Была в сети недавно. Часть 2. Не в сети

– Мам. Это жестоко.

– Сонь, он сам пишет «отвечать не надо».

– Мам. Тимур мне тоже говорит: «Мне ничего не надо». А потом обижается, что я ему ничего не купила. – Соня отпила чай. – Хотя это другое. Тимур врёт. А Глеб, Артём говорит, правда ничего не ждёт. Он просто пишет. Дед говорит, это у него как с морошкой. Собирает по ягодке. Даже если ведро никогда не наполнится.

Ирина посмотрела на дочь.

– Откуда ты знаешь про морошку?

– Артём рассказал, – сказала Соня и покраснела. – Мам, это по делу. Мы координируем.

– Вы координируете уже неделю.

– Ну и что? Ситуация сложная. Требует координации.

Ирина не стала спорить. Она видела, как у Сони светятся глаза. Так у неё светились глаза в восемь лет, когда она принесла домой рыжего котёнка с огромными ушами.

Тимур, подумала Ирина, никогда не заставлял её глаза так светиться. За полтора года.

Ответ

В четверг вечером, через неделю после первого конверта, Ирина сидела на кухне. Перед ней лежал лист. Из блокнота, в котором она обычно записывала цифры на совещаниях. Клетчатый, с логотипом журнала «Мадам» в углу.

Восьмое письмо пришло утром. Про снег. Про первый снег на Святом Носу, который выпадал в сентябре, и про то, что мать в первый снег всегда пекла пирог с треской. Короткое. И в конце, после подписи, не постскриптум, а просто строчка, которую, видимо, хотел зачеркнуть, но не зачеркнул:

«Я не знаю, читаете ли вы. Может быть, вы выбрасываете их не открывая. Это будет правильно. Я всё равно буду писать. Мне нужно куда-то это класть».

Ирина взяла ручку.

Она двадцать лет писала служебные записки, докладные, объяснительные для налоговой. Она знала, как писать коротко и по делу. Она умела в три строчки объяснить совету директоров, почему квартальная прибыль упала на одиннадцать процентов.

Сейчас она сидела над листом двадцать минут и не могла написать ни слова.

Маркиз запрыгнул на стол. Сел на лист. Ирина сняла его. Маркиз запрыгнул снова. Сел снова. Она сняла снова.

На третий раз она просто написала, пока Маркиз прицеливался.

«Г. В.

Читаю. Все. Не выбрасываю. Храню в коробке от крема.

Отвечать не буду. Пока.

Морошку ем по ложке. Как вы сказали. Вкус такой, будто кто-то рядом сидит на камне. Не знаю кто.

И. А.

P. S. Маркиз не против спать с Тузом. Я тоже. Щель не заделывайте».

Она перечитала. Хотела зачеркнуть «пока». Не зачеркнула. Хотела дописать что-нибудь ещё. Не дописала.

Сложила лист пополам. Конверта у неё не было. Она подумала. Потом взяла из ящика старую открытку, новогоднюю, прошлогоднюю, от управляющей компании. «Уважаемые жильцы! С Новым годом!» С ёлкой и снеговиком. Вложила лист в открытку.

Вышла на площадку. В халате, в тапках. Было без пятнадцати двенадцать. На площадке горела одна лампа из двух, вторая перегорела ещё в октябре, и Ирина как председатель совета дома уже дважды писала про неё в управляющую компанию.

Дверь Глеба. Коричневая, обитая дерматином, как у Михаила в Медведкове. Номер сорок пять. Под дверью щель. Миллиметров пять.

За дверью тихо. Туз не выл. Значит, Глеб дома.

Ирина присела на корточки. Просунула открытку под дверь. Она прошла с трудом, ёлкой вперёд. Снеговик зацепился. Ирина подтолкнула пальцем.

Открытка исчезла.

Ирина выпрямилась. Колено хрустнуло. Правое, с мениском. Громко, на всю площадку.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, неровные. Ближе.

