Была в сети недавно. Часть 2. Не в сети

Ирма Лиз

Была в сети недавно. Часть 2. Не в сети

Глава 1. Вон тот мужчина

Официантка показала на барную стойку.

Ирина повернула голову туда, куда смотрел её палец. Широкая спина в старой кожаной куртке. Седой затылок. У ног спал Туз.

Спина не шевельнулась.

– Вон тот, у бара, – повторила официантка и, кажется, засомневалась. – Он сказал: «Передайте женщине в синем». У вас же синее?

– Синее, – сказала Ирина.

И тут в углу, у батареи, заскрипел стул. Старик в твидовом пиджаке поднимался. Медленно, опираясь на трость, держась за край стола свободной рукой. Подстаканник звякнул о блюдце. Старик выпрямился во весь рост, оказался высоким, почти как тот, у бара, одёрнул пиджак и сказал на всё кафе хорошо поставленным голосом, каким, наверное, когда-то докладывал по рации о видимости и состоянии моря:

– Глеб. Хватит сидеть спиной. Это невежливо.

У окна мальчик в очках закрыл ноутбук и уронил лицо в ладони.

Спина у бара вздрогнула. Потом мужчина медленно развернулся на высоком стуле. Лицом к залу. К Ирине.

Это был Глеб. Конечно, это был Глеб. Ирина знала это уже две секунды, с той минуты, как официантка подняла палец, а может быть, знала уже неделю, с ветклиники, а может быть, с той ночи на лоджии, когда за матовой перегородкой кто-то сказал низким недовольным голосом: «Девушки, можно потише? Тут собака спит». Знала и не верила. Как не веришь в цифру в отчёте, которая сходится слишком хорошо.

Глеб смотрел на неё. Лицо у него было такое, будто он стоял на краю крыши и ждал, что скажут снизу: прыгай или слезай.

В кафе стало тихо. Пара за соседним столиком перестала есть. Бармен перестал протирать стакан.

У стены Тамара сняла тёмные очки. Потом, подумав, сняла и рыжий парик. Держала его в руке, как дохлую лису.

– Ира, – сказала Тамара громким шёпотом, который услышали на Чистых прудах. – Ира, их трое. Это что, оптом?

Трое

Первым до её столика дошёл старик. Он шёл неторопливо, ставя трость точно перед собой, и никто в «Чайке» не посмел бы ему помешать. За ним, с ноутбуком под мышкой, плёлся мальчик в очках. Он смотрел в пол и был красный до ушей, как Ирина на совещании, когда её впервые назвали «Ирина Андреевна».

Глеб остался у бара. Туз проснулся, сел и вздохнул.

Старик остановился у столика. Поставил трость. Слегка наклонил голову.

– Ирина Андреевна. Добрый вечер. Позвольте представиться. Ветров Сергей Иванович. Смотритель Святоносского маяка. Бывший. – Он помолчал. – Маяк на картинке – мой. Двадцать два года. Это, собственно, всё, что в этой истории принадлежит мне честно.

– Дед, – простонал мальчик.

– Помолчи, Артём. Ты своё уже сделал. – Старик не обернулся. – Это мой внук. Артём. Он, как вы, наверное, догадались, всё и затеял. Завёл мне анкету. Чтобы, как он выразился, дед не скис.

– Я не так выразился, – сказал Артём в пол.

– Именно так ты и выразился. – Сергей Иванович повернулся к бару. – А это, Ирина Андреевна, мой сын. Глеб. Который вам писал.

И снова повернулся к ней. Смотрел спокойно, светлыми выцветшими глазами, в которых было что-то от зимнего моря.

– Он вам писал, – повторил старик тише. – Почти всё. А я, я написал первое письмо. Про кота и про погрешность. И ещё кое-что, по мелочи. Про Кассиопею. И смайлик. Смайлик был мой, каюсь. Артём меня научил, и я не удержался.

Ирина сидела и смотрела на белую хризантему на столе. Хризантема лежала на клеёнке, и с лепестков капала вода.

