Человек на все времена. Роман о пионерах и рождении американской демократии

В тени дуба возле угла таверны сидел длинный, худой, сутуловатый молодой человек, а вокруг него играло несколько детей. Он читал книгу, прислонившись к стволу. Когда повозка приблизилась, он поднялся и теперь смотрел на приезжих, держа книгу под мышкой. В дневнике Самсон пишет, что тот был похож на «необихоженного жеребёнка-годовика ростом в шестнадцать ладоней. Поднимался он медленно и всё рос и рос, пока его чёрная взъерошенная копна не очутилась в шести футах четырёх дюймах над землёй. Тогда он надел старую соломенную шляпу без ленты. Такой он был узкий, что напомнил мне удочку Филемона Бейкера. По части невзрачности я бы его против кого угодно выставил. Кожа желтоватая, дублёная. Видно было, что ещё не окреп, немногим за двадцать, а лицо уже исписано заботами и непогодой, как у взрослого мужика. Никогда не видел человека с такими длинными промежутками между суставами. Не пойму, как он узнаёт, что ноги замёрзли».

На нём была полосатая хлопчатобумажная рубаха без воротника; ни сюртука, ни куртки. Единственная подтяжка держала грубые полушерстяные штаны. Узкие штанины доходили только до полосы синих вязаных носков над тяжёлыми башмаками из воловьей кожи. Самсон пишет, что молодой человек «чихнул что было силы и вытер свой большой нос красным платком», продолжая молча разглядывать их. А доктор Джон Аллен — добродушный человек средних лет с короткой белой бородкой под подбородком, сидевший на пороге с газетой, — весело поздоровался с путниками.

Жгучее солнце одного из последних августовских дней заливало пыльную, почти безлюдную улицу. В дверях и окнах маленьких домов появились лица. Два оборванных мальчугана и рыжий пёс подбежали к повозке. Пёс и Самбо окинули друг друга взглядом, вздыбили шерсть и, выпрямив лапы, принялись скрести землю и поскуливать, а через мгновение уже играли вместе. Человек в синей рабочей одежде, сидевший напротив на веранде лавки и прислонившийся к стене, перестал строгать деревяшку и сложил нож.

— Откуда будете? — спросил доктор.

— Из Вермонта, — ответил Самсон.

— И весь путь на этой повозке?

— Да, сэр.

— Видно, вы из хорошего теста, — сказал доктор. — А куда направляетесь?

— Точно ещё не знаю. Думаем где-нибудь землю занять.

— Лучше здешнего края не найдёте. Это американская земля обетованная. Такие люди нам нужны. Выпрягайте лошадей, пообедайте, а когда отдохнёте, обо всём поговорим. Я здешний врач, езжу по всей округе. Думаю, знаю её неплохо.

Из дверей вышла женщина в опрятном ситцевом платье — крепкая, довольно миловидная, со светлыми волосами и тёмными глазами.

— Миссис Ратледж, это путешественники с Востока, — сказал доктор. — Накормите их обедом. Если они не смогут заплатить, заплачу я. Они проделали весь путь из Вермонта.

— Господи боже! Проходите скорее, отдыхайте. Эйб, покажи господину, куда лошадей поставить, и помоги ему.

Эйб протянул Самсону длинную руку и, пожимая его ладонь, сказал:

— Здорово.

«Когда его большая рука обхватила мою, — пишет Самсон, — я будто древесину его пощупал. И подумал: такого на борьбе свалить будет нелегко».

— Как вас зовут? Долго ли ехали? Господи, да вы, верно, совсем измучились? — расспрашивала гостеприимная миссис Ратледж, провожая Сару с детьми в дом. — Ступайте к ребятишкам, пусть мать отдохнёт, пока я обед готовлю, — сказала она Джо и Бетси. А снимая с Сары шаль и шляпку, прибавила: — Вы прилягте, отдохните, пока я тут возле огня хлопочу.

