Была в сети недавно. Часть 2. Не в сети

Ирина сидела и молчала. За окном было серо и тихо, декабрь, воскресенье. Маркиза дома не было. Он не вернулся с ночи.

– Соня, – сказала она. – А ты знаешь, что он ответил на «как зовут убийцу»?

– «Маркиз», – сказала Соня. – Ты ответила «Маркиз». А он написал: «С таким именем ему положено бить фарфор». Мам, Артём говорит, Глеб в тот момент засмеялся. Вслух. Дед говорит, он не слышал, как Глеб смеётся, с маминых похорон.

Звонок в Подольск

Ирина включила телефон в одиннадцать. Не потому, что хотела. Потому что Тамара сказала: «Если ты не позвонишь матери, мать позвонит в МЧС. Она так уже делала, когда ты в двухтысячном на дискотеке до утра пропала».

Телефон включился и тут же затрясся. Сорок два пропущенных. Тамара – девятнадцать. Соня – восемь. Мама – одиннадцать. Лариса Викторовна – один. И одно сообщение с неизвестного номера, пришедшее в 23:48:

«Ирина Андреевна. Это Сергей Иванович. Номер ваш мне дал внук, он его нашёл каким-то способом, который я не одобряю. Я не буду вас беспокоить. Хочу только сказать: спасибо, что вы смеялись. Глеб всю дорогу домой молчал, а у подъезда сказал: „Она засмеялась, пап“. Больше ничего не сказал. Но сказал так, как не говорил давно. Спокойной ночи. Ветров».

Ирина прочитала. Положила телефон на стол экраном вниз. Потом подняла и прочитала ещё раз.

Потом позвонила маме.

– Ира! – Мама закричала так, что Тамара на другом конце стола вздрогнула. – Ты живая?!

– Живая, мам.

– Мне Соня всё рассказала! В час ночи! Я всю ночь не спала! Ира, это правда?! Сосед?!

– Правда, мам.

Пауза. Ирина приготовилась. Сейчас мама скажет, что все мужики врут. Что надо было сразу понять. Что в её время такого не было.

– Через стенку? – спросила мама.

– Через стенку.

– На одной площадке?

– На одной площадке, мам.

Мама помолчала. Потом сказала, задумчиво, с той интонацией, с какой обсуждала цены на рассаду:

– Так это ж удобно.

– Мам!

– А что «мам»? Ты подумай. Ходить никуда не надо. За колбасой вдвоём. Кот у него и так живёт. Если что, постучать в стенку. Ира, я два года к твоему отцу через весь Подольск на автобусе ездила, пока мы не поженились. Сорок минут в одну сторону. Зимой. А тут через стенку! Это же подарок судьбы!

– Мам, он мне врал.

– Все врут, – сказала мама. – Твой отец мне врал, что у него «Москвич» новый. А «Москвич» был его дяди, и ему тогда было двенадцать лет. Я потом всю жизнь в этом «Москвиче» ездила. И ничего. А этот твой что соврал?

– Что он не сосед.

– Ну, это ерунда, – сказала мама. – Это не страшно. Страшно, когда врут, что не женатые. А что не сосед – это так, мелочь. Он кто по профессии?

– Спасатель. Бывший.

Пауза.

– Спасатель, – повторила мама с уважением. – Это которые из пожаров?

– И из пожаров, мам.

– И из завалов?

– И из завалов.

– Ира, – сказала мама очень серьёзно. – Ира, послушай меня. Человек, который из пожаров людей носит, тебе с письмами соврал. Ну и пусть. Ты подумай, кто тебе ещё дверь откроет, если что. Олег бы открыл? Олег бы на объекте был.

И положила трубку. Не попрощавшись. Ирина знала, что это значит.

Лариса Викторовна

Ларисе Викторовне Ирина позвонила сама. Лариса Викторовна ответила после первого гудка, как будто держала телефон в руке.

– Ну, – сказала Лариса Викторовна.

– Сосед, – сказала Ирина.

Лариса Викторовна помолчала.

– Я так и думала.

– Откуда?