Она подняла глаза на Глеба. Он всё так же сидел у бара, развёрнутый к ней, и не двигался. Руки лежали на коленях. Крупные руки. Шрам на костяшках. Без часов.

– Глеб, – сказал старик, не оборачиваясь. – Иди сюда. Стыдно.

Глеб встал. Туз встал тоже. Они пошли через зал, мимо столиков, мимо пары, которая забыла про еду, мимо Тамары с париком в руке и Сони в капюшоне, которая снимала всё на телефон, Ирина видела. Глеб прихрамывал на левую ногу. Туз шёл рядом, переставляя короткие лапы, и уши волочились по полу.

Он остановился за спиной отца. Посмотрел на Ирину.

– Это я, – сказал Глеб. – Простите.

И больше ничего не сказал.

Протокол

Ирина много раз за этот месяц представляла себе эту минуту. В метро, в душе, на совещаниях, когда Пётр Семёнович рисовал свою букву W. Она представляла, что скажет. В разных вариантах. В одном варианте она говорила: «Здравствуйте, Сергей», с достоинством, как говорят в кино. В другом молча вставала и уходила. В третьем плакала. В четвёртом, который она представляла только по ночам и сама себя за это ругала, ничего не говорила, а он просто садился напротив, и они пили чай.

Ни в одном варианте их не было трое. И ни в одном варианте она не начинала с вопроса, который задала сейчас:

– Кто писал про старое письмо?

Старик и Глеб переглянулись.

– Я, – сказал Глеб.

– А про то, что маяк за всю жизнь не сделал ни одного шага?

– Я.

– А «я просто трус»?

Глеб помолчал.

– Я.

– А про Тузика, который нашёл бутерброд в парке и был счастлив так, как вы давно не были?

– Это я, – сказал Глеб. – Бутерброд был с колбасой. На Покровском бульваре.

– Тузик – это Туз?

– Тузик – это Туз. Отец его так называет. Мне не нравится. Ему тоже. Но он терпит.

Туз, услышав своё имя, сел и посмотрел на Ирину. Она вспомнила, как Туз понюхал гвоздику Валерия в лифте и печально чихнул. Тогда она была уже три дня знакома с Тузиком. И стояла с ним в одном лифте. И не знала.

– А в лифте, – сказала Ирина. – После Валерия. Вы спросили, не на похороны ли я ходила. А вечером написали, что смеялись так, что Тузик ушёл в другую комнату. Вы смеялись надо мной. Дважды. Один раз в лифте, второй раз дома.

– В лифте я не смеялся, – сказал Глеб. – В лифте я думал, что вы не напишете мне вечером. Что после такого свидания вы удалите анкету. И что я больше никогда… – Он остановился. – А вы написали. И я смеялся. Да. Дома.

Ирина почувствовала, что щёки у неё горят. Тамара у стены приподнялась, как будто собиралась броситься на помощь. Николай, которого Ирина не видела, но знала, что он сидит в машине у входа, наверное, уже взялся за ручку двери.

– Хлорофитум, – сказала Ирина. – В четверг. Я стояла у вашей двери и отправила вам сообщение. И слушала, пискнет ли.

– Не пискнуло, – сказал Глеб. – Планшет у отца. Я у отца ночую. Отцу нельзя одному ночью. У него сердце.

– Вы мне сказали, что по ночам спите.

– Соврал, – сказал Глеб. – По ночам я сижу у него в кресле и пишу вам. Иногда сплю. В кресле. Это почти правда.

– А «вы в субботу». Вы что хотели спросить?

Глеб посмотрел на неё долго. Потом на отца. Отец сделал вид, что изучает меню.

– Хотел спросить, придёте ли вы, – сказал Глеб. – Хотел сказать, чтобы не приходили. Что я трус и дурак, и что вы найдёте себе нормального. Не смог. Вы держали хлорофитум. С бантом.

Тамара

На этом месте не выдержала Тамара.

