Человек на все времена. Роман о пионерах и рождении американской демократии

— Далеко до него?

— Три мили.

— Поедемте с нами. Если можно получить эти деньги, получайте. Я помогу вам собраться и перебраться туда, где можно заработать на жизнь.

— Я бы рад, да конь у меня хромой и детей оставить не с кем.

— Сажайте их сюда, в повозку, и пойдёмте. Если там есть наёмные экипажи, я вас домой отправлю.

И вот дети уселись в повозку, Сара повела лошадей в соседний городок, а Самсон с Бримстедом пошли пешком. Там добрая женщина купила новую одежду всему семейству Бримстедов. Бримстед продал свои владения на Песчаных равнинах, купил хорошую пару лошадей с упряжью и ткань для полога. У него осталось пятьдесят долларов в кармане, а выражение лица стало совсем другим. Посадив детей верхом и взвалив на плечо мешок с провизией, он повёл лошадей к прежнему дому. Наутро ему предстояло отправиться по следам Трейлоров — к берегам Сангамона.

Самсон расспросил о нём в городке и узнал, что это честный человек, которому не повезло. Соседская жена два года заботилась о его детях, но из-за нездоровья ей пришлось отказаться от этой заботы.

— «Больше Бог», — повторила Сара слова девочки, когда они снова тронулись в путь. — Думаю, сегодня Он и спас их от богадельни. Надеюсь, они нас догонят. Мне бы хотелось немного присмотреть за детьми. Как им нужна мать!

— Догонят, не сомневайся, — сказал Самсон. — У нас поклажи больше, чем у них будет, да и движемся мы небыстро. Завтра утром они покинут страну, где нет Санта-Клауса. Будто сам Бог заговорил со мной, когда девочка сказала, что Санта-Клауса здесь нет.

— Страна, где нет Санта-Клауса, — подходящее название, — сказала Сара.

В тот день они увязли в тяжёлой топи, и Самсону пришлось нарубить жердей, чтобы настлать гать для лошадей и повозки, а потом долго поддевать переднюю ось концом тяжёлого шеста. Наконец лошади вытащили их.

— Когда старина Полковник шею согнёт, всё с места сдвинется, хоть он сам по брюхо в грязи, — сказал Самсон.

Под вечер они выехали к реке в лесной глуши. Уголок был дивно хорош; в одной из его зелёных башен звенели колокольчики дрозда-отшельника. Только они да тихая песня реки нарушали тишину. Закатное сияние, зажигавшее западные окна леса, было того же цвета, что и эта музыка, — золотого. Длинные лучи местами пронизывали колоннаду стволов и ложились на дорогу. Усталые путешественники остановились на грубом дощатом мосту через реку. По долине тянул лёгкий прохладный ветерок, неся запахи пихты, сосны и лиственницы.

— Пахнет, как в Медвежьей долине, — сказала Сара.

— Как там в тех стихах, что ты учила к церковному вечеру? — спросил Самсон.

— Наверно, ты вспомнил вот эти строки:

И западный ветер душистым крылом

Меж кедрами веет, струя аромат

Бальзамной корицы и нарда.

— Вот-вот, — сказал Самсон. — Пожалуй, останемся до завтра на этом постоялом дворе.

Джо спал, и его уложили на одеяла, пока готовился ужин. Вскоре после ужина Самсон подстрелил оленя, зашедшего в речные пороги. К счастью, прежде чем упасть, тот успел выбраться на противоположный берег. Весь вечер все вместе разделывали тушу и заготавливали лучшие куски мяса. Их нарезали полосами величиной примерно с ладонь, солили и раскладывали на решётке в двух футах над слабым огнём, прикрыв сверху зелёными ветками. За два-три часа жар и дым подсушивали мясо и придавали ему превосходный вкус. Нет ничего вкуснее оленины, приготовленной таким способом. Если хранить её в сухости, она месяц и дольше сохраняет вкус и свежесть.

