам создавать органы, аналогичные советскому «Госплану», и делали модель плановой экономики, высоко, «основой» функционирования их экономики. В определенный исторический период, особенно при оказании помощи отсталой аграрной стране в быстром достижении начальной стадии индустриализации, эта модель продемонстрировала поразительную эффективность принципа «объединять силы для решения крупных задач». Для тех новых государств, которые стремились как можно скорее избавиться от бедности и создать независимую промышленную систему, эта модель, казавшаяся «кратчайшим путем», обладала значительной привлекательностью.

Во-вторых, это экспорт системы подготовки кадров. Чтобы обеспечить эффективное функционирование этой сложной социальной системы в других странах, СССР вкладывал огромные ресурсы в подготовку «агентов», разделяющих его организационную модель. Такие учреждения, как Московский Университет коммунизма трудящихся Востока и Университет дружбы народов имени Лумумбы, когда-то были «революционными святынями» для молодой элиты из многих стран Азии, Африки и Латинской Америки. Эти иностранные студенты проходили здесь систематическое теоретическое обучение и практическую подготовку, а после возвращения на родину зачастую становились опорой в различных сферах жизни своих стран — партийной, государственной, военной и экономической. Их с Советским Союзом связывала не только общая система знаний и дискурса, но и глубокая эмоциональная привязанность. Благодаря таким «сеятелям» Советскому Союзу удалось создать во многих странах просоветскую сеть элиты, способную оказывать долгосрочное влияние.

В-третьих, это техническая помощь и комплексный экспорт промышленных систем. В разгар холодной войны Советский Союз оказал своим ключевым союзникам в своем лагере помощь в создании промышленных систем, масштабы которой не имели прецедентов в истории человечества. Например, в период реализации «Первого пятилетнего плана» в Китае 156 ключевых проектов, построенных при помощи Советского Союза, практически в одночасье заложили основу для целой системы современной промышленности в этой развивающейся аграрной державе. От металлургических и автомобильных заводов до авиастроительных предприятий — такая помощь в формате «под ключ» обеспечивала не только поставку оборудования и технологий, но и передачу всего комплекса сопутствующих элементов: системы управления производством, технических стандартов и инженерной культуры. Инженер, выросший в Аньшаньской металлургической компании, и инженер, работающий на Уральском металлургическом комбинате в Магнитогорске, демонстрируют поразительное сходство в подходе к производственным процессам и решению технических задач. Это яркое свидетельство успешного экспорта целой системы промышленного «порядка».

Таким образом, мы видим, что во второй половине XX века геополитическая игра уже далеко вышла за рамки традиционной борьбы за территории. Два гиганта — США и СССР — словно два огромных источника притяжения, пытались перестроить этот мир с помощью своих уникальных «порядков». Один из них, опираясь на силы рынка, соблазн потребления и очарование культуры, сплел «гибкую сеть», охватывающую весь мир; другой же, опираясь на организационную дисциплину, эффективность планирования и промышленную поддержку, построил высокоинтегрированный «жесткий лагерь».