Она подошла к столику стремительно, на каблуках, с париком в одной руке и сумкой в другой, и встала рядом с Ириной, как телохранитель. Соня встала с другой стороны, в капюшоне, не опуская телефона.

– Так, – сказала Тамара. – Здравствуйте. Я Тамара. Я подруга. Я тридцать лет подруга. А вы, значит, все трое.

– Добрый вечер, – вежливо сказал Сергей Иванович.

– Добрый, – сказала Тамара. – Вы, Сергей Иванович, я вижу, человек приличный. Вы, молодой человек, – она посмотрела на Артёма, – наверное, тоже, хоть и программист. А вы, Глеб, – она развернулась к нему всем корпусом, – вы, Глеб, месяц водили мою подругу за нос. Через стенку. Вы ей писали про звёзды, а утром в лифте говорили про фикус. Вы знаете, кто вы?

Глеб молчал.

– Вы Арсен, – сказала Тамара. – Только без шубы.

– Тётя Тома, – сказала Соня. – Можно я?

Она опустила телефон. Посмотрела на Глеба снизу вверх. Глеб был выше её на две головы, но под этим взглядом, Ирина видела, он стал как-то ниже.

– Я Соня, – сказала Соня. – Дочь. Я месяц говорила маме, что вы кэтфиш. Что вы мошенник. Я вас по картинке искала. Я нашла вашего племянника, – она кивнула на Артёма, и Артём покраснел ещё сильнее, хотя это казалось невозможным. – Я нашла вашего папу. Я составляла протокол. Мы вас подозреваемым номер три записали.

– Я знаю, – сказал Глеб. – Мне Маркиз рассказал.

Соня открыла рот. Закрыла.

– Это шутка, – сказал Глеб. – Простите. Я не умею шутить вслух. Только письменно.

И тут Ирина засмеялась.

Она не хотела. Совсем не хотела. Это было неуместно, глупо и унизительно. Она сидела в «Чайке» на Чистых прудах, перед ней стояли три человека, которые месяц были одним человеком, у неё остыл чай, рядом стояла подруга с париком в руке, а она смеялась. Потому что это была правда. Он не умел шутить вслух. За полгода соседства он не пошутил ни разу. А в переписке шутил каждый вечер.

Смех вышел нервный, рваный и быстро кончился. Ирина вытерла глаза салфеткой.

Глеб смотрел на неё и, кажется, не дышал.

Хризантема

– Ирина Андреевна, – сказал Сергей Иванович мягко. – Мы, наверное, вас утомили. Вы, наверное, хотите о многом спросить. А может быть, не хотите ничего. Это будет справедливо. Я одно скажу, и мы уйдём.

Ирина кивнула.

– Он плохого не хотел, – сказал старик. – Он у меня такой. Он двадцать с лишним лет людей вытаскивал. Из завалов, из воды, из огня. Из чужих квартир. А сам из своей выйти не умеет. Он вас увидел, вашу фотографию, с котом и салатницей, и сказал: «Это соседка. Она меня ненавидит. Из-за фикуса». А я сказал: «Тогда напиши ей не ты». И написал первое письмо. Сам. Я виноват больше него. Я старый и знаю, что так нельзя. А он просто. Он потом уже не смог остановиться. Вы ему отвечали. Ему, Ирина Андреевна, восемь лет никто не отвечал. Только я. А я, вы понимаете, отец. Это не считается.

– Папа, – сказал Глеб.

– Всё, – сказал Сергей Иванович. – Я закончил.

Он взял трость. Кивнул Ирине. Повернулся к Артёму.

– Артём, мой подстаканник.

Артём сбегал за подстаканником.

– До свидания, Ирина Андреевна. Спасибо вам за переписку. Мне было очень интересно. Особенно про лебедя.

И пошёл к выходу. Прямой, медленный, с тростью. Артём шёл за ним, неся подстаканник, как святыню. У двери Артём обернулся, поймал взгляд Сони и, неловко, коротко кивнул ей. Соня вспыхнула и отвернулась. Ирина отметила это где-то на краю сознания, как отмечала на совещаниях, что маркетинг перешёптывается с коммерческим отделом.