— Прямо из самого Вермонта приехали? — спросил Эйб, помогая Самсону выпрягать лошадей.

— Да, сэр.

— Вот те на! — воскликнул худой великан. — Небось самому хочется упряжь скинуть да в траве поваляться.

Глава III

В которой читатель знакомится с лавкой Оффута и его приказчиком Эйбом, с учёным Джеком Келсо, его хижиной и дочерью Бим и впервые видит настоящего Линкольна.

На обед подали луговых тетеревов, жареную оленину с желе из дикого винограда, картофель в сливках, печенье, пончики и пирог с изюмом. Всё было прекрасно приготовлено и подано на белой скатерти в чистой комнате. Пока гости ели, участливая хозяйка стояла у стола, жадно расспрашивала о путешествии и старалась, чтобы они почувствовали себя как дома. Хорошая еда, добрый приём и красота волнистых прерий, поросших рощами, смягчили сожаление, которое всё сильнее овладевало их сердцами и которое лишь дети осмеливались высказывать вслух.

— Может быть, мы всё-таки не ошиблись, — шепнула Сара, когда обед кончился. — Мне нравятся эти люди, и прерии прекрасны.

— Вот она наконец, страна изобилия, — сказал Самсон, выходя на улицу. — Даже лучше, чем я думал.

— Как сказал Дуглас Джерролд об Австралии: «Пощекочи её мотыгой — и она рассмеётся урожаем», — заметил доктор Аллен, всё ещё сидевший с трубкой в тенистом дворике. — У меня есть лишняя лошадь и седло. Может быть, оставите семью у миссис Ратледж, а сами немного прокатитесь со мной после обеда? Я покажу вам земли к западу от нас, а завтра осмотрим другую сторону.

— Спасибо. Мне как раз хочется оглядеться, — ответил Самсон. — Как называется это место?

— Нью-Салем. Мы называем его посёлком. Есть мельница, чесальная машина, постоялый двор, школа, пять лавок, четырнадцать домов, два-три гения и плотина, от которой стоит чертовский шум. Впрочем, поживёте здесь подольше — услышите и другое чертыханье, но на него можно не обращать внимания. Пока всё здесь грубовато, зато посёлок растёт и скоро обзаведётся всеми украшениями цивилизованной жизни.

В тот вечер многие жители деревушки пришли на постоялый двор поглядеть на путешественников, и доктор Аллен познакомил их с гостями. Большинство переселилось сюда из Кентукки, хотя были и две семьи янки, перебравшиеся из Огайо.

— Это хорошие люди, — сказал доктор. — Есть и не такие хорошие. Мог бы я вам показать кое-каких молодчиков в Клэри-Гроув, тут неподалёку. Приходится принимать всё как есть и по мере сил делать лучше.

— А индейцы есть? — спросила Сара.

— Изредка встречаются, но мирные. Большинство ушло вслед за бизонами, дальше на запад. Зато есть ряженые индейцы: шальные белые парни, которые иной раз врываются в посёлок с улюлюканьем, полубезумные от выпивки. Они не так плохи, как кажется. Придётся немного поработать с ними, словно миссионерам. По всему Западу индейцы оставили после себя подражателей, но от тех только шума много. Скоро и это пройдёт. Шумный у нас край. Время от времени заезжает странствующий проповедник и читает нам проповедь. Если поселитесь в наших местах, услышите преподобного Стивена Наклза. Ни один человек во всём штате не умеет орать так громко.

— Уж будьте уверены, орать он горазд, если как следует наладится, — сказал Эйб, сидевший у открытой двери.

— Он для тех, кого надо попугать. А кому это не требуется, тот здесь сам себе проповедник: сам сеет добродетель, сам её и пожинает. Каждый может сделаться таким святым, каким пожелает.

— Если материал подходящий найдётся, — вставил Эйб.

— Я только в таких святых и верю — которые сами себя сделали, — сказал Самсон.

