Человек на все времена. Роман о пионерах и рождении американской демократии

— И быть молодым, — прибавил доктор Аллен.

— Молодым! Какое это Божье благословение! — воскликнул Келсо и процитировал Кольриджа:

Стихи — как ветерок в цветах,

Где пчёлкой грелась мне Надежда.

Всё было с нами! Жизнь в лугах

С Природой, Музой шла, как прежде,

Когда я молод был!

— Эйб, ты выучил «Субботний вечер поселянина»?

— Ещё нет. Тяжёлый боров, трудно удержать. Но скоро ухвачу его за ухо да за заднюю ногу и вытащу из загона. Вот увидите.

— Непременно сделай это. Он будет тебе и помощью, и радостью.

— Старина Киркхэм — строгий учитель, — сказал Эйб. — Только выпадет свободная минутка, уже слышу его звонок. Я почти с ним закончил. Теперь хочу изучать риторику.

— Риторику изучают только школьные учителя, — заявил Келсо. — Настоящий поэт или оратор рождается со всей риторикой, какая ему нужна. Мы должны получать её, как кислород, — незаметно для себя, читая мастеров. Риторика — горячий скакун под лёгким седоком, для упряжи он слишком норовист. Он годился для рыцаря с перьями на шлеме, а не для нынешних времён. Ни один разумный человек не запряжёт гарцующего коня в плуг или в волокушу для камней. Хорошая пахотная лошадь прекрасна. Игра её мышц, мощь её шага — для меня поэзия. Но если она начнёт красоваться, станет смешна. Вот примерно что риторика делает с неразвитым умом. Если есть что сказать или написать, идите прямо через поле, не сводите глаз с борозды. А потом — сев. Как прекрасен сеятель, шагающий по полю в синей рабочей одежде! Какой дивный жест — грациозный, властный! Наденьте на него бобровый цилиндр, суконный костюм, начищенные телячьи сапоги и рубашку с оборками — ничего смешнее не придумаешь!

В последнем дневнике Самсона Генри Трейлора есть такая запись:

«Сегодня я ездил с президентом в Геттисберг и сидел возле него, когда он выступал. Мистер Эверетт обращался к толпе около часа. Как сказал бы Келсо, он гарцевал на скакуне риторики. Мой старый друг пошёл прямо через поле, и его облик и движения напомнили мне образ сеятеля, который давным-давно, однажды вечером в лавке Эйба, нарисовал нам Джек. Сквозь слёзы я видел ведро на его локте и добрые семена, разлетающиеся из огромной руки. Когда он закончил, поле, вспаханное, взборонённое и удобренное войной, было засеяно на все времена. Весенняя работа была сделана, и сделана хорошо».

Без четверти десять доктор поднялся и сказал:

— Лишаем Эйба сна, а ночь истощаем философией. Я иду домой.

— Я зашёл спросить, не найдёте ли вы мне помощника на завтра, — обратился Самсон к Эйбу. — Гарри один пойдёт промазывать щели. А мне нужен человек на продольную пилу: буду пилить доски для верхнего пола.

— Сам помогу, — предложил Эйб. — Думаю, завтра закрою лавку, если только Джек не согласится за ней присмотреть.

— Рассчитывайте на меня, — сказал Джек. — Я и так недосыпаю, денёк отдыха пойдёт на пользу.

Эйб проводил друзей до двери. За нею сидели двое парней из Клэри-Гроув, словно крепко спали. Однако вполне вероятно, что они слышали, о чём Самсон говорил с Эйбом.

— Вот уж не знал, что эти дикие индюки здесь на насест уселись, — засмеялся Эйб.

Он разбудил их и сказал:

— Ребята, вы пытаетесь день слишком коротко отпилить. Он ещё должен до Клэри-Гроув дотянуться. Лучше отведите коней домой да покормите.

Парни встали, зевнули, потянулись, сели на лошадей, привязанных к перекладине, и уехали в темноту.

На следующее утро вскоре после рассвета Эйб и Самсон отправились в лес.