Самсон продолжал возиться с мясом, когда остальные давно уже улеглись. Закончив почти всю работу, он оставил его на решётке над догоравшим огнём, перешёл реку к повозке, взял одеяло, снова зарядил ружьё и лёг спать с собакой под боком.

Несколько часов спустя его разбудил, по его выражению, «какой-то бычий рёв». Пёс с лаем бросился через реку. Самсон схватил ружьё и побежал следом. Над верхушками деревьев уже пробивался первый тусклый утренний свет. Какой-то большой зверь рычал, ревел и катался по кустам возле решётки с мясом. Через мгновение он вывалился на открытое место рядом с Самсоном. Теперь тот разглядел крупного чёрного медведя, отчаянно боровшегося с заплечной корзиной. Медведь просунул в неё свою огромную голову, а обруч крепко обхватил шею. Он фыркал, рычал, мотал головой и бил обеими передними лапами, стараясь освободиться. Самбо вцепился в короткий обрубок хвоста, и медведь тщетно пытался дотянуться до него: пёс уворачивался, не разжимая зубов. Оба вертелись так проворно, что Самсону приходилось выплясывать, чтобы не попасть под них. Обезумевший от беды медведь прыгнул в его сторону, и качнувшаяся корзина задела человека за бок. Они то врывались в кусты, то снова выкатывались наружу, а Самбо всё не отпускал хвоста. Никогда ещё охотнику не случалось видеть ничего более странного и уморительного. Самсон никак не мог прицелиться в этот шумный, стремительный водоворот меха. Вдруг медведь поднялся на задние лапы, сердито рявкнул и изо всех сил тряхнул корзину. В эту короткую заминку пуля угодила ему в сердце, и он рухнул. Самсон прыгнул вперёд, схватил собаку за ошейник и оттащил, пока зверь бился в предсмертных судорогах. Потом пошёл к стоянке; его громовой хохот разбудил далёкое лесное эхо.

— На обед медвежатина! — крикнул он Саре и детям, стоявшим на мосту и дрожавшим от страха.

И снова смех наполнил лес.

— Господи праведный! Да что же это было? — спросила Сара.

— Видите ли, дядюшка Медведь пришёл украсть нашу солонину, а солонина взяла да его самого и украла, — проговорил Самсон между приступами хохота, который уже передался всем домашним. — Сунул голову в корзину, а она его и не пускает. Говорит: «Первый раз в жизни медведя проглотила. Если не возражаешь, я так и останусь снаружи. Ты мне, пожалуй, нравишься». А медведь возражает. Не хочет, чтобы его корзина съела. До сих пор-то он сам всех глотал, вот и давай на неё орать, ругаться, пугать, чтобы отстала. Скажу я вам, нахальничал он с этой старухой ужасно, а она держится. Как же он метался с Самбо на хвосте! Думал, его с обоих концов глотают. Страшное дело! Пойдёмте, посмотрите.

Они подошли к уже мёртвому медведю. Самбо забежал вперёд, снова вцепился в обрубок хвоста и яростно трепал его, словно хотел приписать себе лишнюю долю заслуг. Обруч корзины так крепко стиснул медвежью шею, что пришлось с силой тянуть, чтобы стащить его через голову. Одну сторону корзины — ту, что при переноске прилегала к спине, — от когтей защищала накладка из толстой подошвенной кожи. Когти почти прорезали её насквозь, а один из заплечных ремней изорвали в клочья.

— Думаю, он бы сорвал свою вуаль, если бы пёс дал ему ещё немного времени, — сказал Самсон. — Напасти у дядюшки Медведя были с обоих концов, вот он и не знал, куда повернуться.

На дне корзины по-прежнему лежал изрядный кусок солонины.

