Человек на все времена. Роман о пионерах и рождении американской демократии

Она повернулась к Самсону Трейлору и с надеждой спросила:

— Как вы думаете, он станет со мной играть?

Глава IV

В которой появляются новые обитатели бревенчатых хижин, начинаются работы по устройству нового дома и обнаруживается кое-что из того, что Эйб умеет и чего не умеет.

На следующее утро с рассветом два отряда отправились в лес заготавливать брёвна для дома новосёлов. В одном шёл Гарри Нидлз с двумя топорами и полным ведёрком еды, Самсон с пилой в руке и мальчиком Джо на спине и Эйб с пилой, топором, маленьким кувшином корневого пива и книгой, завязанной в большой красный платок, который висел у него на шее. В лесу Эйб срезал для малыша жердину, отнёс его на плече к ручью и сказал:

— Теперь сиди здесь и поддерживай порядок в этом маленьком лягушачьем городе. Услышишь, как лягушка скажет что-нибудь неприличное, — дай ей по шее. Никаких безобразий не допускай. Назначаем тебя мэром Лягушачьего города.

Мужчины взялись за топоры и пилы, а Гарри обрубал сучья и присматривал за мэром. Могучие мышцы вонзали острые топоры в древесину и вгрызались в неё пилой. К полудню, когда остановились перекусить, пало немало больших деревьев. За едой Эйб сказал:

— Думаю, после обеда хорошо бы напилить досок. Для дверей понадобятся. Подтащим пару брёвен на склон вон того бугра, положим на козлы да распустим продольной пилой.

Самсон ухватил одно из брёвен посередине и приподнял над землёй.

— Пожалуй, мы их и донесём, — сказал он.

— На плечо поднять сможешь? — спросил Эйб.

— Запросто, — ответил Самсон.

Приподняв один конец бревна, он подлез под него, принял тяжесть на спину, быстро подставил плечо ближе к середине, оторвал бревно от земли и понёс к склону. Там он сбросил его с таким гулким ударом, что задрожала почва. Эйб перестал есть и следил за каждым движением этого необыкновенного упражнения. Лёгкость, с какой великан-вермонтец заставил неповоротливую махину пренебречь законом тяготения, поразила его.

— В этой штуке фунтов семьсот, а то и восемьсот, — сказал он. — Думаю, вы самый сильный человек в этой части штата. А ведь и я не из слабых. Поднимал бочку виски и подносил шпунтовое отверстие ко рту. Только пить я его не пью.

Он снова сел, взялся за пончик и добавил:

— Послушайте, если когда-нибудь захотите кого ударить, возьмите кувалду или лом. Кулаком бить будет непорядочно.

— Не разговаривай с набитым ртом, — сказал Джо, который, по-видимому, почувствовал себя ответственным за манеры Эйба.

— Пожалуй, ты прав, — засмеялся Эйб. — Нечего человеческие мысли с сыром и пончиками смешивать.

— Люблю иной раз свою силу попробовать, — сказал Самсон. — Приятно. Не для того, чтобы похвастаться. Знаю, есть немало людей сильнее меня. Думаю, и вы из их числа.

— Нет, я слишком растянут, шея от земли далеко, — ответил Эйб. — Я вроде лома. Если сумею большой палец ноги или пальцы руки под что-нибудь подсунуть, тогда ещё могу поддеть.

После еды он снял башмаки и носки.

— Когда работа тяжёлая, в полдень я всегда стараюсь ногам дать отдых, а голове немного дела, — заметил он. — Моя голова так отстала от всей процессии, что приходится всё время подгонять. Дайте мне двадцать минут на Киркхэма, и я опять с вами.

Он лёг на спину под деревом с книгой в руке, а ноги высоко задрал, уперев в ствол. Вскоре уже поднялся и снова принялся за работу.

