Была в сети недавно. Часть 2. Не в сети

Иван Павлович замер.

– В семь сорок две, – повторил он медленно. – Это ж мой был. Мой поезд. С восьмидесятого по девяносто первый год. Я его водил.

– Вы его водили?

– Я. Каждое утро. Семь сорок две, Подольск, третья платформа.

Они стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Ирина, Соня и Виктор стояли у них за спиной и боялись пошевелиться.

– Вы зимой восемьдесят седьмого, – сказала Галина Петровна медленно, – встали между Щербинкой и Бутовом на сорок минут. Я на смену опоздала. Мне выговор влепили.

Иван Павлович побагровел.

– Это был не я! Это была контактная сеть! Обрыв! Я сорок минут стоял и по рации ругался!

– Мне выговор влепили, – повторила Галина Петровна. – Первый за пятнадцать лет.

– Это контактная сеть! Мне самому потом объяснительную писать пришлось! Я её до сих пор помню! «Тринадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в семь пятьдесят восемь на перегоне Щербинка – Бутово…»

– Четырнадцатого, – сказала Галина Петровна.

– Тринадцатого!

– Четырнадцатого. Я помню. Это был мой день рождения. Я ехала с тортом.

Иван Павлович открыл рот. Закрыл. Посмотрел на неё снизу вверх. Потом медленно, с достоинством, достал из кармана пальто носовой платок, развернул его, вытер лоб.

– С тортом, – сказал он. – Значит, это вы были. С тортом. В третьем вагоне. Женщина с тортом «Птичье молоко». Вы мне в окошко кабины кулаком стучали.

Галина Петровна побледнела.

– Это я не вам. Это я вообще.

– Мне, – сказал Иван Павлович. – Я тогда весь день думал: вот, женщина с тортом мне кулаком стучала. Наверное, день рождения у неё. А я ей испортил. Тридцать девять лет помню.

Пауза.

– Ну проходите уже, – сказала Галина Петровна. Голос у неё был странный. – Чего в прихожей стоять. Оливье киснет.

Оливье

Стол накрыли в большой комнате. Под ковром, бордовым, с узором. На столе было всё, что полагается: оливье, селёдка под шубой, холодец, мамины пирожки с капустой и с картошкой, солёные огурцы из трёхлитровой банки, мандарины абхазские, не марокканские. В центре стояла бутылка «Советского шампанского» и графинчик с чем-то тёмно-красным, который Иван Павлович привёз с собой.

– Наливка, – объяснил он. – Вишнёвая. Сам ставил. С дачи. Сорок градусов. Натуральная.

– Сорок много, – сказала Галина Петровна.

– Сорок в самый раз. У меня давление сто тридцать на восемьдесят. Мне можно.

– А у меня сто сорок. Мне нельзя.

– Сто сорок это рабочее, – сказал Иван Павлович. – Для женщины после семидесяти сто сорок – рабочее. Мне врач говорил.

– Вам врач про мужчин говорил.

– Мне врач про всех говорил.

Виктор сидел рядом с Ириной и смотрел на отца с выражением человека, который видит чудо и боится спугнуть.

– Он с мамой так же спорил, – шепнул он Ирине. – Пятьдесят лет. Я думал, больше никогда не услышу.

Ирина посмотрела на него. Виктор улыбался. Кривой своей улыбкой, одной стороной лица. Но в глазах у него было что-то мокрое.

Иван Павлович положил себе оливье. Попробовал. Пожевал. Нахмурился.

– Галина Петровна. А почему говядина?

– А что?

– В оливье должна быть колбаса. Докторская.

– В оливье должна быть говядина, – сказала Галина Петровна. – Отварная. Это классический рецепт.

– Классический рецепт – это рябчики, – сказал Иван Павлович. – Люсьен Оливье, ресторан «Эрмитаж», тысяча восемьсот шестидесятые. Рябчики и раковые шейки. А в советское время – колбаса докторская. Потому что рябчиков не было.

– И колбасы не было, – сказала Галина Петровна. – По талонам была. Я говядину брала. На рынке. У знакомой.