— Небось теперь от него медведем отдаёт, — сказал Самсон, разглядывая мясо. — Уж больно много на него чихали да рычали. Бетси, снеси его к реке, смой с него медведя. А я пока шкуру сниму, мать завтрак приготовит. Под решёткой с олениной, думаю, ещё углей вдоволь.

В то утро выехали довольно поздно. По обыкновению Джо стоял возле головы Полковника, а тот слизывал коричневый сахар с робко подставленной ладошки. Затем конь касался лица Джо большими мохнатыми губами — словно в благодарность за щедрость. Полковник, казалось, необыкновенно привязался и к мальчику, и к собаке; Пит же обоим не доверял. Впрочем, ему вообще некогда было отдыхать: он вечно был занят либо работой, либо мухами. Несколько прорех в корзине залатали гибкими зелёными прутьями. Когда её грузили, она скрипела под тяжестью заготовленной оленины. Медвежье мясо аккуратно завернули в шкуру и положили рядом. В следующем городке мясо, шкуру и право на премию за убитого медведя продали за тридцать добрых шиллингов.

— Вот и старому хорьку полегчало, — объявил Самсон, когда они поехали дальше.

— После встречи с Бримстедами ему крепко досталось, — сказала Сара.

— Это верно, мэм! И нисколько мне его не жаль. Пусть время от времени из норы вылезает. Говорю тебе, там, в стране, где нет Санта-Клауса, с нами словно сам Бог говорил. Да, словно сам Бог.

Помолчав, Сара сказала:

— Думаю, Он часто говорит голосами маленьких детей.

Хорьком Самсон называл необычайно большой высушенный свиной пузырь, в котором носил деньги. Денег по тем временам он взял с собой довольно много. В пузыре поменьше хранился табак.

Позднее у мальчика заболело горло. Сара обвязала ему шею ломтем свинины, а Самсон устроил у дороги стоянку. Развели хороший костёр и дали Джо пропотеть над отваром тсуги. Для этого хвойные ветки заварили в вёдрах с горячей водой; больного посадили на стул у огня, укутали одеялом, плотно сколов его у шеи, и поставили под одеяло вёдра с дымящимся отваром. После этой процедуры и суток в постели перед жарким костром у навеса Джо снова смог занять своё место в повозке. Путешественники вспоминали Бримстедов и удивлялись, что те до сих пор не нагнали их.

На двадцать девятый день пути перед ними открылась прекрасная зелёная долина Мохока. С высоты холмов было видно, как лесной полог спускается к реке и далеко тянется к востоку и западу, лишь кое-где прерываемый небольшими просеками. Вскоре показались дымки и шпили процветающего городка Ютика.

Глава II

В которой повествуется о сильном впечатлении, произведённом на путешественников паровой машиной и знаменитым каналом Эри. Здесь же вкратце рассказывается о любопытных людях, встреченных в дороге и на праздновании Четвёртого июля у большого водного пути.

В Ютике они купили провизию, жестяную трубу для Джо и куклу с настоящим фарфоровым лицом для Бетси, а затем свернули на главную северную дорогу, ведшую на восток, к Бостону, и на запад, к берегам внутренних морей. Когда-то здесь проходила большая тропа ирокезов. Они называли её Длинным домом: она тянулась от Гудзона до озера Эри и в их времена была надёжно укрыта лиственной кровлей. Здесь путешественники впервые увидели паровую машину. Она стояла неподалёку от Ютики, пыхтела и дымила, приводя лошадей в ужас и недоумение, а седоков повозки — в сильнейшее волнение. Мальчик от страха прижался к отцу.

Самсону хотелось вылезти и поближе рассмотреть шумное чудовище, но лошади вставали на дыбы, стремясь поскорее убраться прочь, и остановиться хотя бы ненадолго было невозможно. Самбо в панике бросился вперёд, поджав хвост, и спрятался в придорожных кустах.

— Что это было, отец? — спросил мальчик, когда лошади перестали тревожиться из-за новой опасности.

— Паровая машина, — ответил тот. — Сара, ты её хорошо разглядела?