Глеб остался стоять у столика.

– Я пойду, – сказал он. – Туза надо домой. Он устал.

– Идите, – сказала Ирина.

Глеб не пошёл. Постоял. Посмотрел на хризантему.

– Хризантема была… – сказал он. – Это отец сказал, что нужна хризантема. Белая. Он маме всегда белые дарил. Там, на маяке, других не было. Он их выращивал в теплице. Двадцать два года. Мама говорила, что это единственные цветы на сто километров вокруг.

Он помолчал.

– Я хотел подойти сам. Отдать. Сказать «здравствуйте, я Сергей». Сидел у бара двадцать минут. Не смог. Попросил официантку.

– Вы не Сергей, – сказала Ирина.

– Нет, – сказал Глеб. – Я Глеб Сергеевич. Сергей – это отчество. Я его просто, взял. Как фотографию маяка. Своего у меня ничего красивого не было.

Он поправил поводок на руке.

– До свидания, Ирина Андреевна.

– До свидания, Глеб.

Он ушёл. Туз шёл рядом, переставляя короткие лапы. У двери Туз обернулся. Посмотрел на Ирину долгим печальным взглядом. Потом колокольчик звякнул, и они исчезли.

Машина

Николай довёз их до Плющихи. Ехали молча. Даже Тамара. Тамара сидела рядом с Николаем, держала на коленях парик и смотрела в окно, и это молчание было страшнее любых её слов.

Соня сидела рядом с Ириной на заднем сиденье и держала её за руку. Как в детстве, по дороге в Подольск.

На Садовом Тамара не выдержала.

– Ира. Скажи что-нибудь.

– Что сказать?

– Не знаю. Что-нибудь. Ты злишься?

Ирина подумала.

– Не знаю, – сказала она. – Я не понимаю, что я чувствую. Как будто мне дали отчёт, в котором все цифры правильные, а итог не сходится.

– Это потому, что он мудак, – сказала Тамара.

– Тома.

– Ну а кто? Месяц! Через стенку! Ты ему про Олега писала, а он стоял за стенкой и слушал, как Олег в дверь звонит! Он тебе в лифте «доброе утро», а вечером «спокойной ночи, финансовый директор»! Ира, это, это шпионаж! Это кино про разведчиков!

– Он же спас её от папы, – тихо сказала Соня.

– Это другое! – сказала Тамара. Потом подумала. – Хотя нет. Это то же самое. Это ещё хуже. Он её спас как сосед, а утешал как маяк. Он двойной агент, Сонечка.

Николай за рулём кашлянул.

Все замолчали. Николай говорил так редко, что каждое его покашливание воспринималось как заявление для прессы.

– Тома, – сказал Николай. – Он месяц ей писал. Каждый вечер. Я тебе за месяц сказал слов сто. А ты со мной.

Тамара открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Николая. Николай смотрел на дорогу.

– Это тоже другое, – сказала Тамара. Но уже без уверенности.

Дома

Дома Ирина долго не включала свет. Стояла в прихожей в пальто. Маркиз вышел из кухни, сел напротив и посмотрел.

– Ты знал, – сказала ему Ирина.

Маркиз не отрицал.

– Ты знал с самого начала. Ты к нему через стенку ходил. Ты у него в фикусе. Ты с его собакой на коврике лежал. Ты всё знал.

Маркиз зевнул. Широко, показав все зубы. Потом встал и пошёл на кухню, к миске. Обернулся у двери. Посмотрел с таким выражением, что Ирина услышала, будто сказанное вслух: «Ну и что? Ты бы всё равно не поверила».

Она сняла пальто. Сняла сапоги. Прошла на кухню в синем платье и Тамариных серьгах и села на своё место. Хризантему она, оказывается, принесла с собой. Держала её всю дорогу и не заметила. Она положила её на стол.

Потом взяла телефон. Открыла сайт. «ЛюбовьЕсть». Сердечко с вилкой. Переписка с маяком.