– Ты про него слишком часто рассказывала. Про фикус, про собаку, про то, что он на собрании сказал. Ира, ты мне за месяц про соседа рассказала больше, чем за пять лет про Олега. Я ещё тогда подумала: либо он маяк, либо ты дура. Оказалось, и то и другое.

– Лариса Викторовна!

– Что? Я правду говорю. Ты дура, что не видела. А он дурак, что не сказал. Два дурака на одной лестничной клетке. Это, между прочим, неплохая основа для брака. Мы с моим прапорщиком тоже были два дурака. Только на разных этажах.

Ирина засмеялась. Тамара подняла бровь.

– И что мне делать? – спросила Ирина.

– Ничего, – сказала Лариса Викторовна. – Ничего не делай. Подожди. Если он мужик, он сам что-нибудь сделает. Если не сделает, значит, не мужик, и плакать не о чем. Ира, ты двадцать лет за Олега всё делала. Теперь пусть кто-нибудь за тебя сделает.

Реестр

Тамара и Соня ушли в три. Тамара на прощание обняла Ирину так крепко, что хрустнули рёбра, и сказала:

– Если он к тебе подойдёт, звони мне. Я приеду с Николаем. Николай ничего не скажет, но посмотрит. Николай так смотрит, что Арсен бы сам уехал в Пятигорск.

Соня обняла её у лифта и шепнула:

– Мам. Я Артёму сказала, чтобы он передал Глебу: если он тебя обидит ещё раз, я его найду. По одной фотографии пломбы. Я это умею.

– Сонь, ты с Артёмом…

– Мам, нет, – сказала Соня слишком быстро. – Это по делу. Чисто по делу. Мы координируем.

И уехала. Лифт на седьмом этаже запел.

Ирина вернулась в квартиру. Было тихо. Маркиза всё ещё не было. Его миска стояла полная.

Она открыла ноутбук. «Реестр претендентов». Сто сорок строк. Геннадий, нетерпелив, двадцать шесть минут. Николай, щука, двойка по грамотности, теперь у Тамары. Валерий, тонометр, сто тридцать на восемьдесят пять, это он обрадовался. Эдуард, пирамида, вернул под давлением. Виктор, вдовец, белки по субботам. Олег, бывший, списан, без претензий.

И строка «Сергей, 56». Маяк. Рука. Грамотность пять. Категория: «ццццццжжж».

Ирина смотрела на эту строку минут десять.

Потом подвела курсор к графе «Имя». Стёрла «Сергей». Напечатала: «Глеб». Подвела к графе «Возраст». Стёрла «56». Поставила знак вопроса. Она не знала, сколько ему. Лет пятьдесят. Седой. Хромает на левую.

Подвела к графе «Фото». Там было «маяк», потом исправленное на «рука». Она стёрла и написала: «живьём, через стенку».

Графу «Категория» трогать не стала. «ццццццжжж». Маркиз и тогда понимал больше, чем она.

В графе «Примечание» уже было: «Соня: кэтфиш. Тома: смешной. Мама: по-русски пишет. Я: не знаю». И потом: «Смайлик. Первый. Вторник».

Ирина дописала: «Смайлик – дед. Остальное – он. Голос один».

Подумала. Дописала ещё: «Я: всё ещё не знаю».

Серая кнопка

Потом она открыла сайт. «ЛюбовьЕсть». Сердечко с вилкой подпрыгнуло. «У вас 217 новых сообщений». За два дня. Кто-то писал «привет красавица». Кто-то спрашивал, любит ли она рыбалку. Кто-то, судя по превью, присылал фотографию на фоне ковра.

Она не стала открывать.

Зашла в «Настройки». Пролистала вниз. Мелкая серая кнопка. «Удалить профиль». Мелкая и серая, как всё, что сайт не хотел, чтобы ты нажимал.