У бревна, которое принёс Самсон, с двух противоположных сторон стесали плоскости, сняли кору и подняли нижний конец на поперечину. Потом отбили шнуром прямую линию и продольной пилой стали распускать его на дюймовые доски. Эйб стоял сверху, Самсон — внизу. Вдруг пила замерла. Чистый, прекрасный голос наполнил лесную ложбину мелодией «Милого соловья». Работа остановилась, лес зазвенел. Мужчины стояли безмолвно, словно слушали благословение. Песня смолкла. Ещё несколько мгновений они прислушивались. Казалось, мимо пронёсся дух и коснулся каждого.

— Это Бим, маленькая плутовка, — нежно сказал Эйб. — Где-то здесь, в лесу, прячется.

Он выпрямился и стал всматриваться в кусты. Пение прекратилось.

— Я твои кудри вижу! Выходи из-за дерева, шотландский товар! — крикнул Эйб.

В ответ стояла тишина.

— Ну же, выходи, — не отступал он. — Тут красивый мальчик, я хочу вас познакомить.

— Пусть попробует меня найти, — донёсся издалека голос девушки.

Эйб поманил Гарри и указал дерево, за которым видел Бим. Гарри осторожно подкрался к нему, но её там уже не было. Он огляделся, однако не заметил её. Вскоре из дальней части леса донёсся тихий зов, напоминавший трубы эльфов. Он повторился ещё три или четыре раза — всё тише и дальше. В тот день они больше её не видели и не слышали.

— Чудная девочка. Красивая, как пятнистый оленёнок, и такая же дикая, — сказал Эйб. — Вроде близкой родни рисового трупиала.

Когда после работы собрались идти домой, Джо вдруг страшно заторопился к матери. Ему казалось, он не видел её целую вечность, и это убеждение выразилось в громких слезах.

Эйб опустился перед ним на колени, утешил, потом закутал в свою куртку, подбросил в воздух и двинулся домой, посадив Джо себе на шею.

«То, как ласково он играл с малышом, позволило мне ещё раз увидеть человека Линкольна», — пишет Самсон в дневнике.

— Кто-то однажды предложил назвать этот ручей Миннегагой, — сказал Эйб по дороге. — А теперь мы с Джо будем звать его Миннеплакса.

Женщины посёлка ещё в десять утра собрались у миссис Мартин Уодделл вместе стегать одеяло. Здесь Сара заняла место у рамы и услышала все новости округи. Рядом сидела ловкая рукодельница Энн Ратледж, дочь хозяев постоялого двора. Энн была стройной, хорошенькой семнадцатилетней девушкой с голубыми глазами, густой копной рыжевато-каштановых волос и светлой, хорошо загоревшей кожей. Никто в Нью-Салеме не владел иглой искуснее её. Разговор, так сказать, пустила в ход миссис Питер Лукинс — очень худая рыжеволосая женщина с одним глазом, от которого, однако, не ускользала ни одна брачная перспектива.

— Энн, если Честный Эйб тебя заполучит, первые три месяца придётся ему штаны шить. Шитья на целую милю.

— А всю остальную жизнь, думаю, придётся пуговицы к ним пришивать, — сказала миссис Джон Кэмерон.

— Эйбу я не нужна, и мне Эйб не нужен. Так что штаны ему будет шить какая-нибудь другая девушка, — ответила Энн.

— Господи, до чего же он невзрачный! — сказала миссис Александер Фергюсон.

— Не тот хорош, кто лицом пригож, а тот, кто делом гож, — заметила миссис Мартин Уодделл. — Я не знаю никого, кто поступал бы красивее.

— По мне, хорош тот, на кого приятно смотреть, — продолжала миссис Лукинс, мечтательно глядя единственным глазом.

— Люблю мужчину, которого не стыдно разглядеть: бойкого, ладного, подтянутого, словно олень, — призналась миссис Фергюсон.

— Оглянуться не успеешь, как этот бойкий уже сбежал, — сказала миссис Сэмюэл Хилл. — А тебе остаётся разглядывать кучу детей да пустую хлебницу.

