Человек на все времена. Роман о пионерах и рождении американской демократии

Сара и Самсон выросли на соседних фермах возле городка. Учился он мало, но обладал живым умом и добрыми наклонностями. У Сары были зажиточные родственники в Бостоне, и ей посчастливилось целый год проучиться в этом городе. Она была хорошенькой девушкой с редкими для того времени и места вкусом и утончённостью. Её руки добивались многие видные молодые люди, но ей больше всех нравился большой, властный, добродушный и смешливый Самсон, при всей его неотёсанности. Разумеется, в её руках это бревно подверглось некоторой обтёске и шлифовке, а мысли его она мягко направила по новым, приятным путям. Сарин дядя Роджерс из Бостона снабжал их лучшими книгами и журналами того времени. Они с большим удовольствием читали их друг другу вслух. Более того, они помнили прочитанное, дорожили им и размышляли над ним.

Взглянем на них в ту минуту, когда они медленно выезжают из родного городка. Над повозкой на дугах из гикори натянут брезентовый полог. Они сидят впереди, на высоком сиденье, откуда видны волы. По лицу женщины текут слёзы. Мужчина склонил голову. Локти его упираются в колени; рукоять погонялки из гикори лежит поперёк бёдер, ремень — у ног. Кажется, он смотрит на сапоги, в голенища которых заправлены штаны. Это крепкий светловолосый бородач с добрыми голубыми глазами и довольно крупным носом. Голова и плечи Самсона Трейлора дышат могучей силой. Ширина спины, величина рук и запястий, цвет лица — всё выдаёт в нём силача. Только эта задумчивая, печальная поза и позволяет заметить его волнение. Через несколько минут он принимается насвистывать весёлую песенку.

Мальчик Джозайя, которого дома зовут просто Джо, сидит рядом с матерью. Это стройный ребёнок с милым лицом. Он с тревожной нежностью смотрит на неё снизу вверх. Девочка Бетси сидит между братом и отцом. В тот вечер они остановились у старого друга, жившего в нескольких милях к северу по пыльной дороге.

— А вот и мы! Едем на Запад! — крикнул Самсон человеку на крыльце.

Он спрыгнул на землю и помог семье выбраться из повозки.

— Проходите в дом, я позабочусь о волах, — сказал хозяин.

Самсон направился к дому, подхватив девочку под одну мышку, а мальчика под другую. На пороге их радушно встретила женщина с приятным лицом.

— Бедняга вы наш! Заходите скорее, — сказала она.

— Бедняга? Да я самый богатый человек на свете! — ответил он. — Вы только взгляните, какое золото у девочки на голове! И кудрявое, и чистейшей пробы — лучше не бывает. Это Бетси, моя маленькая игрушечная женщина. Семь с половиной лет от роду, глаза голубые; каждый день помогает матери уставать. А вот мой игрушечный мужчина Джозайя. Волосы каштановые и глаза карие, как у Сары. Сердце золотое, тоже матери помогает. Ему шесть раз по одному году.

— Какие хорошенькие личики! — сказала женщина и, наклонившись, поцеловала обоих.

— Да, мэм. Получили у фей, — продолжал Самсон. — У них для маленьких людей головы всякие найдутся. А красят они их, наверно, кровью роз, золотом лютиков и синевой фиалок. А вот моя жена. Она богаче меня: мы все ей принадлежим. Мы её рабы.

— Выглядит такой же молодой, как в день свадьбы девять лет назад, — сказала хозяйка.

— Совершенно верно! — воскликнул Самсон. — Прямая, как стрела, и гордая! Я её не виню. Есть ей чем гордиться, это уж я вам говорю. Всякий раз, как загляну в её большие карие глаза, снова влюбляюсь.

На разговоры и смех в дом прибежал пёс.

— А это Самбо, наш походный спутник, — сказал Самсон. — Он любит нас всех, но частенько жалеет: ведь мы не способны постичь радость закопанной кости и запаха столба свободы или воротного столбика.

Вечер со старыми друзьями прошёл весело, ночь — спокойно, и вскоре после рассвета путешественники снова тронулись в путь. У Берлингтона они переправились через озеро на пароме и дальше поехали через горы и густые леса по дороге на Шатоге.