Последнее сообщение, от него, в 16:11: «Мне не пятьдесят шесть».

Она пролистала вверх. До самого начала. До «Добрый вечер, Ирина. Я прочитал вашу анкету три раза». Это писал старик. Восьмидесятитрёхлетний смотритель маяка в твидовом пиджаке. А дальше, начиная с «Соболезную „Мимозе“», писал Глеб. Сосед. Который ворчал про фикус. Который сказал «Ну, бывает» про её гвоздику. Который держал дверь, пока Олег не ушёл.

Ирина читала и пыталась разделить. Вот это старик. Вот это Глеб. Вот это, про Кассиопею, старик. «Очень старое письмо, и оно дошло» – Глеб. Он сам сказал. Смайлик – старик.

Но не получалось. Голос был один. Тот самый, который она слышала месяц каждый вечер. Он не делился на двоих. Как не делится на части голос в песне, которую поют хором.

За стеной было тихо.

Ирина положила телефон. Встала. Подошла к стене. К обоям, которые выбирал Олег.

Стучите в стену. Я рядом.

Она стояла и смотрела на стену. За стеной, она знала, через тридцать сантиметров кирпича, была его кухня. Зеркальная копия её кухни. Табуретка. Белая чашка без скола. Туз на коврике в коридоре.

Или его там не было. Может, он опять уехал к отцу. Сидеть в кресле. Следить, чтобы ничего не упало.

Она не постучала.

Ночь

Туз выл.

Ирина проснулась в половине второго от этого звука. Долгий, басовитый, тоскливый вой за стеной. Так он выл, когда Глеб уходил из дома.

Значит, ушёл. Значит, к отцу. Отцу нельзя одному ночью.

Ирина лежала в темноте и слушала. Туз выл минут десять. Потом замолчал. Потом снова. Тише. Безнадёжнее.

Маркиз, лежавший в ногах, поднял голову. Послушал. Встал. Пошёл к двери на лоджию. Сел. Посмотрел на Ирину.

– Иди, – сказала Ирина. – Иди уж.

Она встала и приоткрыла ему дверь. Холодный воздух. Первый снег, выпавший в четверг, лежал на перилах лоджии нетронутый. Маркиз вышел, прошёл по снегу, оставляя круглые следы, к перегородке. Нагнулся, протиснулся в щель у пола. Рыжий хвост мелькнул и исчез.

Через минуту вой за стеной прекратился.

Ирина стояла в дверях лоджии в ночной рубашке, босиком, и смотрела на снег. На маленькие круглые следы, которые вели к перегородке и пропадали. У Глеба на лоджии было темно. Лампа не горела.

Она вернулась в комнату. Взяла телефон. Открыла сайт. Профиль маяка. Под ним серая строчка:

«Был в сети недавно».

Ирина смотрела на эту строчку. Недавно. Сколько раз за этот месяц она её проверяла. Сорок в день. Завела под неё колонку в реестре. Удалила колонку. Завела обратно.

Теперь она знала, где он. В квартире на Покровке, в кресле, рядом с отцом, у которого сердце. С планшетом на коленях. Или без планшета. Может, он больше никогда не откроет этот сайт. Может, Артём завтра удалит анкету, и строчка «был в сети недавно» превратится в «Пользователь удалил профиль».

А может, он сейчас сидит и смотрит на её строчку. На «Ирина, 43, Москва. В сети».

Ирина посмотрела на кнопку в углу экрана. Маленькую, серую. «Скрыть статус».

Нажала.

Под её фотографией, той самой, с упавшей салатницей и ямочкой на щеке, исчезло «в сети». Ничего не появилось вместо. Просто пустое место.

Она выключила телефон. Совсем. Зажала кнопку, пока экран не погас. Положила его в ящик тумбочки, под книгу. Под Налоговый кодекс, часть вторую.

За стеной было тихо. Туз спал. Рядом с ним, наверное, на коврике в коридоре, свернувшись рыжим клубком, спал Маркиз.