— Погодите, вот Эйб свою старую шкуру сбросит да немного нальётся. Может, ещё и красавцем станет, я бы не удивилась, — стояла на своём миссис Уодделл.

— Думаю, если Эйб будет жив, он станет великим человеком, — сказала жена доктора Аллена. — Я забыла, как он выглядит, когда на днях слушала его в школе на диспуте о порке матросов девятихвостой плетью. У него удивительный дар. На месте Энн я бы гордилась его дружбой и тем, что хожу с ним на вечера.

— Я и горжусь, — тихо сказала Энн, не отрывая глаз от работы. — И мне тоже очень нравится его слушать.

— Ох, боже милостивый! Компания он хорошая, если одними ушами пользоваться, — заметила миссис Фергюсон. — Миссис Трейлор, а вы где своего мужа нашли?

— В Вердженсе. Мы родились по соседству и вместе выросли, — ответила Сара.

— Вот это мужчина! Крепок, как бизон, а с виду, я бы сказала, прямо-таки первостатейный великолепец.

Миссис Лукинс высказала это мнение торжественно, слегка кашлянув. Последнее её выражение означало всего лишь некую неопределённую глубину смысла. Затем, словно приподнимая завесу прошлого, она прибавила:

— Спорю, уж он-то долго не канителился, как решил. Небось отчаянный был смельчак.

— Какой красивый узор! — сказала Сара, внезапно меняя направление разговора.

Но миссис Лукинс не так легко было изгнать с полей блаженства, и она тотчас рассказала историю собственного сватовства.

Подали обильный обед: тушёную оленину, пирог с курицей, чай и пирог с глазурью. Все помогали накрывать и убирать со стола. За едой Сара рассказала о долгом путешествии и о том, как их мучила перемежающаяся лихорадка.

— Это самое неприятное в дороге на Запад, но на самом деле не очень опасно, — сказала жена доктора Аллена.

— Три утра подряд до восхода солнца по девять пригоршней воды из хорошего родника, да крепкий кофе с лимонным соком — и лихорадку как рукой снимет, — объявила миссис Лукинс. — Моя бабушка говорила: лучше всяких докторов. Я пробовала, знаю, на что это годится.

— Полагаю, если пригоршней будет десять, уже не поможет? — сказала Сара и засмеялась.

К ней присоединились миссис Аллен и ещё несколько женщин.

Миссис Лукинс обиделась.

— Когда я лечусь, всегда соблюдаю предписания, — сказала она.

Так у них и прошёл день. Вскоре после того, как зажгли свечи, с шумом ворвался Джо, забрался на спинку материнского стула, поцеловал Сару и, захлёбываясь от нетерпения, стал рассказывать о прожитом дне.

На этом посиделки закончились. Сара, миссис Ратледж и Энн вышли к поджидавшим их Самсону, Эйбу и Гарри Нидлзу и вместе с ними отправились на постоялый двор.

В тот вечер дилижансом приехал Джон Макнил — тот самый, с которым Трейлоры познакомились возле Ниагарского водопада и делили стоянку. В новом костюме орехового цвета и чистом белье он был очень хорош собой. Самсон пишет, что он напоминал портреты Роберта Эммета. Прекрасные тёмные глаза, гладкая кожа, правильные черты, аккуратно причёсанные чёрные волосы на красиво посаженной голове — он совсем не походил на неотёсанного Эйба. Тихо и очень скромно, с лёгким ирландским выговором, он рассказывал о приключениях на долгой прибрежной дороге в Мичиган. Энн слушала, не сводя глаз с его лица. Вскоре после восьми пришёл Эйб, и его представили приезжему. Когда молодые люди поздоровались, все заметили, насколько они различны. Эйб сел, несколько минут печально смотрел в огонь, не говоря ни слова, потом поднялся, извинился и ушёл.

Вскоре за ним отправился Самсон. В лавке Оффута Эйба не оказалось, зато Билл Берри в сарае, примыкавшем к задней стене, разливал спиртное из бочки на подставках и потчевал нескольких развеселившихся молодых ирландцев. Рубаха его была грязной; вьюнки на ней поблекли словно в пыльных сумерках. Молодые люди позвали Самсона выпить с ними.