Ирина метнулась к своей двери. Ключ в замке повернулся с первого раза. Она влетела в квартиру и захлопнула дверь. Прижалась к ней спиной. Сердце колотилось, как в восьмом классе, когда она подложила записку в портфель Вове Самохину и убежала.

Через дверь она услышала, как щёлкнул замок напротив. Дверь Глеба открылась. Тишина. Он стоял на площадке. Ирина видела его в глазок. Высокий, в футболке, с открыткой в руках. С ёлкой и снеговиком.

Он стоял и смотрел на её дверь.

Потом опустил глаза на открытку. Раскрыл. Достал лист. Прочитал. Ирина видела, как он читает: медленно, наклонив голову. Потом прочитал ещё раз.

Потом поднял голову. Посмотрел в её глазок. Прямо в него. Как тогда, когда ставил Маркиза на коврик.

И улыбнулся.

Не углом рта. Всем лицом. Ирина первый раз видела, как он улыбается всем лицом. Морщины у глаз собрались лучами. Лицо стало моложе лет на десять. Как будто кто-то выключил в нём что-то тяжёлое и включил что-то другое.

Он постоял ещё секунду. Потом поднял руку и негромко постучал пальцами по косяку своей двери. Ирина не сразу поняла ритм. Потом поняла.

Два длинных. Один короткий.

Он ушёл к себе. Дверь закрылась.

Ирина стояла в прихожей, прижавшись спиной к двери. Маркиз сидел напротив и смотрел на неё.

– Не смотри так, – сказала ему Ирина.

Маркиз смотрел.

Она посмотрела на свою руку. Потом подняла её и постучала по своей двери изнутри. Тихо. Сама не зная зачем.

Два длинных. Один короткий.

Из-за двери напротив не донеслось ни звука. Может, он не услышал. Может, услышал.

Ирина пошла спать. И впервые за неделю уснула сразу.

Глава 5. Переписка по старинке

Через неделю у них установился порядок.

Ирина не помнила, когда в последний раз в её жизни что-то устанавливалось само. Всё, что было в её жизни упорядоченного, она упорядочивала сама: бюджеты, графики платежей, совет дома, Маркизово кормление. А это установилось само. Как погода.

Утром под её дверью лежал конверт. Двенадцатирублёвый, с прямыми буквами. Она читала его за кофе, на кухне, и клала в коробку от «Ла Мер».

Вечером, не каждый день, через день, иногда через два, она писала ответ. На листке из блокнота с логотипом «Мадам». Коротко. Пять строк, иногда десять. Конвертов она так и не купила, хотя каждый день проезжала мимо киоска. Вкладывала листок в то, что попадалось под руку. В рекламный буклет пиццерии. В квитанцию за капремонт. Один раз в программку Большого театра, которую Тамара два года назад забыла у неё после «Щелкунчика».

Около полуночи она выходила на площадку и просовывала под дверь сорок пятой. Потом быстро уходила к себе. Через минуту за дверью напротив щёлкал замок, и Глеб стучал по косяку. Два длинных, один короткий.

Она стучала в ответ. По своей двери, изнутри.

Это было глупо. Ирина понимала, что это глупо. Сорокатрёхлетняя женщина, финансовый директор, председатель совета дома, каждую ночь стучит по двери, как девочка в пионерлагере, которая перестукивается с мальчиком из соседнего корпуса через стенку. Если бы кто-нибудь из редакции это увидел, её авторитет, который она выстраивала двадцать лет, рухнул бы за одну секунду. Как пирамида Эдуарда.

Но никто не видел. Кроме Маркиза. А Маркиз никому не рассказывал. По крайней мере, людям.

О чём писали

Писали о разном.

Он писал про маяк. Про Кольский. Про то, как на Святом Носу зимой в полярную ночь солнце не встаёт шесть недель и как мать в последний день перед полярной ночью выводила их с Мариной на скалу смотреть на последнее солнце. Про шторм восемьдесят седьмого. Про то, как отец научил его вязать морские узлы раньше, чем писать буквы.