— Да уж! Все новые выдумки, о которых я слышала, рядом с этой — ничто! — воскликнула она.

— Она только-только работать начала, — сказал Самсон.

— А что она делает? — спросил Джо.

— На железной дороге может схватить целый дом с людьми и убежать с ним. И несётся как ветер.

— Она их съедает? — спросил Джо.

— Нет. Она ест дрова и масло, да ещё всё орёт: подавайте добавки. Пожалуй, целую поленницу за пять минут проглотит и половиной ведра касторки запьёт. Подхватит людей, унесёт куда-нибудь и высадит. Небось у них волосы дыбом встают и зубы стучат.

— А покалечить она кого-нибудь может? — с надеждой спросил Джо.

— Ну, сударь мой, если кому захочется покалечиться и он у неё на дороге станет, думаю, всё выйдет как нельзя лучше. Сила в ней страшная. Да если человек схватится за хвост паровоза и упрётся, он у него все ногти на ногах повыдёргивает.

Джо начал относиться к паровозам с глубоким почтением.

Вскоре рядом с дорогой показался знаменитый канал Эри. По нему зерно далёкого Запада только недавно начало течь на восток потоком, не иссякавшим с апреля по декабрь. Большие баржи, которые мулы и лошади тянули с берега, рассекали неподвижную воду. Путешественники остановились и смотрели на баржи, длинные буксирные канаты и натужно тянувших животных.

— Вот вам настоящая искусственная река, сотни миль длиной, ручная работа из лучшего материала, воду держит, ни коряг, ни камней, никаких изъянов, долговечность гарантируется, — сказал Самсон. — Благодаря ей имя Девитта Клинтона теперь повсюду известно.

— Что же дальше-то будет! — воскликнула Сара.

По дороге, более широкой и ровной, чем все прежние, им встречалось множество упряжек; они обгоняли других переселенцев, двигавшихся на запад, миновали зажиточные фермы. На ночлег остановились у реки вместе с семьёй из Коннектикута, ехавшей в Огайо. В одной повозке у тех громоздилась домашняя мебель, в другой сидело семеро детей. Молодёжь провела у костра весёлый вечер, а взрослые приятно побеседовали. Особенно много говорили о великом канале Эри.

Так они добрались через Канандейгуа и реку Дженеси до Рочестера, затем через Льюистон поднялись вдоль Ниагары к водопаду и расположились там, откуда были видны огромные массы низвергающейся воды и слышен её приглушённый гром. Незадолго до водопада они нагнали бедную ирландскую семью Фланаганов; возле Ниагары обе семьи стали лагерем вместе. Фланаганы направлялись в Мичиган. Три года назад они приехали из Старого Света и поселились в округе Брум штата Нью-Йорк. Теперь и они искали более многообещающий край. Среди них был крепкий рыжеволосый веснушчатый юноша по имени Деннис, уже вышедший из раннего отрочества. Он шагал рядом с волами, держа в руке кнут, в высоком бобровом цилиндре, лихо сдвинутом набок, и рваном синем сюртуке с медными пуговицами; штаны его были заправлены в большие сапоги из воловьей кожи. Ехал с ними и красивый молодой человек по имени Джон Макнил, одетый в рубашку с оборками и фрак, сильно испачкавшиеся в дороге. Послушав рассказ Самсона о Сангамонском крае, он сказал, что, пожалуй, тоже отправится туда. По пути они с Деннисом поменялись шляпами. Величественный вид бобрового цилиндра так поразил Денниса, что в придачу к своей шляпе он отдал серебряную булавку для галстука и пятнадцать шиллингов.