— Нет, благодарю. Никогда не прикасаюсь, — сказал он.

— Придём сюда как-нибудь и научим тебя веселиться, — сказал один.

— В этом деле я и сам неплохо разбираюсь, — ответил Самсон.

Пожалуй, они принялись бы за его обучение немедленно, но, выйдя в лавку и увидев при свечах огромного вермонтца, на мгновение перестали смеяться. Среди них был и Билл с полной бутылкой в руке.

Все уселись в поджидавшую у дверей повозку и уехали под дикий индейский клич одного из молодых людей.

Самсон сел при свете свечи, и через минуту появился Эйб.

— До чего же мне это дело опротивело, — сказал он.

— Полагаю, не нравится та его часть, где виски, — заметил Самсон, ощупывая кусок ткани.

— Ненавижу её, — продолжал Эйб. — Теперь она уже не кажется мне почтенным занятием.

— У нас в Вермонте торговлю виски не жалуют.

— И правильно. От него бесовство и беспорядок. Я с детства был окружён виски. Все его пили. Бутылка или кувшин спиртного считались таким же законным товаром, как фунт чая или ярд ситца. Я всегда так и думал. А в последнее время начинаю смотреть на виски по-янкински. В дурной компании оно способно дьявола на волю выпустить.

Вскоре после девяти Эйб вытащил из-под прилавка матрас, набитый кукурузной шелухой, убрал рулоны ткани, уложил матрас на их место и накрыл одеялом.

— Вот моя постель, — сказал он. — В пять утра встану. Вскипячу у очага чай, запью сушёное мясо и кусок хлеба. В шесть или немного позже буду снова готов идти с вами. Завтра за лавкой присмотрит Джек Келсо.

Он засмеялся.

— Знаете, когда я вышел с постоялого двора, эта маленькая плутовка стояла у окна и подглядывала — Бим, дочка Джека. Я спросил, почему не заходит, а она говорит: страшно. «Кого боишься?» — спрашиваю. «Да, пожалуй, того мальчика», — отвечает. И честное слово, у неё рука дрожала, когда она взяла меня под локоть и пошла со мной к отцу.

Расстилая второе одеяло, Эйб тихонько хихикнул.

— Вот озорница! Думаю, повеселимся мы, глядя на этих двоих.

Через два дня после начала рубки брёвна были заготовлены. Мартин Уодделл и Сэмюэл Хилл прислали упряжки для перевозки. Джон Кэмерон и Питер Лукинс привезли из Бирдстауна на небольшой плоскодонке оконные переплёты и доски для обшивки. Наступил день возведения сруба — ясный, тёплый день в начале сентября. Все мужчины из посёлка и с ближних ферм собрались, чтобы помочь новосёлам обзавестись домом. Закончив рубку, Самсон и Джек Келсо сходили на охоту и добыли жирного оленя и много тетеревов для общего обеда. Каждая женщина в округе внесла свою долю: пирог, кекс, печенье или пончики.

— А что с меня? — спросил Самсон у Келсо.

— Только кувшин виски, доброе слово и новоселье, — ответил тот.

В брёвнах вырубали пазы, сверлили отверстия, делали нагели для скрепления; подрезали брёвна, окружавшие очаг и оконные проёмы. Сильные, охочие до работы, умелые руки обтёсывали и пригоняли их друг к другу. Александер Фергюсон обложил очаг необычным раствором: в глину для связки он подмешивал траву. Из этой смеси он скатывал валики, называемые «кошками», каждый восемь дюймов длиной и три толщиной. Их укладывал вдоль брёвен и удерживал плетёнкой из прутьев. Первый, слабый огонь обжёг глину, превратив её в твёрдый, словно каменный, защитный слой внутри деревянных стен, а прутья затем сгорели. Женщины приготовили мясо на открытом огне и накрыли обед на столе из грубых досок, положенных на жерди, опиравшиеся на развилки. В полдень одна из них протрубила в морскую раковину. Мужчины с радостными криками поспешили к костру; на минуту вокруг умывальных тазов поднялся шум и плеск. Прежде чем сесть за еду, каждый, кроме Эйба и Самсона, «приложился к кувшину — кто надолго, кто ненадолго», как тогда выражались.