Месяц назад, в октябре, она уже стояла перед этой кнопкой. С чаем с чабрецом. Занесла палец. И тут телефон пискнул, и пришло сообщение про рыжий хвост. Если бы не пришло, подумала Ирина, она бы удалила тогда. И ничего бы не было. Ни Кассиопеи между антенной и трубой. Ни лебедя. Ни мамы с анкетой и Геннадием, отправленным к рыбе. Ни Оксаны с мандаринами. Ни «Чайки».

И Глеба бы не было. То есть Глеб был бы. За стенкой. С фикусом и Тузом. И она бы так и не узнала, что он умеет шутить. Письменно.

Она нажала на кнопку.

Сайт спросил: «Вы уверены? Все ваши переписки будут удалены безвозвратно».

Палец замер.

Все переписки. Безвозвратно. «Соболезную „Мимозе“». «Очень старое письмо, и оно дошло». «Маяк не должен ходить». «Я просто трус». Всё.

Ирина посидела. Потом открыла переписку с маяком. Нажала «Экспорт». Сайт подумал и выдал файл. Сто сорок семь страниц. Она сохранила его на ноутбук, в папку «Документы», рядом с годовой отчётностью и копией свидетельства о разводе. Назвала файл «Маяк». Подумала и переименовала: «Маяк и сосед».

Потом вернулась к кнопке.

«Вы уверены?»

«Да».

Экран мигнул. Сердечко с вилкой грустно сжалось и пропало. Вместо него появилась надпись: «Ваш профиль удалён. Нам жаль, что вы уходите. Если вы встретили свою любовь на нашем сайте, расскажите об этом! Ваша история может вдохновить других».

Ирина посмотрела на эту надпись. Подумала, как бы выглядела её история. «Я встретила свою любовь на вашем сайте. Он живёт за стенкой. Мы полгода ругались из-за фикуса. Он писал мне под чужим именем с планшета своего отца. Его собаку зовут Тузик, но ему это не нравится».

Она закрыла вкладку.

Звонок

В семь вечера в дверь позвонили. Один раз. Коротко.

Ирина вздрогнула. Тамара сказала бы: «Не открывай». Лариса Викторовна сказала бы: «Подожди». Мама сказала бы: «Открывай, дура, это же через стенку».

Она подошла к двери. Посмотрела в глазок.

На площадке стоял Глеб. В домашних штанах, в футболке, без куртки, босиком в старых кроссовках, задники которых он смял. В руках у него был Маркиз. Маркиз висел, как висел тогда, после фикуса, не сопротивляясь, с видом аристократа, которого несут в паланкине.

Глеб не звонил второй раз. Он постоял. Посмотрел на дверь. Ирина видела его лицо в глазок, искажённое линзой, широкое, с большим носом. Он смотрел прямо в глазок. Как будто знал, что она там.

Потом наклонился и поставил Маркиза на коврик у её двери. Аккуратно, как ставят вазу. Выпрямился. Ещё секунду постоял.

И ушёл. Ирина слышала, как щёлкнул замок его двери.

Маркиз сидел на коврике и смотрел на её дверь. Потом поднял лапу и поскрёб.

Ирина открыла.

Маркиз вошёл. Не спеша. Прошёл мимо неё в прихожую, понюхал сапоги, понюхал сумку, пошёл на кухню к миске. От него пахло чужим домом. Собакой, лекарствами и старыми книгами.

Ирина посмотрела на площадку. На коврик. На коврике ничего не было. Ни записки, ни цветка. Только рыжий волосок на тёмном ворсе.

Она закрыла дверь.

Потом постояла. Потом прижалась ухом к стене в прихожей, как в детстве в Подольске прижималась к стене, чтобы услышать, о чём говорят родители на кухне.

За стеной было тихо. Потом тихо заиграло радио. Что-то старое. Мужской голос. Ирина не разобрала слов.

Туз не подвывал. Значит, хозяин был дома.

Ирина отошла от стены. Посмотрела на свою руку. Рука была сжата в кулак. Как будто собиралась постучать.

Она разжала её и пошла кормить кота.

Глава 3. Последний смотритель

В понедельник вышел декабрьский номер.