— Канала Эри до небес у нас нет, чтобы священник нас на буксире тащил, — заметил Эйб. — Иные говорят, до Спрингфилда всего пятнадцать миль. А кто пешком ходил, тот знает, что это не так.

Постоялый двор был единственным домом в Нью-Салеме, где имелась лестница. Ступени её, как писал Самсон, были такими крутыми, что «приходились родными кузинами приставной лестнице». Наверху находились четыре маленькие комнаты. Две из них разделяло полотнище, свисавшее со стропил. В каждой стояла кровать, а на полу лежали постели поменьше. Если взрослых гостей оказывалось несколько, кровать отгораживали простынями на верёвках. В одной из этих комнат путешественники провели ночь, насладившись освежающим сном.

Два дня Самсон ездил с доктором по окрестностям, а затем купил у некоего Айзека Голлахера права на половину земельной секции чуть более чем в миле от западного края посёлка. Место для дома он выбрал на границе открытой прерии.

— Теперь пойдёмте к Эйбу, — сказал доктор Аллен, когда сделка состоялась. — Во всей округе никто лучше него не управляется с топором и пилой. Он служит приказчиком у мистера Оффута. Эйб Линкольн — один из лучших парней, какие когда-либо жили на свете. Неогранённый алмаз, только что добытый из великого рудника Запада: осталось лишь огранить и отполировать.

Лавка Дентона Оффута была небольшим бревенчатым строением, примерно двадцать на двадцать футов, у гребня холма к востоку от таверны Ратледжа. Когда они вошли, Эйб лежал во весь рост на прилавке. Под голову он подложил рулон синей рабочей ткани и изучал книгу, которую держал в руке. На нём были та же рубаха, те же полушерстяные штаны на одной подтяжке, что и во дворе постоялого двора, но на ногах — только синие вязаные носки.

Здесь торговали всем понемногу, и воздух был полон заморских запахов — прежде всего чая, кофе, виски, табака, неочищенного тростникового сахара и патоки. По обеим сторонам стояли прилавки. В дальнем конце правого от входа громоздились рулоны ткани, большей частью ситца; у ближнего конца была витрина с ножами, оловянными ложками, украшениями и рыболовными снастями. По обе стороны грубой дощатой двери с деревянной щеколдой находилось по двустворчатому окну. На левом прилавке стояла витрина с нитками, пуговицами, гребнями, цветными лентами, поясами и варганами. Посередине прилавка помещались весы. В дальнем конце теснились чайный ящик, большой коричневый кувшин, коробка свечей, бочонок и большое деревянное ведро. На полках вдоль боковых стен лежали соломенные шляпы, плиточный табак, рулоны тканей, пилюли, патентованные снадобья и картонные коробки с рубашками, платками и бельём. Со стропил свисали синий рабочий костюм, косы с косовищами, мотыги, деревянные грабли и медная жаровня для согревания постели. В глубине лавки был большой очаг. Возле него стояли два стула, и оба занимал один человек: на одном он сидел, на другой положил ноги. Он мирно спал, уронив подбородок на грудь. Ситцевую рубаху украшал затейливый узор из вьюнков, напечатанных всеми положенными красками. Воротник был из той же ткани, галстук — красный.

Эйб отложил книгу и сел.

— Прошу прощения: как видите, фирма занята, — сказал он. — Знаете, Эб Зейн говорил, что никогда в жизни не был так занят, как когда лежал на спине со сломанной ногой. По его словам, приходилось работать круглые сутки — ничего не делать, — и ни часу отгула. Но сломанная нога не так плоха, как хромой ум. От него свалишься в лихорадке и ознобе невежества. Джек Келсо прописал мне пилюли Киркхэма и поэтические припарки. Пробую и то и другое, потихоньку поправляюсь. Сегодня после обеда, между покупателями, выучил три спряжения.

Спящий на стуле захрапел и застонал.