– По талонам была колбаса! Я лично получал! Два килограмма в месяц на семью!

– А я говядину брала!

– Говядину на рынке брали спекулянты!

– Я была не спекулянт! У меня знакомая была! Тётя Зина! Она на мясокомбинате работала!

– Вот! Тётя Зина! Мясокомбинат! Это и есть спекуляция!

Соня под столом пнула Ирину ногой. Ирина пнула в ответ. Они обе давились смехом.

Галина Петровна покраснела. Иван Павлович тоже. Они смотрели друг на друга через стол, через оливье, через селёдку под шубой.

– Тётя Зина, – сказала Галина Петровна ледяным голосом, – была честная женщина. У неё муж на фронте погиб.

Иван Павлович замолчал. Поставил вилку.

– На каком фронте?

– На Белорусском. В сорок четвёртом.

Иван Павлович помолчал.

– У меня отец на Белорусском, – сказал он тихо. – Тоже в сорок четвёртом. Под Бобруйском.

Галина Петровна посмотрела на него.

– И у неё под Бобруйском.

Тишина. Под ковром, за столом, в маленькой комнате на улице Кирова стало очень тихо. Ирина слышала, как тарахтит на кухне «Саратов».

Иван Павлович взял графинчик с наливкой. Налил себе рюмку. Налил Галине Петровне. Немножко, на донышко.

– За тётю Зину, – сказал он. – И за её мужа. И за моего отца. Под Бобруйском.

Галина Петровна взяла рюмку. Посмотрела на неё. Сорок градусов.

– Мне нельзя, – сказала она.

– Можно, – сказал Иван Павлович. – Сегодня можно. Сегодня Новый год.

Они выпили. Не чокаясь.

Потом Иван Павлович снова взял вилку. Снова положил себе оливье. С говядиной. Съел. Пожевал.

– Хороший, – сказал он. – С говядиной тоже хороший. Даже лучше. Только вы никому не говорите, что я сказал.

– Не скажу, – сказала Галина Петровна. И впервые за вечер улыбнулась.

Внук на связи

В девять вечера Сонин телефон завибрировал. Соня посмотрела на экран, и лицо у неё изменилось. Стало такое, какое бывает у человека, которому пришло долгожданное сообщение, но вокруг слишком много людей.

– Кто? – спросила Галина Петровна, которая видела всё.

– Никто, бабуль. По работе.

– По работе в девять вечера тридцать первого декабря, – сказала Галина Петровна. – Сонечка, я семьдесят три года живу. По работе так не краснеют.

Соня покраснела ещё сильнее. Виктор деликатно отвернулся к окну. Иван Павлович посмотрел на Соню с интересом.

– Мальчик? – спросил он.

– Нет! То есть. Ну…

– Мальчик, – сказал Иван Павлович удовлетворённо. – Хорошо. А то Витька говорит, у вас там в Москве молодёжь вообще не женится. Сидит в телефонах. Я Витьке говорю: ты сам тридцать лет назад сидел в библиотеке, вместо того чтобы на танцы ходить. Если бы не картошка в девяностом, где бы ты Наташу встретил? В библиотеке? Там одни бабки.

– Папа.

– Что «папа»? Правду говорю.

Соня, пользуясь тем, что все смотрят на Виктора, тихонько показала Ирине экран.

Это было фото. Кухня. Небольшая, с высоким потолком, старая, московская. Ёлка на подоконнике, маленькая, живая, в горшке. Стол с белой скатертью. За столом сидел Сергей Иванович в бумажном колпаке. Колпак был красный, с блёстками, явно куплен в «Фикс Прайсе», и смотрелся на смотрителе маяка с орденской планкой так нелепо и так трогательно, что Ирина чуть не засмеялась вслух.

А рядом с Сергеем Ивановичем, на табуретке у окна, сидел Глеб. Без колпака. В белой рубашке. Ирина ни разу не видела его в рубашке. Он смотрел не в камеру, а куда-то в сторону, вниз, на пол. На полу, у его ног, лежал Туз. На Тузе тоже был колпак. Зелёный. Туз смотрел в камеру с выражением вселенской скорби, как будто его заставили участвовать в чём-то унизительном.