Деннис был весельчак. На плоской скале у реки он отплясывал джигу, пока Самсон играл «Ирландского прачечника» и «Рыбацкий хорнпайп». В разгар веселья порыв ветра сорвал с него высокий цилиндр, перенёс через край обрыва и забросил в ветви кедров, росших на крутом склоне футах в десяти ниже. Никто не успел остановить храброго ирландца: он уже карабкался вниз, к деревьям. Место было опасное — кедры нависали над рекой на краю пропасти глубиной больше ста футов. Свой клад он добыл, но обратно Самсону пришлось вытаскивать его на верёвке.

Самсон рассказал про медведя под вуалью, а закончив, сказал ирландцу:

— Тебе не помешает помнить: попасть в беду легче, чем из неё выбраться. По мне, один ирландский паренёк с чистым сердцем дороже всех бобровых шляп на свете.

Прежде чем попрощаться, Сара снабдила ирландскую семью изрядным запасом печенья и сушёной оленины.

Когда на следующее утро наши путешественники тронулись в путь, они остановились напоследок взглянуть на великий водопад.

— Дети, — сказал Самсон, — посмотрите на него как следует. Это самое удивительное зрелище на свете, и, может быть, больше вам никогда его не увидеть.

— Индейцы верили, что в этой реке живёт Великий Дух, — сказала Сара.

— А мне кажется, они были правы, — задумчиво произнёс Самсон. — Будто в этой воде великий дух Америки. Она движется куда хочет, и ничто её не остановит. Всё, что попадает в течение, идёт вместе с ней.

— И только сильные могут выдержать этот путь, — сказала Сара.

На эти слова её, несомненно, навела ломота в костях. Жёсткое сиденье и бесконечная тряска в долгие жаркие, пыльные дни измотали их. Даже на сердце становилось больно при мысли о бесконечных дорогах впереди. Самсон набил мешок соломой и подложил Саре с детьми на сиденье. В ответ на жалобы он обычно говорил:

— Знаю, ужасно утомительно. Но надо потерпеть. Мы ещё привыкнем, и будет нам очень весело. Время быстро пройдёт, вот увидите.

Потом заводил песню или какой-нибудь затейливой шуткой смешил всех до слёз. Ночь на третье июля они провели на постоялом дворе в Буффало — тогда ещё грубоватом, но оживлённом и быстро растущем центре перевозок между Востоком и Западом. На следующий день в городе готовилось большое празднование Четвёртого июля, и путешественники задержались, чтобы его увидеть. На восходе зазвонили колокола и загрохотали пушки. Для путников, державших путь на Запад, день был полон волнений. Лошади дрожали в стойлах. Самбо забился в ясли Полковника и не желал вылезать.

В толпе было немало переселенцев, ехавших на дальний Запад: мужчины, женщины, дети, младенцы на руках; ирландцы, англичане, немцы и янки. Попадались и хорошо одетые, красивые молодые люди из колледжей Новой Англии, отправлявшиеся миссионерами «туда, где пустыня встречается с возделанной землёй».

В те дни Буффало, стоявший на краю внутренних морей, словно пах свежей, ещё дикой землёй. Особенно ощутимо это было в тот праздничный день, когда город наполнили грубо одетые и ещё грубее выражавшиеся люди: грузчики, озёрные и речные лодочники пограничного края. Некоторые прошли свою школу на Огайо и Миссисипи. На запруженных улицах много пили и дрались. Иные из этих перевозчиков американских товаров изливали восторг в песнях.

В дневнике Самсона сохранился припев одной старой озёрной песни, который он потом записал, как сумел:

Так трижды ура капитану и нашим ребятам лихим!

Дай ветра, пусти её в море — куда угодно домчим!

Чуть бороды нам не повыдуло — такой был ветер в пути,

Когда мы шли из Буффало к Милуоки-и-и!

Каждый из этих грубых людей нарядился по собственному вкусу. Многие были в добротных телячьих сапогах с красными голенищами, натянутыми поверх штанов, и на высоких каблуках, в синих или красных рубахах и широкополых соломенных шляпах. Длинноволосый человек в кожаных ноговицах и мокасинах, с ножом за поясом и чересчур большим запасом виски под ним, потешал собравшихся, громко объявляя о собственном безрассудстве и неустрашимости и ещё громче требуя случая пустить их в дело. По свидетельству летописца, это было комическое хвастовство, рассчитанное только на смех.