Весёлая компания расселась с полными тарелками на траве вокруг стола. Приправой к еде служили шутки и громкий смех. Сару несколько смущала непринуждённая прямота их застольных приёмов: ни ножи, ни вилки, ни салфетки в этом деле не требовались.

Поев, перемыв и убрав посуду, женщины в два часа отправились домой. Ещё до их ухода Самсон услышал вдали гром копыт. Взглянув туда, он увидел на дороге пыльное облако и отряд всадников, мчавшихся во весь опор. Эйб подошёл к нему и сказал:

— Вижу, едут ребята из Клэри-Гроув. Если начнут буянить, предоставьте их мне. Это моя забота. Не удивлюсь, если у них с собой виски Оффута.

Парни примчались в туче пыли, оглашая воздух индейскими воплями, спешились и стреножили коней. К работникам они подошли во главе с дюжим Джеком Армстронгом — крепким, широкоплечим кузнецом лет двадцати двух с жёстким лицом, чьё имя вошло в историю. Они уже немного выпили, но ни один ещё не пошатывался. Недолго и вполне добродушно потеснившись у кувшина, они получили от Эйба и миссис Уодделл лучшие остатки обеда. Вели они себя шумно. Вскоре забрались на крышу помогать со стропилами и обшивкой. Несколько минут работали исправно, затем вдруг гурьбой полезли вниз — снова приложиться к кувшину. Они приехали погулять, и Эйб это знал; знал и то, что допустимую меру они уже исчерпали.

— Ребята, здесь дамы, надо поосторожнее, — сказал он. — Я вам не рассказывал, что дядюшка Джерри Холман говорил о своём бычке? Говорил, что тот так преуспел в сосании, что семье молока не оставлял: телёнок жиреет, дети худеют. По-моему, вы пока достаточно откормились. Давайте поработаем до четырёх, потом прервёмся и подкрепимся.

Молодые гуляки собрались кучкой и зашептались. Самсон пишет, что тогда стало ясно: они затевают недоброе.

«Детей мы оставили у Ратледжей, под присмотром Энн. Я подошёл к Саре и сказал, что ей лучше пойти посмотреть, всё ли у них ладно.

— Ты только не дерись, — сказала она, а это показывает, что женщины понимали, чем пахнет.

Сара пошла первой, остальные — за ней».

Эти здоровенные мускулистые парни из Клэри-Гроув, развеселившись, всегда искали, к кому бы прицепиться и кого превратить в игрушку. Без жертвы их гулянки не обходились. Немало бедняг ради забавы запирали в бочках и катили под гору или окунали в воду чуть не до смерти. Теперь представился случай разозлиться, и они собирались им воспользоваться сполна. Началось недовольное ворчание. Одни подзуживали своего вожака Джека Армстронга подраться с Эйбом. Кто-то сбегал к коню и принёс из седельной сумки бутылку. Она пошла по кругу. Армстронгу досталась ещё больше чем половина; он допил её и высоко подбросил в воздух. Другой обозвал его свиньёй и обхватил поперёк туловища. Завязалась яростная, но короткая схватка. Армстронг стиснул противнику шею и душил, пока тот не разжал рук. Однако могучему забияке из Клэри-Гроув этого было мало. Он схватил приятеля и так грубо швырнул на землю, что тот на мгновение остался лежать оглушённым. Кровь у Армстронга разгорелась, теперь он был готов действовать. С диким воплем он скинул верхнюю одежду, расстегнул правый рукав рубахи, закатал до плеча и, размахивая рукой, громогласно объявил, что любого в Нью-Салеме «перепрыгает, перескачет, перегонит, на землю свалит, выволочет и отколотит».