Ирина узнала об этом в лифте. Не в своём, в редакционном, на Бережковской. Вместе с ней ехала девушка из отдела рекламы, Алина, с которой Ирина за три года сказала друг другу слов двадцать, и все про счета-фактуры. Алина держала свежий номер «Мадам», открытый на развороте. Посмотрела на разворот. Посмотрела на Ирину. Снова на разворот.

– Ирина Андреевна, – сказала Алина. – Это же вы.

– Это иллюстрация, – сказала Ирина.

– Это вы с лебедем.

– Лица не видно.

– Видно, – сказала Алина. – Профиль видно. И блузку. Вы в ней на корпоратив приходили.

Двери открылись на четвёртом. Ирина вышла. Алина вышла за ней и пошла следом по коридору, держа журнал перед собой, как икону на крестном ходе.

В приёмной Вика повесила разворот на стену. Прямо над кулером. Скотчем, по четырём углам. Под разворотом кто-то написал маркером на листе А4: «Наша Ирина Андреевна держит удар». И нарисовал сердечко. Кривое.

– Кто это сделал? – спросила Ирина.

– Все, – сказала Вика. – Мы голосовали.

В бухгалтерии Наденька подняла глаза от монитора и сказала:

– Ирина Андреевна, мне мама звонила из Саранска. Она «Мадам» выписывает. Спрашивает, правда ли, что у нас финансовый директор лебедей руками ловит. Я сказала, правда. Она сказала, что теперь будет выписывать на два года вперёд.

Лариса Викторовна молча положила на Иринин стол три экземпляра. Сверху приклеила стикер: «Матери. Тамаре. Себе. Пятый – мне, не трогай».

Пятый лежал у неё на столе, в файлике. Ирина заметила.

В одиннадцать позвонила мама.

– Ира. Я купила десять.

– Чего десять, мам?

– Журналов. С тобой. В киоске у станции. Там только десять было. Продавщица спросила, зачем мне столько. Я сказала: «Там моя дочь с лебедем». Она взяла один себе. Говорит, не знала, что у нас в Подольске такие люди. Я говорю: она не в Подольске, она в Москве. А продавщица говорит: всё равно наша.

– Мам, лица же не видно.

– Ира, – сказала мама с достоинством. – Я тебя рожала. Я тебя по уху узнаю.

Тишина

Во вторник Ирина вышла из квартиры в шесть пятьдесят. На сорок минут раньше обычного. Чтобы точно не встретить соседа.

Площадка была пустая. Дверь Глеба закрыта. За дверью тишина. Ни радио, ни когтей Туза по паркету.

Ирина нажала кнопку лифта. Лифт приехал пустой. Она вошла. На седьмом он запел. Она стояла в пустом поющем лифте, одна, в шесть пятьдесят три утра, и почему-то чувствовала себя так, будто её обманули. Как будто пришла на встречу, на которую не хотела идти, а встреча не состоялась.

В среду она вышла в восемь двадцать. На двадцать минут позже обычного. Чтобы точно не встретить.

Площадка была пустая. Лифт пустой. Внизу у почтовых ящиков стояла Зинаида Фёдоровна в берете и смотрела на Ирину поверх своих очков, как Лариса Викторовна, только с подозрением другого рода.

– А сосед-то ваш, – сказала Зинаида Фёдоровна без предисловий, – третий день к отцу ездит. Каждый вечер в шесть уходит и утром в восемь возвращается. Собака воет. Я записала.

Она приподняла тетрадку в клеточку.

– Отец у него болеет, – сказала Ирина.

– Знаю, – сказала Зинаида Фёдоровна. – Он мне в лифте сказал. Сердце. Восемьдесят три года. Я ему корвалол посоветовала. А он говорит: у отца всё есть, у отца внук программист, он ему всё по интернету заказывает. – Она убрала тетрадку в портфель. – А вы с ним поссорились, что ли?

Ирина опешила.

– Почему?

– А потому, – сказала Зинаида Фёдоровна, – что вы третий день в разное время выходите. В шесть пятьдесят и в восемь двадцать. А раньше всегда в семь тридцать. И он раньше в семь тридцать с собакой выходил. А теперь в семь сорок пять. Ждёт, пока вы уедете. Я в окно вижу.