— Вот он я, наполовину человек, наполовину аллигатор! — орал он. — Я из крепких: буду жить вечно, а после превращусь в столб из гикори. Только что из болот старого Кентукки выполз! Мне всего год от роду, но провалиться мне на месте, если я не отделаю любого в этих краях. Это я тащил «Широкорогого» вверх по Солт-Ривер, где коряги торчали так густо, что рыба не могла проплыть, не ободрав чешуи. Ку-ка-ре-ку! Это я ещё младенцем от молока отказался, глаз открыть не успел, а уже бутылку рому потребовал. Говорите, оскалом кору с дерева содрать? Пустяки! От одного моего взгляда у быка на пятке волдырь вскочит. Ку-ка-ре-ку!

Он хлопал себя по бёдрам.

— Чёрт побери! Неужели никто не осмелится подойти и взять меня за шиворот? Да мне бы душу порадовало, найдись тут человек, способный расщепить меня на сапожные гвозди. Если кто и заслужил, так я. Придётся домой ехать и снова со стариной Биллом Симсом рассчитываться. Ему уж и глаза пообвыковыривали, и ухо только одно осталось, но он старается как может. Хоть что-то. Немного аппетит утолит, а большего такому, как я, в этом скорбном мире ждать не приходится.

Тут к герою подошла высокая костлявая женщина «в пёстром платье», по выражению Самсона. Под воротником у неё была большая позолоченная брошь с узором из букв, составлявших имя Минни. Она смело надавала ему по ушам.

— Наконец побили! — крикнул он, подбирая шляпу, слетевшую от понесённых ударов, и с добродушным смехом удалился.

Поведение этих грубых предвестников цивилизации несколько встревожило Сару.

— Не беспокойся, — сказал Самсон на следующее утро, когда они ехали по Приозёрной дороге. — Озёрные да речные лодочники — самые грубые люди на Западе. Но они и вполовину не так плохи, как кажутся с виду и на язык. Всё их бесовство наружу выходит. Мне говорили: любой из этих парней жизнью пожертвует ради женщины, и, думаю, так оно и есть.

По дороге к Силвер-Крику, Дюнкерку и Эри они любовались озером и наслаждались прохладным ветерком с воды. Сама же дорога в те времена была скверной.

Довольно уже сказано об этом долгом, утомительном путешествии. Но худшее, гораздо худшее, ещё ждало их впереди — в болотистых низинах Огайо и Индианы. На одном из болот Огайо сломалось колесо. В тот же день Сару затрясло в ознобе, затем бросило в жар. Самсон соорудил у дороги грубый навес, уложил под него Сару, а сам верхом на Полковнике отправился в ближайший городок.

«Никогда не забуду этот день в глухом лесу, — писала она брату. — Ни один день, сколько помню, не привязывал меня к детям так сильно. Они носили из ручья воду, которую я пила в огромном количестве, смачивали мою больную голову, рассказывали мне истории и всячески старались подбодрить. Джо держал наготове медвежью палку и строил планы на случай появления медведей, волков или индейцев. В Пенсильвании Самсон выковал в одной кузнице несколько гвоздей. Джо сумел вбить один в конец своей палки и, как ему казалось, получил грозное оружие. Гвоздём он надеялся проткнуть медведю глаз. Кроме того, он положил на дно заплечной корзины кусок солонины, зная её пристрастие к медведям. Моя вера в Божье покровительство была полной, а дети, несмотря на мои мучения, служили мне великим утешением. Во второй половине дня вернулся Самсон с доктором, инструментами и бруском выдержанного дерева. Как хорош он был, когда подошёл, опустился возле моей постели на колени и поцеловал меня! Путешествие тяжёлое, но с таким мужем женщина всё вынесет. Доктор дал мне пилюли Сэппингтона от лихорадки и сказал, что через три дня я поправлюсь. Так и вышло.