— Не вините Билла, — продолжал Эйб. — В такой рубахе любому кошмар приснится. Вчера он ходил на танцы в Клэри-Гроув, а его заперли в бочке с маленькой собакой и скатили с холма. Наверно, там рычать и научился.

Раздавшийся смех разбудил спящего.

— Как видите, под безмятежной гладью нашего предприятия таится немалое подводное течение, — добавил Эйб.

Спавший, которого звали Уильям Берри, поднялся, потянулся, и его представили приезжему. Это был невысокий добродушный человек лет тридцати, с вьющимися светлыми волосами и усами. Из-за малого роста и яркого румянца его нередко называли Черничным пирожком — обыгрывая имя Билл Берри. Пухлые щёки были столь же насыщенного цвета, как цветы на его рубахе, теперь уже изрядно испачканной. Выдающийся нос разделял их пышное багровое великолепие. Серые глаза смотрели извиняюще. Ходил он довольно скованно, словно ноги мучил ревматизм.

— Мистер Трейлор, это мистер Уильям Берри, — сказал доктор Аллен. — В своей прекрасной рубахе он похож на увитую лианами статую из итальянского сада, но на самом деле состоит из плоти и крови и славный малый.

— Не понимаю я ваших высоких речей, — сказал Берри. — По мне, рубаха в самый раз.

— Она гордость Нью-Салема, — ответил доктор. — Мистер Трейлор только что приобрёл долю во всех наших учреждениях. Купил участок Голлахера, собирается строить дом и ставить изгороди. Эйб, не могли бы вы помочь поскорее заготовить лес, чтобы через неделю всем миром поставить сруб? Искусство топора вы знаете лучше любого из нас.

Эйб посмотрел на Самсона.

— Думаю, с топорами у нас с ним вышла бы хорошая пара, — сказал он. — Судя по виду, он одной рукой дом свалит, другой построит. Будьте уверены, буду рад помочь чем сумею.

— Все возьмёмся и поможем. Думаю, Билл или Джек Келсо присмотрят за лавкой несколько дней, — сказал доктор. — Я обещал сегодня вечером сводить мистера Трейлора к Джеку Келсо. Не пойдёте с нами?

— Отлично! Порасскажем историй да заставим Джека расчехлить свои пушки, — ответил Эйб.

Вечер был прохладный, в воздухе чувствовалось приближение заморозка. Хижина Джека Келсо, одна из двух стоявших рядом на западном краю посёлка, была освещена весёлым пламенем сухих поленьев в очаге. Над ним, под оленьей головой, лежали на стойке ружья, а рядом на гвозде висела пороховница на ремешке. На полу были расстелены волчьи, оленьи и медвежьи шкуры. Шкуры лисиц, енотов и диких кошек украшали бревенчатые стены. Джек Келсо был светловолосым, гладко выбритым, красивым и весёлым шотландцем лет сорока, довольно худощавым, ростом около пяти футов восьми дюймов. Это было всё, что о нём знали, кроме того, что большую часть времени он проводил на охоте и рыбной ловле, а лучшие слова великих людей — сказанные или написанные — всегда были у него на языке. Одет он был опрятно: синий фланелевый сюртук и рубашка, высокие сапоги и бриджи для верховой езды.

— Добро пожаловать! Вот вам лучшее место у огня, — сказал он Самсону.

Потом, набивая трубку, процитировал строки из «Цимбелина»:

Не считайте нас грубыми и не судите

О добрых наших душах по убогому жилищу.

— Жена с дочерью уехали погостить, и вот уже два дня хижина в полном моём распоряжении. Посмотрите, огнепоклонники, как здесь сейчас хорошо! Простая хижина стала обителью красоты. В колеблющихся тенях всё то вспыхивает розовым цветом, то гаснет. Какой же это рай, когда пляшет пламя! Вот она, хогартовская линия красоты: ничего перпендикулярного или горизонтального.