И ушла, стуча палкой по плитке. Ирина стояла у почтовых ящиков. У тех самых, у которых она месяц назад вела собрание.

В семь сорок пять. Он ждёт, пока она уедет.

Значит, он тоже не хочет встречаться. Значит, они оба три дня ходят по одной лестнице в разное время, как в старом анекдоте про двух людей, которые так старались не встретиться, что встретились.

Ирина вышла на улицу. Снег за ночь подтаял, превратился в серую кашу. Машина стояла под окнами, вся в мокрых хлопьях. Ирина смахнула снег с лобового стекла и, не удержавшись, подняла голову.

На восьмом этаже, у Глеба на лоджии, за матовой перегородкой стоял силуэт. Высокий. Неподвижный.

Смотрел вниз. На неё.

Она быстро села в машину и уехала. На светофоре у Садового посмотрела в зеркало. Её собственное лицо было красное, как у восьмиклассницы, которую застукали у окна мальчика.

Посетитель

В среду в три часа дня Вика позвонила по внутреннему.

– Ирина Андреевна. К вам посетитель.

– Я никого не жду.

– Он говорит, что без записи. Он говорит, что подождёт, сколько нужно. Он… – Вика понизила голос. – Ирина Андреевна, он с тростью. И с орденской планкой. И у него подстаканник.

Ирина положила трубку. Посидела. Потом встала, одёрнула пиджак и вышла в приёмную.

В приёмной, на кожаном диване под разворотом с лебедем, сидел Сергей Иванович Ветров. В том же твидовом пиджаке, прямой, с тростью, прислонённой к колену. Рядом стоял Артём. В пуховике, в шапке с помпоном, с лицом человека, которого привели к директору школы. В руках Артём держал холщовую сумку.

Сергей Иванович увидел Ирину и встал. Медленно, опираясь на трость.

– Ирина Андреевна. Простите за вторжение.

– Сергей Иванович. Вам не надо вставать.

– Надо, – сказал старик. – Когда входит женщина, надо вставать. Меня так учили. Меня, правда, учили давно, и с тех пор колени изменились. Но правила нет.

Вика смотрела на него с открытым ртом. Из бухгалтерии выглянула Наденька. За ней Олеся Игоревна. Из-за кулера высунулся стажёр Дима.

– Пройдёмте ко мне, – сказала Ирина.

– С удовольствием, – сказал Сергей Иванович. Потом посмотрел на разворот на стене. На лебедя. На надпись «Наша Ирина Андреевна держит удар». Посмотрел долго. – Хорошая фотография. Глеб мне вчера показывал. Он купил номер. Два. Один себе. Один мне.

Ирина почувствовала, как у неё горят уши.

– Артём, – сказал Сергей Иванович, не оборачиваясь. – Ты подожди здесь. Мы с Ириной Андреевной поговорим.

– Дед, а если тебе плохо станет…

– Мне не станет плохо. Я с финансовым директором. Если станет плохо, она посчитает, сколько мне осталось, и скажет точно. – Он повернулся к Вике. – Девушка, моему внуку чаю, пожалуйста. Он стесняется попросить. Он программист.

Кабинет

В кабинете Сергей Иванович сел в кресло напротив Ирининого стола. Огляделся. Посмотрел в окно, на Москву-реку. Посмотрел на полку с папками. На фотографию Сони в рамке, которую Ирина держала на столе, Соне там было пять лет, и она держала котёнка Маркиза, рыжего, тощего, с огромными ушами.

– Это он? – спросил Сергей Иванович, кивнув на котёнка.

– Он.

– Глеб говорит, он у него каждую ночь. Лежит с Тузом на коврике. Тузик раньше выл, когда Глеб уходил, а теперь не воет, если ваш кот рядом. Зинаида Фёдоровна, это ваша соседка с девятого, говорит, что вой прекратился. Записала в тетрадку.

– Вы знаете Зинаиду Фёдоровну?