Она писала про работу. Про Киру, которая к январскому номеру придумала концепцию «Снежная королева» и запросила северного оленя. Про Жанну Аркадьевну, которая по секрету сказала, что владелец журнала собирается продавать «Мадам» какому-то медиахолдингу и что «Ирина, вам придётся готовить их к проверке, а я их боюсь». Про то, как Ирина утвердила Кире оленя. Плюшевого. Кира плакала в туалете.

Он писал про Туза. Что Тузу лучше. Что ест. Что вчера, гуляя, нашёл на Плющихе чей-то шарф и принёс домой, как трофей. Что шарф вязаный, в красно-белую полоску, и что, если Ирина знает, чей это шарф, пусть скажет, он вернёт.

Она писала, что шарф Зинаиды Фёдоровны. Что Зинаида Фёдоровна уже третий день ищет его по всему двору и подозревает в краже консьержку.

Он писал: «Вернул. Сказал, что Туз нашёл. Она сказала, что Туз умная собака и что она его вычеркнет из тетрадки. Из графы „вой“. Перенесёт в графу „благодарность“. Оказывается, у неё есть графа „благодарность“. Там пока только Туз и вы. Вы там за то, что председатель. Я там нет».

Она писала про маму. Что мама на Новый год пригласила её в Подольск. «И Ивана Палыча. Это отец Виктора, учителя физики, с которым я гуляю в Ботаническом. Иван Палыч ругает правительство. Мама тоже. Они познакомились по телефону и уже трижды поссорились. Из-за правительства. Они ругают его по-разному. Мама за цены на гречку, а Иван Палыч за то, что в его время было лучше. Мама говорит, что в его время гречки вообще не было, а Иван Палыч говорит, что была, но по талонам, и это было честнее».

Он писал: «Я бы хотел на это посмотреть».

Она не ответила на эту строчку. Но перечитала её четыре раза.

Сонины викинги

В пятницу, за неделю до Нового года, Соня приехала в одиннадцать вечера. Без звонка. С двумя рюкзаками и чемоданом на колёсиках. Колёсико у чемодана было сломано, и он громыхал по площадке, как трамвай.

Ирина открыла дверь. Посмотрела на чемодан. Посмотрела на Соню.

– Насовсем? – спросила она.

– Насовсем, – сказала Соня. И не заплакала. Ирина ждала, что заплачет, как тогда, в четверг перед «Чайкой». Соня не заплакала. Она вкатила чемодан в прихожую, сняла куртку, повесила на крючок и сказала:

– Мам, у тебя есть что-нибудь поесть? Я с утра ничего не ела. Я весь день разговаривала.

Ирина разогрела котлеты. Соня ела молча, быстро, как едят люди, которые долго держались и наконец отпустили. Маркиз сидел у её ног и смотрел на котлету с выражением глубокой обиды за то, что ему не предложили.

Потом Соня отодвинула тарелку и рассказала.

Что она поговорила с Тимуром. Утром. Спокойно, как мама советовала. Сказала, что видела историю игры. Что знает, что он не делает свою игру. Что больше не будет платить за квартиру одна. Что даёт ему месяц.

– И что он?

– Сначала обиделся, – сказала Соня. – Сказал, что я его не поддерживаю. Что творческому человеку нужно время. Что я как все. Что я меркантильная. Мам, он сказал, что я меркантильная. Я, которая полгода платила за его квартиру и его кроссовки.

– А потом?

– А потом он сказал, что я как ты. – Соня усмехнулась. – Сказал: «Ты как твоя мать. Бухгалтер. Всё считаешь». Мам, я сказала: «Моя мать не бухгалтер. Моя мать финансовый директор. И она лебедя руками ловит». А он сказал: «Какого лебедя?» Он даже не видел журнал. Я ему три раза показывала. Он не видел.

Ирина молчала. Соня смотрела в тарелку.