С той поры, как отцы-пилигримы высадились между безмерными водами и бездорожной глушью, их самих и их потомков окружал зов неведомого. Воображение молодых он наполнял золотым мерцанием надежды. Жажда приключений, желание исследовать тёмный, полный опасных обитателей и прекрасный лес, мечта о плодородных солнечных землях за ним, пересечённых реками, окаймлённых серебром и усыпанных золотом, — вот единственное наследство, которое они передавали сыновьям и дочерям, кроме силы и мужества первопроходцев. Как правдива была эта мечта, обраставшая всё новыми подробностями и становившаяся всё заманчивее, когда переходила от отца к сыну! Далеко на западных равнинах лежали земли прекраснее и плодороднее всего, что им грезилось; а в горах ещё дальше было столько золота, что им можно было позолотить небесный свод, как это делало по вечерам солнце, и столько серебра, что хватило бы и на вполне приличную луну. Однако многим поколениям не суждено было ни увидеть, ни коснуться этих сокровищ. Им оставалось лишь немного отодвигать границу поселений на запад, хранить свою мечту и передавать её детям.

Первые десятилетия девятнадцатого века принесли первые дни её осуществления. Древняя мечта жила в сердцах Самсона и Сары Трейлор, когда они впервые обратились лицом к Западу. Много лет Сара сопротивлялась ей, думая о трудностях и опасностях, подстерегающих переселенца. О Самсоне, которому в ту пору, когда он покинул родной дом, было двадцать девять лет, говорили: «Всё гоняется за журавлём в небе». Он никогда не довольствовался синицей в руках. Кое-кто из друзей обещал приехать к ним, когда они наконец найдут страну изобилия. Но большинство провожавших считало затею неразумной и после их отъезда отзывалось о Самсоне насмешливо.

Америка недооценила отважных людей, уходивших на Запад в повозках: без их высокого мужества и стойкости равнины до сих пор оставались бы невспаханной пустыней. Их нередко изображают оборванными, беспутными мечтателями, не сумевшими прокормиться у себя дома. Между тем в большинстве своём они были лучшей кровью мира и благороднейшими Божьими посланниками. Разве не заслуживают они большего почтения, чем бережливые, любящие удобства мужчины и женщины, которые предпочли остаться дома, где риска было мало, пищи — вдоволь и где дружба и вера всегда были готовы принести утешение? Самсон и Сара предпочли вступить в ряды бойцов и занять место на передовой линии цивилизации. Они прочли небольшую книгу «Край Сангамона». На языке потаватоми это слово означало «страна изобилия». Так называлась река в Иллинойсе, орошавшая «бескрайние цветущие луга несравненной красоты и плодородия, окаймлённые лесом, благословлённые тенистыми рощами, изобилующие дичью и большей частью ровные, без единой коряги или камня, способных досадить пахарю». Туда они и направлялись, чтобы приобрести участок казённой земли.

В Малоуне, городке округа Франклин в штате Нью-Йорк, они остановились погостить у старых друзей — Элайши Говарда и его жены. Там они обменяли волов на пару лошадей. Это были крупные серые кони по имени Пит и Полковник. Второй был упитан и добродушен. Главный его интерес в жизни составляла еда. Пит же постоянно высматривал и корм, и опасность. Полковник шёл слева в упряжке. Иногда Самсон набрасывал ему на спину овчину, усаживал сверху мальчика и шагал рядом, так близко, что мог в любой миг дотянуться до левой ноги Джо. Малышу это доставляло огромное удовольствие.

Теперь они ехали быстрее к краю Блэк-Ривер. По пути, в Кантоне, снова задержались, чтобы навестить капитана Муди и Сайласа Райта: оба когда-то преподавали в Вердженсе.

Дальше путь лежал через Декалб, Ричвилл, Гувернер и Антверп к Песчаным равнинам. Ради встречи со старыми друзьями они сделали большой крюк.

Каждый день в дороге дети задавали множество вопросов — главным образом о зверях и птицах, скрывавшихся в тёмных глубинах леса, через который они проезжали. Отец и мать терпеливо отвечали, и каждый ответ порождал новые вопросы.

— Забавная вы парочка, — сказал однажды отец. — Каждое наше слово норовите перевернуть, посмотреть, что под ним. Я сам был такой же: выйду на выгон и ворочаю все палки и камни, какие могу поднять, чтобы поглядеть, как побегут жуки и сверчки. А вы всё надеетесь, что из-под моих слов выскочит медведь, пума или фея.

— А почему мы совсем не видим медведей? — спросил Джо.

— Потому что они всегда замечают нас первыми или слышат, как мы едем, — ответил отец. — Чтобы повидать дядюшку Медведя, надо за вход заплатить.

— Это как? — спросил Джо.