В письме к отцу Самсон рассказывает:

«Эйб работал рядом со мной. Я увидел, как он бросил молоток, встал и направился к лестнице. Понял, что сейчас что-то будет, и пошёл следом. Через минуту все уже слезли с крыши и вышли из дома. Наверное, догадались, к чему идёт. Здоровый малый стоял, размахивал рукой и орал как индеец. Рука большая, мускулы и жилы видны, но, думаю, закатай я ситцевый рукав да покажи свою, он бы свой опустил. Сила в его руке, пожалуй, была вроде мулового ляганья, только, господи помилуй, повидай он столько рук, выросших на топорище из гикори, сколько мы с тобой, знал бы: хвастаться нечем. Я ещё не представлял, на что способен Эйб, и на минуту испугался за него. Никогда ещё ничего не делать не было такой тяжёлой работой. Честное слово, руки прямо ныли. Хотелось подойти, надавать этому парню по ушам, схватить и перебросить через конёк крыши. Эйб подошёл к нему вплотную и сказал:

— Джек, ты и вполовину не так плох и не так силён, как тебе кажется. Говоришь, любого здесь свалишь. Пожалуй, придётся показать тебе, что ошибаешься. Давай поборемся. Мы друзья, не будем говорить, будто собираемся друг друга колотить. Поборемся по-дружески.

Через секунду они уже сцепились. Армстронг с криком бросился на Эйба. В том, как он схватил противника, ничего дружеского не было. Собирался как можно сильнее покалечить, любым способом. Едва схватились, он попытался боднуть Эйба головой и ударить коленом в живот. Полупьяный Джек из тех, кто и ухо откусит. Это была не борьба, а драка. Эйб двигался как молния. Гибкий, проворный, словно смазанный маслом. В один миг огромной правой рукой стиснул парню шею, а левой ухватил за штаны на бедре. Отстранил его и принялся трясти, как наша собака трясёт сурка. Кровь у Эйба вскипела. Думаю, навались на него вся орава, и тогда справился бы: когда он разозлится, в нём появляется что-то сверх костей и мышц. Наверное, то самое, что я чувствую, когда он читает речь. Какая-то молния. Пожалуй, наш священник называл это силой духа. Потом Эйб сказал мне: ему казалось, будто он дерётся за мир и честь Нью-Салема.

Приятель забияки выскочил вперёд, попробовал подставить Эйбу ногу. Рядом со мной стоял Гарри Нидлз. Прежде чем я успел пошевелиться, он рванулся и ударил того прямо посреди лба — уложил навзничь. Это был Бэп Макнолл, любитель петушиных боёв. Тут и я к котлу подступил, снял пену. Одному из этих чертей так врезал ребром ладони, что кожу со щеки содрал и покатил его кубарем. Снова смотрю — Армстронг обмяк. Рот открыт, язык наружу. Эйб взял его одной рукой за правую ногу, другой за загривок, поднял на вытянутых руках и подбросил. Армстронг упал футах в десяти от него и с минуту лежал. Вся охота драться пропала: оглушён, мутит. Эйб стоял великаном, лицо ужасно серьёзное.

— Ребята, если ещё кому неприятностей хочется, могу от того же куска отрезать, — сказал он.

Они повесили головы. Ни один не шелохнулся, ни слова не вымолвил. Эйб подошёл к Армстронгу, помог подняться.

— Джек, жаль, что пришлось сделать тебе больно. Садись на коня и езжай домой.

— Эйб, ты меня сильнее, — сказал забияка, протягивая руку. — Всё сделаю, как скажешь».

Так шайка из Клэри-Гроув была побеждена. Неприятности от неё ещё случались, но больше она не угрожала самим основам закона и порядка в маленькой общине Нью-Салема. Уезжая, Бэп Макнолл обернулся к Гарри Нидлзу и крикнул:

— Я ещё с тобой расквитаюсь, тощий ты собачий сын!