– И я поняла, что всё, – сказала Соня. – Не потому что он меня обидел. А потому что он не видел журнал. Мам, ты понимаешь? Я ему три раза показывала. А Артём…

Она остановилась.

– Что Артём? – спросила Ирина.

Соня покраснела.

– Артём купил три экземпляра, – сказала она в тарелку. – Один себе, один деду, один мне. Мне, мам. Чтобы у меня был. Он принёс его в кофейню, в файлике, чтобы не помялся. И сказал: «Твоя мама невероятная. Дед говорит, что такие женщины были только в его время». Мам, он сказал «твоя мама». Не «эта женщина с лебедем». Твоя мама.

Ирина посмотрела на дочь. На её красные уши. На то, как она крутит в пальцах вилку.

– Сонь, – сказала Ирина. – Вы координируете?

– Координируем, – сказала Соня и вдруг засмеялась. Мокро, через нос, но засмеялась. – Мам, я дура?

– Нет, – сказала Ирина. – Ты моя дочь. Это хуже. Мы обе долго видим только то, что хотим видеть. Зато потом видим сразу всё.

Соня обняла её через стол. Котлета упала на пол. Маркиз съел её быстрее, чем кто-либо успел возразить.

Лариса Викторовна и открытка

В понедельник Лариса Викторовна пришла на работу на полчаса позже обычного. Такого не случалось за все пять лет, что Ирина с ней работала. Лариса Викторовна приходила в восемь ноль-ноль, даже когда в Москве был ледяной дождь и метро стояло. Она говорила, что прошла пешком от Киевской, и ей верили, потому что у неё на сапогах был лёд.

Сегодня она пришла в восемь тридцать. Без льда на сапогах. И с лицом, какого Ирина у неё никогда не видела. Растерянным.

Она прошла в бухгалтерию, села за стол, включила компьютер. Не надела очки. Сидела и смотрела в выключенный монитор.

Ирина зашла через десять минут. С двумя кофе.

– Лариса Викторовна. Что случилось?

Лариса Викторовна молча открыла сумку. Достала открытку. Новогоднюю, с Дедом Морозом и тройкой лошадей. Положила на стол.

– Из Твери, – сказала она. – Пришла в субботу. Раньше всегда приходила тридцатого. А тут двадцатого. Семнадцатая.

Ирина посмотрела на открытку. На обороте мелким, старательным почерком, каким пишут люди, которые редко пишут, было:

«Дорогая Лариса! С наступающим Новым годом! Желаю здоровья, счастья и всего хорошего. Лариса, в этом году у меня умерла Валентина. Жена. В августе. Онкология. Дети разъехались, внуки в Питере. Я теперь один. Ничего не прошу, просто хотел, чтобы ты знала. Ты, наверное, не помнишь, но в две тысячи девятом я тебе полку повесил на кухне. Если она упала, я могу приехать и повесить снова. Это я шучу. С Новым годом. Фёдор».

Ирина перечитала. Посмотрела на Ларису Викторовну.

– Полку, – сказала Ирина. – Лариса Викторовна, вы мне говорили про полку. Месяц назад. Что вам прапорщик из вашего подъезда повесил полку в девяносто восьмом. Я думала, это другой прапорщик.

– Это он, – сказала Лариса Викторовна. – Он у меня тогда жил. Полгода. До того, как я узнала, что он не подполковник. Я тебе соврала. И про подъезд, и про год. Неудобно было. – Она помолчала. – Полка висит. Семнадцать лет. Я на неё специи ставлю.

Ирина села напротив.

– Будете отвечать?

– Семнадцать лет не отвечала, – сказала Лариса Викторовна. – С чего теперь?

– С того, что у него умерла жена. И он один. И он написал про полку.

Лариса Викторовна взяла открытку. Посмотрела на Деда Мороза с тройкой.

– Ира. Мне шестьдесят. Ему шестьдесят три. Это смешно.

– Моей маме семьдесят три, – сказала Ирина. – Она в субботу едет с Иваном Палычем на рынок выбирать рассаду. В декабре. Иван Палычу восемьдесят. Это не смешно, Лариса Викторовна. Это рассада.