— Надо ступать тихо и осторожно, чтобы ты его первым увидел. Если бы эта старая повозка не болтала так громко да умела ходить на цыпочках, мы бы, может, его и встретили. Он не любит, когда на него смотрят. Будто сам себя стыдится. И я бы не удивился: есть ему чего стыдиться.

— А что он сделал? — спросил Джо.

— Ловил овец, поросят и оленят, да и утаскивал.

— А потом что с ними делает?

— Съедает. Ну, хватит. Тут камней да грязи полно, мне за дорогой смотреть надо. Теперь берись за мать, погоняй её немножко своими вопросами по холмам вверх-вниз, а мне дай отдышаться.

В дневнике Самсон рассказывает, как на вершине долгого крутого спуска он срубал у обочины деревце, привязывал комель к задней оси и цеплялся за ветви, пока жена правила лошадьми. Так он сдерживал тяжёлую повозку: получался надёжный тормоз.

Неделями они ехали через лес. Когда день начинал клониться к вечеру, искали место у ручья, где можно было переночевать и иметь воду под рукой. Самсон привязывал лошадей, поил и кормил их. Пока Сара с детьми разводила костёр, кипятила чай и пекла лепёшки, он добывал наживку и ловил рыбу в ручье.

«Не успею опустить крючок в воду, — пишет он, — как через несколько минут уже выпотрошенная форель шипит на сковороде с куском солонины. А если нет, значит, день для рыбалки выдался совсем плохой».

После ужина часть поклажи вынимали, на доски под пологом повозки стелили перину и покрывали её одеялами. Затем Самсон пел песни, рассказывал истории или играл на скрипке, забавляя семью. Скрипка неизменно будила птиц в кронах, и некоторые из них — вероятно, дрозды, певуньи или белогорлые воробьи — начинали щебетать. То одна, то другая выражала своё мнение о нарушении покоя коротенькой песней. Музыкант часто прерывал игру, чтобы послушать эти мелодичные шепотки «на галёрке», как он выражался.

Если остальные падали духом и уставали, он принимался весело приплясывать вокруг костра, наигрывая бойкую мелодию; Самбо охотно помогал ему лапами и вносил в представление немалую долю шума. Когда докучали мухи и комары, Самсон разводил дымокуры, наполняя стоянку дымным ладаном прелой листвы, к которому часто примешивался запах сосны и пихты. Потом скрипку убирали, все опускались на колени у огня, и Сара вслух молилась о защите на ночь. Как видите, они возили с собой собственный маленький театр, церковь и гостиницу.

Вскоре после наступления темноты Сара с детьми укладывалась спать. Самсон же в хорошую погоду заворачивался в одеяла у костра; рядом лежали заряженное ружьё и пёс Самбо. Нередко волчий вой в далёком лесу часами не давал уснуть, а собака ворчала и лаяла.

На рассвете Самсон будил лагерь. Уводя лошадей на водопой, он распевал весёлую песню — это и был его побудочный сигнал.

— Хорошо спал? — спрашивала Сара.

— Превосходно! — отвечал он обычно. — Только, когда дымокуры погасли, комары принялись клевать мне лицо.

— У меня оно будто подушечка для булавок, — часто откликалась Сара. — Ты не согреешь нам немного воды умыться?

— Ещё как согрею! Ночью ещё два дикобраза приходили, только Самбо их не тронул.

Некоторое время назад Самбо исколол себе пасть о дикобраза и с тех пор знал, что связываться с ними не стоит.

Когда утром отправлялись в путь, Самсон обычно говорил мальчику, сидевшему рядом:

— Ну, сынок, какое у нас доброе слово?

И Джо, словно попугайчик, повторял:

— Да поможет нам всем Господь и да озарит нас светом лица Своего.

— Хорошо сказано! — отвечал отец, и начинался новый день пути.

Нередко под вечер они подъезжали к одинокой ферме. Самсон всякий раз останавливался и шёл к двери расспросить о дороге. Маленькие Джо и Бетси следовали за ним, питая тайные надежды. Одна из этих надежд была связана с печеньем, кленовым сахаром и хлебом с маслом: зародилась она в счастливый час в самом начале путешествия и с тех пор не раз подкреплялась добросердечными женщинами по дороге. Другая — увидеть младенца — принадлежала преимущественно Бетси. Интерес Джо был лишь отголоском её интереса. К младенцам он относился, так сказать, без предубеждения: мнение сестры, которая была на полтора года старше, ещё имело для него вес. Но всякий раз младенцы его разочаровывали, уж очень мало они умели. Правда, шуму от них бывало изрядно, и, по слухам, пума подражала их голосу. Однако с тех пор как Джо узнал, что кусаться они не способны, уважение к ним стало у него убывать. И всё же, не зная, чего ожидать, он непременно осматривал каждого младенца.