Сказал он не совсем так, но достаточно близко.

Глава V

В которой характер Бим Келсо ярко проявляется в необычном приключении, вплетающем первую нить в долгую историю любви.

В тот день сруб был поставлен. Нижний пол из расколотых брёвен настелили, верхний предстояло уложить, когда будут готовы доски. Ещё надо было изготовить и навесить две двери, пригнать и закрепить пять окон, промазать щели в стенах глиняным раствором. Вечером, когда остальные разошлись, Самсон и Гарри остались выравнивать нижний пол. После ужина выковали несколько гвоздей и около девяти отправились в лавку Эйба. Двое парней из Клэри-Гроув, задержавшихся в посёлке, сидели в темноте на маленькой веранде; казалось, они спали. У очага разместились доктор Аллен, Джек Келсо, Александер Фергюсон и Мартин Уодделл, а Эйб сидел на прилавке, свесив ноги.

— Этот человек крепок, как дубовый кряж, — говорил Келсо.

— А вот и он сам, — сказал доктор Аллен. — Парню, которому вы врезали, пришлось зайти ко мне в мастерскую на починку.

— Я ведь говорил вам: захотите ударить кого — берите лом, только руками не надо, — заметил Эйб.

— Некогда было мешкать, а лома под рукой не оказалось, — ответил Самсон.

— Напомнило мне генерала, который взял с солдат полка обещание: ругаться будет он один, — начал Эйб. — Однажды сержант намучился с упряжкой мулов. Ливень страшный, а правый мул заупрямился, ни фунта не тянет. Сержант вымок до нитки и выругался песней в четырнадцать куплетов: полполка слышало. Генерал вызвал его, чтобы взыскание наложить.

«Молодой человек, кажется, мы договорились: вся брань на мне», — говорит.

«Так точно, — отвечает сержант. — Только ругаться надо было немедленно. Пошли я за вами, вы бы вовремя не поспели».

Когда отзвучал одобрительный смех, Самсон сказал:

— Жаль, что неприятностей не избежали. Единственное пятно на этом дне. Доброту жителей Нью-Салема я никогда не забуду.

— Общая помощь при постройке дома — явление глубочайшего смысла, — сказал Келсо. — Демократия стремится к всеобщей дружбе: каждый работает на всех, все — на каждого, и любимчиков нет. Каждая община подобна тысяче друзей Фив. Большинство её членов стоят плечом к плечу ради общего блага, ради справедливости, закона и чести. Из всей этой европейской шерсти школы прядут нити демократии. Железные дороги подберут их и соткут в единое великое полотно. Придёт время, и мы увидим десять миллионов друзей Америки, сплотившихся, как когда-то тысяча друзей Фив.

— Великая мысль, — сказал Эйб.

— Никто не способен представить мощь этой фаланги дружбы, воспитанной в одной школе, — продолжал Келсо. — Два года назад «Британская энциклопедия» подсчитала: в 1905 году население Соединённых Штатов составит сто шестьдесят восемь миллионов, а в 1966-м — шестьсот семьдесят два миллиона. Богатство, могущество, наука, литература — всё идёт вслед за просвещением и ростом населения. Причины, некогда перенёсшие скипетр цивилизации с Евфрата в Западную Европу, перенесут его оттуда в Новый Свет.

— Говорят, электричество и развитие паровой машины заставят всех людей мыслить одинаково, — заметил Эйб. — Если так, демократия и свобода распространятся по всей земле.

— Семя всеобщего братства разлетается повсюду, и его уже не уничтожить, — продолжал Келсо. — В прошлом году Мадзини сказал: «На небе одно солнце для всей земли, и один закон для всех её обитателей. Мы здесь, чтобы по-братски утвердить единство человеческого рода, дабы когда-нибудь было одно стадо и один Пастырь».

Линкольн снова заговорил:

— Думаю, мы стоим на пороге величайших лет истории. Какая честь — жить в такое время.