Под вечер пошёл дождь. Самсон пел, работая над колесом. Мимо проезжал верхом путешественник и увидел нашу беду. Это был молодой миссионер, направлявшийся на запад. Самсон принялся с ним шутить.

— Вы удивительно веселы для человека, у которого столько неприятностей, — сказал незнакомец.

И тут я услышала ответ Самсона:

— Видите ли, сэр, я в таком положении, что без веселья совершенно не обойтись. Оно как смазка на колёсах: без него мы с места не сдвинемся. Когда нам что-нибудь нужно, мы сами это делаем, если можем. Жена больна, повозка сломалась, идёт дождь, скоро ночь, кругом глухомань — не лучшее время мне нос вешать, как вы думаете? Ни костей мы не переломали, ни землетрясения не случилось, ни скальпов индейцы с нас не сняли. Стало быть, кое-что для счастья осталось.

— Послушайте, незнакомец, вы мне нравитесь, — сказал тот. — Если я могу чем-нибудь помочь, я задержусь».

Он провёл с ними ночь, помог починить обод и надеть железную шину. Лихорадка с ознобом переходила от одного к другому, и до конца пути переболели все, хотя Самсон даже в болезни не выпускал вожжей. Поломок было много, но его изобретательность всякий раз позволяла справиться с ними.

Однажды под вечер их нагнал высокий красивый юноша-янки верхом на пони. Пони остановился возле повозки и посмотрел на путешественников, будто прося о помощи. Юноша показывал куда-то на горизонт и что-то бормотал. Сара тотчас поняла, что он бредит в жару. Она выбралась из повозки и взяла его за руку. Как только она это сделала, он заплакал, словно ребёнок.

— Этот мальчик болен, — сказала она Самсону.

Тот подошёл и помог юноше сойти с лошади. Они остановились на ночлег, уложили его, дали лекарство и окружили нежной заботой. На следующий день он был ещё слишком слаб, чтобы ехать дальше. Трейлоры остались и выхаживали его, пока он не смог продолжить путь. Родом он был из округа Ниагара штата Нью-Йорк, звали его Гарри Нидлзом.

Мать его умерла, когда ему было десять лет, а отец женился снова. С тех пор дома ему жилось несладко. Отец дал ему пони и сто долларов и отправил искать счастья. Одинокий, больной, тоскующий по дому, он просто ехал на запад с возвышенной верой, что Запад как-нибудь о нём позаботится. Не встреть он добрых людей, мог бы и погибнуть в дороге. Его история тронула сердца Сары и Самсона. Это был рослый, неопытный деревенский парень с добрым сердцем, пустившийся в путь с надеждами и жаждой приключений. Саре было приятно заботиться о бедном юноше по-матерински, и так случилось, что он присоединился к их маленькому отряду. Он был услужлив и добродушен и знал разные забавы, восхищавшие детей. И мужу, и жене пришёлся по душе этот большой честный мальчик.

Однажды он сказал Самсону:

— Надеюсь, вы не будете против, сэр, если я поеду с вами.

— Мы будем тебе рады, — ответил Самсон. — Мы уже это обсудили. Если хочешь, поезжай с нами; наш дом станет твоим, а я уж с тобой по совести обойдусь.

Они пересекли Индиану и широкие травянистые равнины Иллинойса. На девяносто седьмой день пути, проехав через волнистые, цветущие прерии, поднялись на длинный крутой холм к маленькому посёлку бревенчатых хижин — Нью-Салему, что стоял на берегу Сангамона. Около полудня они остановились посреди этой деревушки в прерии, напротив небольшого дома, обшитого досками. Над дверью висела вывеска с неровными буквами: «Таверна Ратледжа».