Лариса Викторовна посмотрела на неё поверх отсутствующих очков. Потом вдруг полезла в ящик стола. Долго рылась. Достала открытку. Чистую, новогоднюю, с ёлкой. Видимо, лежала там давно, с какого-то корпоратива.

Положила перед собой. Взяла ручку.

– Иди, – сказала она, не поднимая глаз. – Иди работай. Мне надо акт сверки делать.

Ирина вышла. Через стеклянную стену бухгалтерии она видела, как Лариса Викторовна сидит над открыткой с ручкой в руке. Пять минут. Десять. Потом наклонилась и начала писать.

Писала долго. Для открытки слишком долго.

Корпоратив

Новогодний корпоратив проходил в пятницу, двадцать шестого, в ресторане на крыше бизнес-центра на Павелецкой. Того самого, где был офис «Квантум-Капитала». Ирина узнала об этом, только когда приехала. Жанна Аркадьевна выбирала ресторан сама и сказала, что там «потрясающий вид».

Вид был действительно потрясающий. Москва в огнях, Кремль, высотки. И на седьмом этаже, прямо под рестораном, табличка «Квантум-Капитал» была заклеена бумагой. На бумаге было написано от руки: «Офис закрыт. По всем вопросам обращаться в ОБЭП».

Ирина постояла у лифта и посмотрела на эту табличку. Потом поехала на крышу.

Кира превзошла себя. Концепция называлась «Лебединое озеро на Новый год». В центре зала стоял ледяной лебедь. Огромный, метра два, с изогнутой шеей. Изо льда. Он медленно таял под софитами, и у его лап собиралась лужа. Официанты обходили её с подносами. Кира бегала вокруг лебедя и вытирала лужу салфетками.

– Ирина Андреевна, – сказала она, задыхаясь. – Не смотрите так. Лёд в бюджете. Я по смете уложилась. Он по бартеру. Ледовая студия в выходных данных.

– Кира, он тает.

– Это концепция! Время уходит! Всё тает! Год кончается!

Ирина не стала спорить. Она посмотрела на лебедя. Лебедь таял трагично. Как, наверное, и задумывала Кира.

Корпоратив был как корпоратив. Жанна Аркадьевна сказала тост про сильных женщин. Пётр Семёнович сказал тост про продажи. Стажёр Дима напился и признался Наденьке в любви. Наденька сказала, что подумает. Олеся Игоревна танцевала с коммерческим директором. Лариса Викторовна сидела в углу с бокалом минералки и смотрела в окно на огни, и вид у неё был такой, будто она ждала чего-то. Ирина знала чего. Ответа из Твери.

В одиннадцать Жанна Аркадьевна подсела к Ирине с бокалом шампанского.

– Ирина. Можно личный вопрос?

– Можно.

– Вы влюбились?

Ирина поперхнулась.

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы последний месяц смотрите в телефон и не улыбаетесь. А раньше смотрели в телефон и улыбались. А теперь смотрите в окно и улыбаетесь. – Жанна Аркадьевна отпила шампанского. – Я двадцать лет главный редактор женского журнала. Я знаю, как выглядят влюблённые женщины. Они смотрят в окно. Это у них главный признак. Мы даже материал делали. «Десять признаков, что вы влюблены». Окно было на первом месте.

Ирина подумала. Она действительно последнюю неделю смотрела в окно. В основном на лоджию соседа. Где по вечерам горела жёлтая лампа. Или не горела, если он был у отца.

– Не знаю, – сказала она честно. – Я не знаю, Жанна Аркадьевна.

– Это тоже признак, – сказала Жанна Аркадьевна. – Номер семь. «Вы не знаете». – Она поставила бокал. – Ирина, мне нужно вам кое-что сказать. Не про личное. Про журнал. Владелец нашёл покупателя. «Глянец-Медиа». Это большой холдинг, у них семь журналов, три сайта и радиостанция. Они хотят нас купить. Через месяц придут на проверку. Ирина, они придут к вам. Будут смотреть каждую цифру.