– Лично нет. Но Глеб мне про неё рассказывал. Про тетрадку. Про собрание. Про то, как вы ей не нашлись, что ответить, а он нашёлся. Он, знаете, был очень доволен. Он редко бывает доволен собой. А в тот вечер пришёл ко мне и сказал: «Пап, я сегодня за неё заступился». Как мальчишка. Как будто ему четырнадцать и он подрался за девочку во дворе.

Он помолчал.

– Двор у него, правда, был такой: маяк, скалы, море и восемь человек на всю округу. Драться было не с кем. Только с чайками.

Вика принесла чай. Сергей Иванович посмотрел на чашку. Обычную, белую, редакционную. Потом достал из внутреннего кармана пиджака подстаканник. Серебряный, потемневший, с выгравированным маяком. Аккуратно переставил чашку в подстаканник. Чашка не влезла. Он подумал и поставил подстаканник рядом, на стол.

– Без него не могу, – объяснил он. – Почти пятьдесят лет. Анна подарила. Когда меня назначили. В семьдесят восьмом. Сказала: «Чтобы ты там, Серёжа, не одичал. Чтобы хоть чай пил как человек».

Ирина смотрела на подстаканник. На маленький маяк, выгравированный на серебре. Скала, башня, полоса. Тот самый, с аватарки.

– Сергей Иванович, – сказала она. – Зачем вы пришли?

Зачем

Старик отпил чай. Поставил чашку. Сложил руки на трости.

– Я пришёл объясниться, – сказал он. – За сына. Он не придёт. Он считает, что не имеет права. Он мне так и сказал: «Пап, я не имею права. Ни через стенку, ни через планшет. Я всё испортил». И сидит. Третий день сидит у меня в кресле и молчит. Даже книжку не читает. А он всегда читает. С семи лет. На маяке у нас было четыреста книг, он их все прочитал к четырнадцати. Некоторые по два раза.

– Он сам виноват.

– Сам, – согласился Сергей Иванович. – Конечно, сам. И я виноват. И Артём. Мы все трое виноваты, Ирина Андреевна, и я не прошу нас прощать. Я прошу вас послушать. Пять минут. Потом я уйду, и вы нас больше не увидите. Ну, Глеба увидите, конечно. В лифте. Тут уж ничего не поделаешь.

Ирина посмотрела на часы. Было три двадцать. В четыре у неё стоял созвон с аудиторами.

– Пять минут, – сказала она.

Сергей Иванович кивнул. Помолчал, собираясь. Ирина видела, как он подбирает слова, и подумала, что так, наверное, он когда-то составлял радиограмму на Большую землю. Коротко, точно, без лишнего. Каждое слово на счету, потому что связь плохая и может оборваться.

– Глеб родился в семьдесят пятом, – сказал он. – В Мурманске. Через три года меня назначили на Святой Нос. Мы уехали втроём. Я, Анна, Глеб. Марину, это старшая, мать Артёма, ей тогда восемь было, оставили в Мурманске у Анниной мамы. Ей надо было в школу. Она к нам на каникулы прилетала. Каждое лето плакала, когда улетала обратно. Это было самое тяжёлое во всей нашей маячной жизни. Тяжелее, чем шторм восемьдесят седьмого.

Он отпил чаю.

– Школы там нет. Глеб с семи лет жил в интернате в Мурманске. Девять месяцев в году. А летом к нам. На вертолёте, если везло. На катере, если не везло. Однажды не повезло так, что катер шёл четверо суток вместо одних, и Глеб, ему тогда было десять, всю дорогу простоял на палубе. Не уходил в каюту. Я его потом спросил: почему? А он говорит: «Я хотел первым увидеть маяк». И увидел. Первым. Раньше капитана.

Ирина слушала. Перед ней на столе лежала распечатка бюджета на первый квартал. Она не смотрела на неё.

– Он вырос молчуном, – продолжал Сергей Иванович. – Там все молчуны. Я молчун. Анна была единственная, кто разговаривал. За нас всех. Она говорила, что мы с Глебом как два маяка: светим, а сказать ничего не можем. Только мигаем. Каждый своим кодом.