Он взял Эйба за руку и продолжал:

— А вот вам, любители занимательных историй, один из исфаханских сказителей, вобравший мудрость кочевых племён. Он умеет рассказать так, что дети бросят игру, а старики покинут свой уголок у очага. Садись, мой мальчик, рядом с мистером Трейлором.

Потом он взял за руку доктора и прибавил:

— А вот человек, чьи остроты прославились больше, чем его пилюли. От первых трясутся, вторые тряску лечат. Доктор, мы с вами сядем по краям.

— На мои пилюли положиться можно, а остроумие у меня вроде собаки: большей частью где-то бродит, — сказал доктор.

— Собирает кости, которыми вы нас часто удивляете, — откликнулся Келсо. — Как ваши лёгкие, доктор?

— В порядке. Долгие поездки на свежем воздухе делают из меня нового человека. Ещё год в городе — и конец бы мне пришёл.

— Мистер Трейлор, вы держитесь так гордо и крепко, словно большая сосна, — заметил Келсо. — Полагаю, вы янки.

— Я тоже так полагаю, — ответил Самсон. — Если из меня вынуть всё, что от янки, останется пустая шкура.

Тут Эйб принялся знакомить приезжего со своим особым искусством:

— Стивен Наклз, бывало, говорил: «Благодать Божья объемлет острова морские и самые дальние пределы земли. Объемлет и эскимосов, и готтентотов. Некоторые заходят так далеко, что уверяют, будто она объемлет даже янки, но я так далеко не захожу».

Самсон присоединился к добродушному смеху.

— Свяжешься с иными янки — голову на плаху кладёшь, — сказал он. — Они умеют служить и Богу, и мамоне. Думаю, и дьяволу кое-какие лучшие мысли подсказали. Уж больно много он в последнее время перенял янкиных выдумок.

— В Кентукки против янки было сильное предубеждение, — продолжал Эйб. — У нас рассказывали про одного янки: продал свиней и погнал в город. По дороге решил, что продешевил. Оставил свиней с погонщиком на дороге, сам пошёл вперёд и говорит покупателю: мол, понадобится помощь, чтобы пригнать их.

«Как так?» — спрашивает покупатель.

«Да они всё вырываются, бегают по лесам да по полям, а мы за ними не поспеваем».

«Такие свиньи мне, пожалуй, не нужны, — отвечает покупатель. — На быстроногой свинье много сала не бывает. Дам тебе два с половиной доллара, только от сделки освободи».

— Выходит, у этого янки была ещё одна свинья, которую он в счёт не взял, — заметил Самсон.

— Вспомнился мне человек из округа Поуп: вырастил самого большого борова в Иллинойсе, — продолжал Эйб. — Знаменитый был зверь, со всей округи на него смотреть приходили. Однажды приезжает человек, просит показать борова.

«Теперь мы за это четвертак берём», — говорит хозяин.

Человек заплатил и полез обратно в повозку.

«Разве смотреть не будете?» — спрашивает фермер.

«Нет, — отвечает приезжий. — Самого большого борова в Иллинойсе я уже увидел. На того, что поменьше, смотреть незачем».

— С какими бы предубеждениями вы здесь ни встретились, они скоро исчезнут, — сказал Келсо, повернувшись к Самсону. — Я глубоко уважаю крепких сынов Новой Англии. Кажется, Теодор Паркер говорил, что символ их характера — сосна. И он прав. Её корни глубоко уходят в землю, она высится над лесом; в её стволе — сила высоких мачт и строительный материал, в колышущихся ветвях — музыка, в жилах — скипидар. Я вспомнил об этом, когда увидел Уэбстера и услышал его речь в Плимуте.

— А какой он с виду? — спросил Эйб.

— Большой, прямой, великолепный мужчина. Шёл, словно баран во главе стада. Когда он заговорил, я вспомнил блестящую строку Гомера из «Одиссеи»: «Когда же мощный голос вырывался из груди его и слова падали, словно зимние снега, тогда ни один смертный не мог соперничать с Одиссеем».