Возле топких мест и домов детей снимали с повозки размять ноги. Когда отец стоял у незнакомой двери, они обязательно прятались тут же за его ногами. А поскольку надвигалась ночь, хозяева неизменно приглашали поставить лошадей в сарай и остаться до утра. Отчасти дело было в добром лице и голосе Самсона, но главным образом — в умоляющих детских личиках, о чём родители и не подозревали. Какое материнское сердце могло бы устоять перед их безмолвной просьбой или не понять её? Для Сары, Джо и Бетси эти ночёвки становились памятными событиями. В письме к брату Сара писала:

«Ты не представляешь, как хорошо было увидеть женщину и поговорить с ней. Мы разговаривали и разговаривали до полуночи, когда все остальные давно спали. Она дала мне подержать ребёнка на коленях, пока его не уложили. Как хорошо было снова чувствовать в руках маленькое тёплое тельце и его дыхание! За всю жизнь я не видела младенца красивее. И как хорошо было побыть в настоящем доме, поспать в мягкой тёплой постели, поесть желе, печенья, свежего мяса, картошки и хлеба с маслом! Самсон играл для них и смешил своими рассказами до самого сна. Они не взяли ни цента, а когда мы уезжали, дали нам корзинку с дюжиной яиц и кусок оленины. Их фамилия Сэнфорд, я обещала им написать. Это добрые христиане; они говорят, что, может быть, присоединятся к нам в стране изобилия, если она окажется такой, как мы надеемся».

Два дня стояла холодная дождливая погода, дул северо-восточный ветер, дороги развезло. Дети жаловались на холод. Проехав несколько миль, путники остановились у старого охотничьего навеса, обращённого к огромной замшелой скале неподалёку от дороги.

— Пожалуй, погостим-ка мы здесь, — сказал Самсон.

— А у кого мы будем гостить? — спросил Джо.

— У деревьев и фей, — ответил отец. — Разве не слышишь, как они просят нас остаться? Говорят: ветер злой, лучше остановитесь да устройте себе хорошую погоду. Предлагают нам дом, крышу над ним и дрова для огня. Думаю, через несколько минут у нас будет собственное солнышко.

Самсон надрал коры и починил крышу, потом с помощью кремня, трута и смолистых сосновых щепок развёл перед скалой жаркий костёр. Вскоре всё его семейство сидело под навесом в тёплом свете огня. Рядом стоял ещё один грубый остов из жердей, положенных на развилки и отчасти прикрытых корой. Немного подправив его, Самсон устроил вполне сносное укрытие для Пита и Полковника. Затем он спустился к ручью в нескольких десятках шагов, нарубил пихтовых веток и вскоре вернулся с целой охапкой душистого лапника. Он подсушил его у огня и толстым слоем расстелил под навесом. Здесь уже стало тепло: огромная скала напротив отражала жар костра. Свет пляшущих языков пламени падал на путешественников.

— Вот видите, можно и самому себе хорошую погоду устроить, да ещё с солнышком, если умеючи, — сказал Самсон. Усевшись, он выкатил из золы уголёк, проворно подхватил его пальцами и положил в чашечку глиняной трубки. — Мы с матерью в книге читали, что в дереве полно солнечного света. Он там хранится, дожидается, когда нам понадобится. Подожжёшь — и выходит тёплое солнышко для таких вот дней. Хорошо о нас Господь заботится, верно?

От прежних костров нижний край скалы выкрошился на несколько дюймов. Под выступом кто-то написал углём: «Стоянка Медвежья долина». Это навело детей на мысль попросить рассказ о медведе. Откинувшись на зелёную подстилку из ветвей, Самсон поведал им о громадном медведе с горы Верблюжий Горб, которого убил его отец, и рассказал ещё много лесных историй.

В этом душистом, чудесном пристанище они прожили два дня, пока не миновала непогода и лошадям не скормили последние остатки кукурузной муки. Уют и благодатные запахи стоянки в Медвежьей долине навсегда остались в их памяти.