– Я готова, – сказала Ирина.

– Я знаю, что вы готовы, – сказала Жанна Аркадьевна. – Вы всегда готовы. Я не готова. Если они нас купят, они меня уволят. У них свои главреды. Молодые. Которые знают, что такое контент-стратегия. Я, Ирина, не знаю, что такое контент-стратегия. Я знаю, что такое журнал.

Ирина посмотрела на неё. На чёрное платье, на идеальную стрижку, на пятьдесят два года, которые она носила как сорок. На руки, которые крутили ножку бокала. Руки у Жанны Аркадьевны дрожали.

– Жанна Аркадьевна, – сказала Ирина. – Мы что-нибудь придумаем.

– Вы придумаете, – сказала Жанна Аркадьевна. – Вы всегда что-нибудь придумываете. Лебедя поймали. Пирамиду обрушили. Ирина, придумайте что-нибудь и с «Глянец-Медиа». Пожалуйста.

Она встала и ушла танцевать с Петром Семёновичем. Ирина смотрела, как она танцует. Красиво, как танцуют женщины, которые знают, что на них смотрят.

Ледяной лебедь посреди зала потерял клюв.

Тридцатое

Тридцатого декабря Ирина выходила из квартиры в девять утра. Ехать в «Ашан» за продуктами для маминого стола: мама составила список на два листа, и половина пунктов была подчёркнута двумя чертами. «Майонез „Провансаль“, НЕ ДРУГОЙ». «Горошек „Бондюэль“, НЕ ДРУГОЙ». «Мандарины абхазские, НЕ МАРОККАНСКИЕ, ОНИ КИСЛЫЕ».

Она вызвала лифт. Лифт приехал. Двери открылись.

В лифте стоял Глеб.

С Тузом. Туз в клетчатой попонке, свежий пластырь на лапе. Глеб в кожаной куртке, без шапки, хотя Зинаида Фёдоровна велела надевать. Уши красные.

Они посмотрели друг на друга.

Это была первая встреча с «Чайки». Девятнадцать писем назад. Ирина знала, что это девятнадцать, потому что вчера вечером пересчитала. Девятнадцать его. Восемь её.

– Доброе утро, – сказал Глеб.

– Доброе утро, – сказала Ирина.

Она вошла в лифт. Двери закрылись. Глеб нажал кнопку первого этажа. Ирина смотрела на кнопки. Глеб смотрел на кнопки. Туз смотрел на Ирину и шевелил носом. Потом подошёл и положил голову ей на сапог. Тяжёлую, тёплую голову с длинными ушами.

– Туз, – сказал Глеб.

– Пусть, – сказала Ирина.

Лифт ехал вниз. На седьмом этаже он запел. Протяжно, на одной ноте, с переливом.

Туз поднял голову и запел вместе с ним. Басом. Мимо нот.

Ирина засмеялась. Глеб тоже. Тихо, коротко. Как тогда, после собрания. Только теперь они оба знали, кто они. И смеялись, кажется, от этого ещё сильнее.

На пятом смех кончился. Стало тихо и неловко.

– Вы в Подольск? – спросил Глеб. – Завтра?

– Сегодня. За продуктами. Мама прислала список.

– Майонез «Провансаль»?

Ирина посмотрела на него.

– Откуда вы знаете?

– Вы писали, – сказал Глеб. – Что мама признаёт только «Провансаль». И мандарины абхазские. Я запомнил.

Ирина не помнила, что писала про майонез. Наверное, писала. В какой-нибудь записке. В квитанции за капремонт.

Третий этаж. Второй.

Глеб полез во внутренний карман куртки. Достал конверт. Такой же, двенадцатирублёвый. Только на этом было написано не «Ирине Андреевне. Кв. 44», а другое:

«Открыть в полночь. Не раньше».

Он протянул конверт ей. Рука у него была крупная, со шрамом на костяшках. Без часов.