Ирина легла и долго смотрела в потолок. Потолок был белый и молчал.

Не в сети, подумала она. Вот и я теперь не в сети.

Странно, но от этого стало легче.

Глава 2. Разбор полётов

В воскресенье в девять утра в дверь позвонили так, будто начался пожар.

Ирина открыла. На пороге стояли Тамара и Соня. Тамара с пакетом круассанов из «Пушкина» и бутылкой шампанского. Соня с ноутбуком и лицом человека, который не спал всю ночь.

– Почему у тебя телефон выключен? – спросила Тамара с порога. – Я тебе с семи звоню. Я уже думала, ты с моста.

– С какого моста, Тома?

– С любого! С Бородинского! Ты же рядом живёшь!

– Я выключила телефон.

– Зачем?!

Ирина пожала плечами.

– Чтобы не быть в сети.

Тамара посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который сказал, что больше не будет дышать, потому что воздух надоел. Потом прошла на кухню, поставила шампанское в холодильник, круассаны на стол и сказала:

– Ладно. Садись. Будем разбирать полёты.

– Тома, девять утра. Шампанское?

– Это не шампанское, – сказала Тамара. – Это лекарство. Мне Лидка из салона прописала. После мужика, который оказался не тем, кем казался, надо пить игристое. Пузырьки выводят разочарование.

– Он оказался тем, кем казался, – сказала Ирина. – Он просто казался двумя разными людьми.

Тамара замерла с бокалом в руке.

– Ира. Ты его защищаешь?

– Я констатирую.

– Это одно и то же, – сказала Тамара. – У финансовых директоров.

Хронология

Соня открыла ноутбук. На экране был файл. Таблица. Ирина узнала свой стиль и почувствовала что-то вроде материнской гордости.

– Мам, я ночью всё восстановила, – сказала Соня. – По датам. Что он писал, когда он был где. Смотри.

В таблице было три колонки. «Дата и время». «Сергей писал». «Глеб в это время». В третьей колонке Соня отметила всё, что Ирина когда-либо рассказывала про соседа.

– Вот, – Соня ткнула в строчку. – Двадцать девятое октября. Вечер. Ты пишешь Сергею про собрание совета дома. А Глеб на собрании был. Значит, он вернулся домой и сразу сел отвечать тебе про собрание, на котором сам сидел.

Ирина посмотрела на строчку. Вспомнила. «Сосед заступился за кота. Неожиданно». И ответ: «Это хорошо. Хорошо, когда сосед на твоей стороне». И потом: «Мы так говорим, когда нам что-то нравится, но мы ещё не готовы в этом признаться». И смайлик.

– Смайлик ставил дед, – сказала Ирина. – Он сам сказал.

– Значит, Глеб диктовал, а дед печатал, – сказала Соня. – Или Глеб написал, а дед добавил смайлик. Мам, они вдвоём сидели над этим сообщением. Отец и сын. Над сообщением про то, что «мы так говорим, когда нам что-то нравится». Мам, это так… – Соня замолчала. – Это так странно. И так мило. Я не знаю, что из этого больше.

Тамара налила себе второй бокал.

– Дальше, – сказала она.

– Дальше хуже, – сказала Соня. – Вторник, после папы. Ты пишешь Сергею, что сосед открыл дверь и стоял, пока папа не ушёл. А он тебе отвечает…

Она нашла. Прочитала вслух:

– «Я рад, что в ту минуту рядом с вами был кто-то, кто открыл дверь. Правда рад. Даже если это был не я».

На кухне стало тихо.

– Даже если это был не я, – повторила Ирина.

– Это он про себя, – сказала Соня. – Мам, он знал, что это был он. И написал «даже если это был не я».

– Это враньё, – сказала Тамара жёстко. – Вот это, Ира, уже не шутка. Это враньё в глаза. Он сидел и врал тебе в глаза. Через экран.