После ненастья, в тёплый ясный день, они ехали по песчаному краю и добрались до грубо сколоченного, недостроенного каркасного дома у края широкой вырубки. С одной стороны дороги песок лежал наносами: видно было, что недавний ветер передвинул его. Поле покрывала чахлая растительность. Во дворе стояли босой оборванный мужчина и трое тощих, плохо одетых детей. Был полдень. Дворняга с примесью гончей в крови с лаем подскочила к повозке, бросилась на Самбо и тут же получила своё. Долгий опыт самообороны научил Самбо, что лучший выход из подобного положения — схватить противника за ногу и не отпускать. Так он и поступил. Дворняга завизжала. Самсон поднял обоих псов за загривки, разжал Самбо челюсти и отбросил дворнягу. Та с жалобным воем убежала.

— Напомнило мне одного быка, который в Вермонте на человека напал, — сказал он. — А у того дубинка была. Человек увернулся, схватил быка за хвост и давай гонять его по всему выгону да колотить. Бык ревёт, а человек кричит: «Хотел бы я знать, кто первый-то начал!»

Незнакомец рассмеялся.

— Это ваш дом? — спросил Самсон.

Человек подошёл поближе и ответил вполголоса, доверительно:

— Послушайте, мистер, тут у нас богадельня и сумасшедший дом под одной крышей. Сумасшедший — это я. А вот нищие.

Он указал на детей.

— Говорите вы совсем не как сумасшедший, — заметил Самсон.

Человек огляделся и наклонился над колесом, словно собирался открыть тайну.

— А я вам вот что скажу, — произнёс он негромко. — Настоящий первостатейный дурак никогда так не говорит. Вы бы на мои поступки посмотрели.

— По вашей земле видно, что вы, пожалуй, правы, — засмеялся Самсон.

— Она-то и есть доказательство, — шепнул незнакомец.

— Вода у вас найдётся? — спросил Самсон.

Незнакомец придвинулся ещё ближе и заговорил самым доверительным тоном:

— Послушайте, мистер, вода у нас чуть ли не лучшая во всех Соединённых Штатах. Вон там, на опушке, родник. Холодная, как лёд, чистейшая вода. Пожалуй, это единственное, что здешняя земля даёт.

— По мне, эта земля стоит не дороже зарницы, да и передвигаться умеет едва ли не так же быстро, — сказал Самсон.

Незнакомец вполголоса ответил:

— А я вам вот что скажу: она как дикая корова. На месте не постоит, чтобы можно было хоть что-нибудь с неё надоить. Уж я и трудился, и молился, а толку мало.

— Молитвой этой земле не поможешь, — ответил Самсон. — Ей навоз нужен, да побольше. Здесь ничего, кроме блох, не разведёшь. Нехорошо просить Бога помогать разводить блох. Он слишком разумен для этого, а если вы так и будете продолжать, совсем перестанет вас уважать. Вот если купить другую ферму, привезти сюда и положить поверх этой, тогда, пожалуй, можно будет прокормиться. Не хотел бы я жить там, где ветер сам картошку выкапывает.

Незнакомец снова подался к Самсону и сказал почти шёпотом:

— Послушайте, мистер, не хотел бы я, чтобы вы об этом рассказывали, но раз уж речь зашла о блохах: я как пёс, у которого их столько, что и поесть некогда. Если кто-нибудь его не намылит, он сдохнет. Видите ли, я променял свою ферму в Вермонте на пятьсот акров этой зарницы — не глядя, ни разу не посмотрев. Нам всем до смерти хотелось на Запад, вот и приехали. Если бы не олени да рыба, мы бы давно с голоду померли.

— Вы откуда родом?

— Из Оруэлла, Вермонт.

— А зовут вас как?

— Генри Бримстед, — шепнул незнакомец.

— Сын Элайджи Бримстеда?

— Да, сэр.

Самсон взял его за руку и горячо пожал.

— Вот так встреча! — воскликнул он. — Элайджа Бримстед дружил с моим отцом.

— А вы кто будете? — спросил Бримстед.

— Я из вердженсских Трейлоров.

— Мой отец, бывало, покупал скот у Генри Трейлора.

— Генри — это мой отец и был. А вы разве родным о своей беде не сообщили?

Бримстед снова заговорил доверительно:

— А я вам вот что скажу: такому дураку, как я, не стоит об этом всем объявлять. Голова, которая так постыдно обошлась со своим хозяином, как моя со мной, пусть сама что-нибудь придумает или пропадает. Я кое-что изобрёл, может, удастся продать. Всё надеюсь, что удача ко мне повернётся.

— Повернётся, когда сами её повернёте, — заверил Самсон.