– Я сегодня к отцу, – сказал он. – На все праздники. Под дверь не смогу. Вот.

Ирина взяла конверт.

– Не раньше полуночи?

– Не раньше, – сказал Глеб. – Пожалуйста. Отец сказал, если вы откроете раньше, он мне не простит. Он его тоже читал.

– Вы всё отцу показываете?

– Всё, – сказал Глеб просто. – Он у меня редактор.

Лифт приехал на первый. Двери открылись. Глеб вышел, пропуская Туза. Туз шёл медленно, в попонке, как старый лорд.

Глеб обернулся.

– С наступающим, Ирина Андреевна.

– С наступающим, Глеб.

Он ушёл. Ирина стояла в лифте. Двери начали закрываться. Она выскочила в последний момент. У почтовых ящиков стояла Зинаида Фёдоровна в берете, с тетрадкой в руках.

Зинаида Фёдоровна посмотрела на Ирину. На конверт в её руке. На дверь подъезда, за которой исчез Глеб.

И, не говоря ни слова, открыла тетрадку и что-то в неё записала.

Ирина положила конверт во внутренний карман пальто. Туда, где у неё обычно лежали права и техпаспорт. Застегнула карман на пуговицу.

Весь день, в «Ашане», в пробке на Варшавке, у мамы на кухне, пока они резали оливье, она время от времени трогала карман. Проверяла, на месте ли.

Конверт был на месте.

Глава 6. Оливье по талонам

Тридцать первого декабря в два часа дня к пятиэтажке на улице Кирова подъехала «Нива».

Ирина видела её из окна маминой кухни. Белая, старая, но вымытая до блеска, с новыми зимними колёсами и ёлочкой-освежителем на зеркале. Из «Нивы» вышел Виктор. В том же сером свитере под той же старой курткой. Обошёл машину, открыл пассажирскую дверь.

Из пассажирской двери долго никто не выходил. Потом появилась нога. В валенке. Настоящем, сером, с калошей. Потом вторая. Потом трость. Потом, наконец, весь Иван Павлович.

Он был маленький. Ниже Виктора на голову. Широкий, плотный, с белыми усами щёточкой и в ушанке из натуральной ондатры, которая, судя по виду, помнила ещё Брежнева. Под расстёгнутым пальто виднелись пиджак и новая рубашка. В клетку. Та самая, которую Виктор ему купил для телефонного разговора.

Иван Павлович постоял у машины. Посмотрел на пятиэтажку. Посмотрел на окна второго этажа. Снял ушанку, пригладил редкие волосы, надел обратно.

– Мам, – сказала Ирина. – Приехали.

Галина Петровна стояла у плиты. Она замерла с половником в руке.

– Как он? – спросила она, не оборачиваясь.

– Маленький, – сказала Ирина. – В ушанке. С усами.

– В какой ушанке?

– Ондатровой.

Галина Петровна поставила половник. Сняла фартук. Поправила химию. Посмотрела в зеркальце на холодильнике «Саратов», которое висело там с восемьдесят девятого года. Достала из кармана халата помаду «Ленинградскую» и подкрасила губы.

– Ондатровая, – сказала она. – Значит, при деньгах был. Ондатровую в наше время просто так не достанешь.

И пошла открывать.

Машинист

Иван Павлович вошёл в квартиру, снял ушанку и сказал с порога, не здороваясь:

– Галина Петровна. Я вам сразу скажу, чтобы потом не было недоразумений. Я сорок один год проработал машинистом электрички на Курском направлении. Москва – Серпухов. Я этот ваш Подольск проезжал по восемь раз в сутки. Сорок один год. Я каждую вашу ворону на платформе в лицо знаю.

Галина Петровна, стоявшая в прихожей в кримплене и с брошкой, посмотрела на него сверху вниз. Она была выше его сантиметров на пять.

– Иван Павлович, – сказала она. – А я тридцать два года на этой электричке на завод ездила. В семь сорок две. С третьей платформы.