После своего рассказа Эйб сидел с печальным лицом и смотрел в огонь. Теперь он подался вперёд, упёрся локтями в колени и заинтересованно покачал головой; серые глаза оживились. В дневнике часто упоминается «пелена печали» на его лице.

— Он очень великий человек, — воскликнул Эйб.

— Выучил ты последний благородный взлёт его ответа Хейну, как обещал? — спросил Келсо.

— Выучил, — ответил Эйб. — На днях шёл от Боулина Грина, встретил стадо, остановился и прочёл им. Все перестали траву жевать, стоят, смотрят. Наконец бык решил, что больше терпеть не может, и заревел мне в ответ.

— Прекрасно! Теперь встань и покажи нам, как ты подражаешь великому вождю вигского племени, — сказал Келсо.

Долговязый, неловкий юноша поднялся и начал произносить выученные строки высоким, дрожащим от волнения голосом. Но голос становился ниже, крепче и зазвучал благородной музыкой трубы в руках искусного музыканта, когда русло его души наполнилось могучим потоком ораторской страсти. Теперь слова и впрямь падали с его губ, «словно зимние снега».

«Они потрясали наши сердца, как ветер трясёт ветви деревьев, — пишет Самсон в дневнике. — Худое, костлявое тело юноши преобразилось, и, глядя на его лицо при свете огня, я подумал, что оно красиво.

Когда он сел, целую минуту никто не проронил ни слова. Я впервые увидел Линкольна. Увидел его душу. Думаю, именно тогда я начал понимать, что среди нас формируется человек, который будет дороже чистого золота, дороже золота Офирского».

Доктор молча смотрел на юношу. Келсо сидел, засунув обе руки в карманы и опустив подбородок на грудь, и серьёзно глядел в огонь.

— Спасибо, Эйб, — негромко произнёс он. — Произошло нечто необыкновенное, и я немного напуган.

— Отчего? — спросил Эйб.

— Боюсь, как бы кто-нибудь не испортил всё очередной историей про свиней. Мне и самому страшновато что-либо говорить. Осмелюсь только заметить: этот человек, Уэбстер, — пророк. В плимутской речи он слышит, как лязг цепей и весь ужасный грохот рабства уходят всё дальше, туда, откуда уже никогда не вернутся. Так и будет.

— Вы думаете? — спросил Эйб.

— Непременно. Слишком многие из нас ненавидят рабство. Эти янки его ненавидят, а они и их дети расселяются по всему срединному краю. Их дух поведёт Запад. Любовь к свободе — соль их крови и мозг их костей. Свобода означает свободу для всех. Подождите, пока вырастут младенцы, которых сюда привозят целыми повозками. Рабству придётся с ними считаться.

— Я его тоже ненавижу, — сказал Эйб. — Вниз по Миссисипи я видел, как мужчин и женщин продают словно волов. Если буду жив, когда-нибудь этому делу голову проломлю.

— Ты всё ещё хочешь стать адвокатом? — спросил Келсо.

— Да, хотя иногда думаю, не лучше ли из меня кузнец выйдет, — ответил Эйб.

— По-моему, молотом доводов ты управишься лучше.

— Было бы образование, наверное, так и вышло бы. Всё пытаюсь решить, что для меня лучше.

— Нет, ты пытаешься решить, что лучше для твоих друзей, для страны и для торжества закона, справедливости и свободы.

— Но я думаю, что всякий человек действует из корыстных побуждений, — настаивал Эйб.

Доктор Аллен возразил:

— Недавно вечером ты случайно вспомнил, что взял с миссис Питерс лишнее за кувшин патоки, и, закрыв лавку, прошёл три мили, чтобы вернуть принадлежащие ей деньги. Зачем ты это сделал?

— Из корыстного побуждения, — ответил Эйб. — Я считаю, что честность — лучшая политика.