Бримстед задумчиво пошевелил босой ногой песок. Спустя полминуты он подошёл к колесу и открыл ещё одну тайну:

— Послушайте, мистер, если у вас остались сомнения насчёт моего ума, так вот вам ещё: на моей земле, в двух милях от дороги, нашли ценную руду, и я надеюсь разбогатеть. Ну разве это не доказывает, что я дурак?

— За всякого, кто возлагает надежды на земные недра, я готов проголосовать, — сказал Самсон.

Бримстед придвинулся к самому его уху и едва слышно произнёс:

— У моего брата Роберта тоже есть сумасшедший дом. Очень даже красивый, и доход приносит, но я бы с ним не поменялся.

Самсон улыбнулся: он вспомнил, что Роберт держал винную лавку.

— Послушайте, Генри Бримстед, мы голодны, — сказал он. — Если с вас будет вода, мы уж раздобудем хлеба и угостим вас таким обедом, какого вы за всю жизнь не ели.

Генри отвёл лошадей в свой сарай, напоил и накормил их, а потом принёс два ведра родниковой воды. Тем временем Самсон развёл костёр в рощице молодых тополей у дороги и принялся жарить оленину; Сара достала доску для теста, муку, скалку и чайник. Ожидая воды, она подозвала чужих детей. Старшая, лет тринадцати, была девочкой с необыкновенно тонким и привлекательным лицом. Несмотря на истёртую одежду, она выглядела опрятной и чистой, а манеры у неё были кроткие. Младшему, мальчику, было четыре года. Жалко было смотреть на эту троицу.

Джо уже успел рассказать им о Санта-Клаусе, показать складной ножик, который тот принёс на Рождество в своём мешке через дымоход, и описать мамино платье с золотыми и серебряными пуговицами. Шестилетняя девочка задала ему множество вопросов о матери и несколько мгновений смотрела Саре в лицо снизу вверх. Потом робко потрогала её платье, волосы и обручальное кольцо.

— Идите умываться и мыть руки, — распорядился Джо, едва принесли воду.

Дети послушались, а он поливал им из ковша.

— Приличные люди всегда моются перед едой, — напомнил он.

Затем он показал свою медвежью палку и заверил, что ею убит дикобраз, опустив несущественную подробность: палкой-то орудовал отец. О свирепости дикобразов он знал очень много. Он рассказал, как одному из их спутников чуть не пришили шкуру к двери сарая. Дикобраз пришёл к Самбо и спросил, не нужны ли ему иголки. Самбо прежде никогда дикобразов не видел, вот и сказал, что, пожалуй, нужны.

Тогда дикобраз ответил:

— Бери сколько хочешь.

Самбо сунулся за иголками, и они так набились ему в морду, что она стала похожа на ячменный колос. Пришлось вытаскивать клещами, а то ему пришили бы шкуру к двери сарая. Такой уж у них обычай: норовят пришить всякому шкуру к сарайной двери.

Каждую ночь дикобраз приходил и кричал:

— Иголки, иголки! Кому нужны иголки?

Теперь Самбо всегда отвечал:

— Нет, спасибо, с меня довольно.

— А где ваша мама? — спросила Сара десятилетнюю девочку.

— Умерла. Когда братишка родился.

— А кто о вас заботится?

— Отец и… Бог. Отец говорит, что больше Бог.

— Господи! — вырвалось у Сары, и лицо её исполнилось жалости.

Они хорошо пообедали свежими лепёшками с мёдом, олениной, яйцами и чаем. За едой Самсон рассказывал Бримстеду о стране изобилия.

После обеда, пока Бримстед приводил лошадей, одна из его дочерей — светловолосая, бледная шестилетняя девчушка в лохмотьях — забралась на сиденье повозки и уселась там, прижимая к себе тряпичную куклу, подаренную Сарой. Когда пришло время ехать, она наотрез отказалась слезать.

— Я уезжаю, — сказала она. — Уеду далеко-далеко, искать маму. Мне здесь не нравится. Здесь нет Санта-Клауса. Я уезжаю.

Она цеплялась за сиденье и громко плакала, когда отец снял её на землю.

— Разве от такого сердце не разорвётся? — сказал он с горестным видом.

Тогда Самсон повернулся к Бримстеду:

— Скажите-ка, Генри Бримстед, вы пьёте? Только честно.

— Никогда ничего, кроме воды и чая.

— Есть кто-нибудь, кто даст вам хоть что-то за ваше хозяйство?

— Один человек в соседнем городке предлагал триста пятьдесят долларов за всё, что мне здесь принадлежит.