– Как это – мигаем?

– У каждого маяка свой характер огня, – сказал Сергей Иванович. – Свой код. Чтобы корабль ночью знал, какой перед ним маяк, и не перепутал. Святоносский, например: два длинных проблеска, один короткий. Период пятнадцать секунд. Я двадцать два года смотрел на этот код каждую ночь. Глеб с ним вырос. Он и сейчас, когда волнуется, стучит пальцами по столу: два длинных, один короткий. Сам не замечает.

Ирина вспомнила. На собрании совета дома, у почтовых ящиков, Глеб стоял, скрестив руки, и пальцы правой руки постукивали по локтю. Она тогда подумала, что он нервничает из-за Зинаиды Фёдоровны. Ритма она не запомнила.

Он поставил чашку на стол.

– В восемнадцать он ушёл в армию. Потом в спасатели. Двадцать три года в Центроспасе. Землетрясения, наводнения, пожары. Горы. Он, знаете, по всему миру людей доставал. Из Турции, из Индонезии, из Армении. В Нефтегорске был, в девяносто пятом, ему двадцать лет было, совсем мальчишка. После Нефтегорска две недели не разговаривал. Совсем. Анна думала, онемел. А он просто не мог.

Ирина молчала.

– Женился поздно, – сказал старик. – В тридцать восемь. На Алле. Хорошая женщина, неглупая. Но она хотела, чтобы он был дома. А он не мог быть дома. Ему звонили в три ночи, и он уезжал. На неделю, на две. В Турцию, в Крымск, в Кемерово. Однажды уехал с её дня рождения. Прямо из-за стола. Пять лет она так прожила. Потом ушла. Сказала, что живёт не с мужем, а с телефоном. С кнопочным. Он ведь потому кнопочный и носит, Ирина Андреевна. Не из вредности. В горах смартфон садится за полдня, а кнопочный неделю живёт. Привычка.

– А фикус?

– Фикус Алла подарила на прощание. С запиской. «Чтобы хоть что-то в этом доме было живое». Он его восемь лет поливал. Ненавидел и поливал. Это у нас семейное.

Он помолчал.

– В девятнадцатом году его накрыло лавиной на Домбае. Он вытаскивал группу туристов. Вытащил всех. А сам пролежал под снегом сорок минут. Колено собрали по кускам. Левое. Ходить он стал, а работать по выслуге уже нельзя. Ему было сорок четыре. Его отправили на пенсию. Человека, который двадцать три года просыпался от звонка в три ночи, отправили на пенсию. Вы представляете, что это такое?

Ирина представляла. Она подумала, что было бы, если бы ей в сорок четыре сказали: всё, больше никаких отчётов, никаких бюджетов, никаких проверок. Сиди дома.

– Он купил квартиру на Плющихе, – сказал Сергей Иванович. – Рядом с вами. Полгода назад. Чтобы ближе ко мне. Взял Тузика, который жил у Аллы, Алла отдала, сказала, собака по нему тоскует. И стал жить. Книжки, собака, фикус. И я. По ночам у меня. С тех пор, как у меня сердце в сентябре.

Он посмотрел на Ирину.

– А потом соседка с котом засмеялась на лоджии. Громко. Вместе с подругой. И он вышел и сказал: «Девушки, можно потише, тут собака спит». А собака, Ирина Андреевна, не спала. Собака сидела у двери на лоджию и слушала. Ей нравилось, как вы смеётесь. Глеб мне потом сказал: «Пап, она так смеётся, будто ей двадцать». И я понял, что всё. Что пропал мой сын.

Пять минут

Пять минут давно прошли. Было без двадцати четыре. Ирина не смотрела на часы.

– Почему он мне не сказал? – спросила она. – Хоть раз. Он же видел меня каждый день. В лифте. На собрании. Он же мог просто, сказать.

– Что сказать? – Сергей Иванович чуть развёл руками. – «Здравствуйте, я сосед, которого вы считаете хамом из-за фикуса, и это я вам пишу про звёзды»? Ирина Андреевна. Вы бы поверили?