— Значит, ты проделал долгий путь лишь затем, чтобы разрекламировать свою честность? Чтобы люди стали называть тебя Честным Эйбом, как уже начали называть?

— Я бы не хотел так это представлять, — сказал Эйб.

— Но другого выхода нет, — настаивал доктор. — А мы, посвящённые, должны будем называть тебя Корыстным Эйбом.

— Есть скрытый Эйб, с которым ты ещё не знаком, — вмешался Келсо. — Сегодня вечером все мы мельком его увидели. Это тот Эйб, который любит честь, справедливость, человечество и великий храм свободы, воздвигаемый ими здесь, в Новом Свете. Он любит всё это больше славы, богатства и самой жизни. Мне кажется, только что это его голос звучал, словно труба, и именно он отправил тебя с деньгами к миссис Питерс. Нам легче познакомиться с ним, чем тебе. Когда-нибудь вы двое встретитесь.

— Не знаю, как отвечать на это обвинение, — сказал Эйб. — Оно кажется таким серьёзным, что придётся посоветоваться с защитником.

Тут в дверь громко постучали. Келсо открыл её и сказал:

— Здравствуй, Илай! Заходи.

На пороге стоял заросший бородой кривоногий человек, согнувшийся под огромным тюком, отчасти прикрытым матрасной тканью.

— Здравствуйте, мистер Келсо, — ответил бородач. — Бедный странствующий еврей опять вернулся, а? Думаю, прежде чем войти, надо снять горб со спины.

Пошатываясь под грузом, он опустил его на землю.

— Втаскивай своего троянского коня, только смотри не выпускай из него двадцать четыре воина до утра. Сейчас дам тебе хлеба с молоком. Господа, это мой друг Илай, странствующий первопроходец торговли.

— У меня удивительный товар, удивительный, удивительный! — сказал Илай, размахивая обеими руками. — Шёлк и атлас! Ни цветы прерий, ни птицы небесные не покажут вам таких красок. Вы влюбитесь. Если я вам их не продам, у вас сердца разорвутся. А ещё у меня тут один инструмент, который всякую музыку играет.

— Сперва поешь, потом открывай троянского коня, — сказал Келсо.

— Сначала я должен показать товар, — настаивал Илай. — Спорим, вы всё заберёте, всё, что у меня в тюке, заплатите мою цену и ещё поблагодарите: «Илай, чего бы ты выпил?»

— Ставлю полдоллара, что не заберу, — ответил Келсо.

— Вы мой друг, я не стану так легко отнимать ваши деньги. Нет! Это было бы нехорошо. Господа, это шотландский товар, такой редкий, такой красивый — другого на свете нет.

Он принялся развязывать тюк, и все окружили его.

— Господа, смотреть можно, покупать нельзя. Этот товар только для моего друга, — бойко продолжал он, снимая покрывало.

Вдруг под ним что-то зашевелилось. Ко всеобщему изумлению прелестная девушка откинула матрасную ткань и выпрыгнула из большой плетёной корзины, которую та скрывала. С весёлым смехом она обвила руками шею Джека Келсо и поцеловала его.

Мужчины захлопали в ладоши и шумно развеселились.

— Узнаёте Бим? — сказал доктор.

— Как есть она! — воскликнул Эйб.

— Я остановился у Дэвида Барни, а она вытащила мой товар и устроила для вас вот такую распродажу, — смеясь, сказал Илай.

— Настоящий сюрприз! — воскликнула девушка.

Она была невысокой, лет без малого шестнадцати, с румяными щеками, ореховыми глазами и светлыми кудрями, падавшими на плечи.

— Мистер Трейлор, это моя дочь Бим, — сказал Келсо. — Она искусница по части неожиданностей.

— Должно быть, услышала о красивом мальчике на постоялом дворе и поспешила домой, — заметил доктор.

— Энн Ратледж говорит, он очень хорошенький, — засмеялась девушка, отбрасывая кудри.