— Нравится мне этот мальчик Гарри, — сказал Эйб. — Думаю, из хорошего материала сделан. Как он Бэпу Макноллу врезал — загляденье. Люблю, когда человек сам, без приглашения, выходит на схватку ровно в нужную минуту, как он.

— Вы видели, как он бросился вперёд? — спросил Самсон.

— Я каким-то образом всё видел. Видел, как вы Джону Кэллихану ухо расшатали. Это меня порадовало. Но вчера я чувствовал — честное слово, — будто всю ораву разом одолею. Этот Гарри — славный молодой жеребёнок: крепкий, гибкий, ладно сложенный, лоб широкий.

— И ласковый, как котёнок, — добавил Самсон. — Ни у одного мальчика не было лица лучше и сердца добрее за ним. Мы его любим.

— Да, сэр. Хорошо разросшееся молодое дерево: прямое, здоровое, древесина отличная. Похоже, маленькая дочка Джека сильно им увлеклась. Не удивляюсь. Таких ребят, как Гарри, здесь мало.

— А что она за девушка? — спросил Самсон.

— Ужасно робкой стала, с тех пор как стрела её задела. Пока не понимает, что это значит. Думаю, привыкнет. Хорошая девушка, а умом остра, как стальной капкан. Отец берёт её на равнины охотиться. С ружьём управляется не хуже любого, а верхом ездит, будто к лошадиной спине приросла. Все Бим любят, но держится она по-своему, а иногда уж очень по-новому.

Гарри Нидлз шёл, насвистывая, по дороге к новому дому с серпом, мотыгой и мастерком. Проходя мимо хижины Келсо, он засвистел «Милого соловья»: с тех пор как услышал эту мелодию в лесу, она не выходила у него из головы. Свистел изо всех сил и поглядывал на окна. Прежде чем он успел миновать дом, в окне показалось улыбающееся лицо Бим, за стёклами мелькнула её рука. Он помахал в ответ. Сердце его быстро билось, пока он торопился дальше.

«Не такой уж я маленький, — говорил он себе. — Зачем только старую одежду надел? Миссис Трейлор прекрасная женщина, но непременно хочет сделать меня похожим на пахотную лошадь. Не понимаю, почему нельзя было позволить мне одеться прилично».

Саре нравилось заботиться о юноше по-матерински. Здоровье к нему вернулось. Щёки зарумянились, тёмные глаза стали ясными и блестящими, высокая фигура — прямой и крепкой. К тому же ласковая забота новых друзей и увлечение девушкой наполняли его сердце счастьем — тем дождём юности, без которого она превращается в бесплодную пустыню.

Он помогал Александеру Фергюсону складывать очаг и знал, как замешивать раствор. Работал охотно: сердце его было в новом доме. Стояло прекрасное сентябрьское утро. В тёплом солнечном свете кричали луговые тетерева. Дальние просторы великой травянистой равнины подёрнулись дымкой. Безбрежная цветущая глушь колыхалась и шелестела на ветру, словно океан. Как долго эти акры, засеянные небесными ветрами, ждали пахаря, который наконец пришёл!

Гарри чувствовал красоту открывшегося вида, но, работая и замышляя собственный дом — не хижину, а особняк, как у судьи Харпера в городке возле его прежнего жилья, — ещё яснее видел лицо Бим Келсо и любовался им ещё больше. Он уже заделал все щели в задней стене и взялся за переднюю, когда услышал гром скачущих коней и снова увидел фигуры, летевшие по дороге сквозь пыльное облако. Вспомнилась угроза Бэпа Макнолла. Если эти головорезы едут мстить, ему одному придётся туго. Он шагнул в дверной проём и на мгновение замер, решая, что лучше предпринять. Подумал о роще в нескольких десятках шагов от задней двери: можно добежать и спрятаться. Но бежать было нестерпимо. Бим и все остальные узнают. Поэтому он остался внутри, с серпом в правой руке, и ждал, надеясь, что всадники не остановятся. Они подъехали к самой двери, молча спешились и стреножили коней. Их было пятеро. Во главе с Макноллом они втиснулись в хижину.