Ирина смотрела на эту строчку. Вспоминала вечер вторника. Как она прочитала, посмотрела на стену и написала: «А если бы это были вы, вы бы что сделали?» И как он ответил: «Открыл бы дверь. И стоял бы. И молчал». И как она тогда подумала: ровно это сделал Глеб. И сама себя уговорила, что это совпадение. Что он просто повторяет её слова.

Он не повторял её слова. Он описывал, что сделал сам. И ждал, что она поймёт.

А она не поняла. Потому что у Глеба кнопочный телефон. И по ночам он спит.

– Это не враньё, Тома, – сказала Ирина медленно. – Это, это подсказка. Он мне подсказывал. А я не слушала.

Тамара поставила бокал.

– Ира, – сказала она. – Ты сейчас как жена, которая говорит, что муж её не бьёт, а воспитывает.

– Тома!

– Что «Тома»? Я три раза замужем была! Я знаю, как это начинается! Сначала «он мне подсказывал», потом «он не хотел», потом «он хороший, просто у него детство трудное»!

– У него детство на маяке, – сказала Соня. – На Кольском полуострове. Я ночью гуглила. Там до ближайшего посёлка сто километров. Там ни детского сада, ни школы. Он в интернате в Мурманске учился. С семи лет. А летом к родителям, на маяк.

Тамара замолчала. Посмотрела на Соню.

– Это откуда?

– Артём рассказал.

Ирина и Тамара повернулись к Соне одновременно.

Артём

– Какой Артём? – спросила Ирина.

Соня покраснела. Медленно, от шеи вверх, как Олег в кафе «Бережок».

– Ну. Артём. Племянник. Внук. Который с ноутбуком.

– Когда он тебе рассказал?

– Вчера. После «Чайки». Мам, ну я же. Я же должна была разобраться. Профессионально. Я подошла к нему у выхода, когда вы с Глебом разговаривали. Ну, когда тётя Тома говорила про Арсена. И сказала: «Дай свой телефон. Мне нужно понять, что тут вообще происходит». И он дал.

– И вы переписывались, – сказала Тамара медленно.

– Немножко.

– До скольки?

Соня посмотрела в стол.

– До четырёх.

Тамара откинулась на спинку стула и посмотрела на Ирину.

– Ира. Это семейный подряд. Они нас обрабатывают всем кланом. Отец пишет первое письмо, сын переписывается, внук подкатывает к дочке. Следующий кто? Собака к Маркизу?

– Собака к Маркизу уже, – сказала Ирина. – Маркиз там ночевал.

Тамара всплеснула руками.

– Вот! Видишь! Они везде! Они как плесень в хлебнице!

– Тётя Тома, он нормальный, – сказала Соня. – Он не подкатывал. Он извинялся. Три часа извинялся. Он говорит, что это он всё придумал. Что дед после бабушки восемь лет сидел один и ни с кем не разговаривал, кроме телевизора. А Артём работает по ночам, ему некогда к деду ездить каждый день. Он завёл деду анкету, чтобы тот хоть с кем-то переписывался. Дед переписывался. С тремя женщинами. Про звёзды и про погоду на Кольском. Одна из них оказалась мошенницей и попросила денег на лечение собаки. Дед чуть не отправил. Артём еле успел.

– И что?

– И потом дед увидел маму. На сайте. Позвал Глеба, он как раз у деда ночевал. Говорит: «Смотри, какая женщина. С котом. Кот, по-моему, рыжий, судя по хвосту». А Глеб посмотрел и говорит: «Это не кот, это Маркиз. А это соседка». И ушёл курить на балкон.

– Он курит? – спросила Ирина.

– Бросил, – сказала Соня. – Девять лет назад. Артём говорит, он в тот вечер просто стоял на балконе. Без сигареты. Полчаса. А когда вернулся, дед уже написал первое письмо. Про хвост и про погрешность. И ждал ответа.

– А потом?

– А потом ты ответила, мам. Про салатницу с «Мимозой». И дед говорит Глебу: «Ну, давай теперь ты. Я про салатницы не умею». И отдал ему планшет.