На столе, между салатом и бутылкой, стоял подстаканник с маяком. И синяя кружка. Со сколом на ручке.

Ирина смотрела на эту кружку. Ту самую. С фотографии руки. «Обещал фото. Это пока самое честное, что у меня есть».

Под фотографией была подпись. От Артёма: «Дед требует, чтобы я сфоткал и отправил маме Сони. Говорит, это стратегически важно. Я не понимаю, что это значит, но выполняю. С наступающим вас обеих. А.»

– Мам, – шепнула Соня. – Глеб в рубашке.

– Вижу.

– Мам, он красивый в рубашке.

– Сонь.

– Я просто констатирую. Как финансовый директор.

Без пятнадцати двенадцать

В половине двенадцатого Галина Петровна включила телевизор. Там шли «Голубой огонёк» и бесконечные певцы, которые пели так, будто у них что-то болело. Иван Павлович смотрел на них и ругался. Не матом. Пункт четыре на его бумажке был подчёркнут два раза, и он держался. Ругался культурно.

– Вот этот, – говорил он, тыкая пальцем в экран, – вот этот поёт, а слова где? Слова где, я спрашиваю? Раньше Магомаев пел, так у него каждое слово было слышно. А этот мычит. Как корова у Дуськи в Климовске.

– У какой Дуськи? – спросила Галина Петровна.

– У соседки моей. Дуська. Корову держит. Корова мычит, когда доить пора. Вот и этот мычит. Видимо, тоже пора.

Галина Петровна засмеялась. Так же, как тогда, при Петре Ильиче. Запрокинув голову, держась за край стола.

Иван Павлович посмотрел на неё. Ирина видела, как он смотрит. Как смотрел, наверное, сорок один год назад с кабины электрички на платформу, где стояла женщина с тортом.

В без двадцати двенадцать Ирина встала.

– Я на балкон. Подышать.

– Оденься, – сказала мама. – Минус пятнадцать.

Ирина надела пальто. То самое, с внутренним карманом на пуговице. Вышла на балкон. Мамин балкон был маленький, застеклённый наполовину, с бельевыми верёвками, на которых висели прищепки, и с банками с соленьями на полу. Пахло морозом и укропом.

Внизу был двор. Пятиэтажки, детская площадка, заснеженные машины. Кто-то уже пускал петарды. В окнах напротив мигали гирлянды.

Она расстегнула пуговицу на кармане. Достала конверт. «Открыть в полночь. Не раньше».

Было без восемнадцати. Она держала конверт в руках. Пальцы мёрзли.

За стеклом балконной двери, в комнате, мама и Иван Павлович спорили о чём-то, размахивая руками. Виктор смеялся. Соня снимала их на телефон. По телевизору президент начинал говорить.

Без пятнадцати. Без десяти. Без пяти.

Куранты.

Ирина надорвала конверт на первом ударе.

Письмо

Внутри был лист и фотография.

Фотография была старая, чёрно-белая, маленькая, с белыми фигурными краями, какие делали в семидесятых. На ней был маяк. Святоносский. Белая башня с полосой, на скале, под снегом. У подножия маяка стояли три фигуры. Высокий мужчина в тулупе. Женщина в платке. И между ними маленький мальчик лет трёх, в шапке с помпоном, закутанный так, что видно было только глаза.

На обороте карандашом, выцветшим, чужим, женским почерком: «Святой Нос. 31.12.1978. Серёжа, я и Глебушка. Первый Новый год на маяке».

Ирина смотрела на эту фотографию. На мальчика, у которого видно было только глаза. Куранты били. Третий. Четвёртый.

Она развернула лист.

«Ирина Андреевна.

С Новым годом.

Это фотография из маминого альбома. Мне три года. Это наш первый Новый год на маяке. Я его не помню. Помню только, что было очень холодно и что отец в полночь поднялся на маяк, на самый верх, к фонарю, и мать держала меня на руках у окна, и мы смотрели, как свет маяка ходит по снегу. Отец говорит, что я не помню, а это мне потом рассказали. Но я помню. Я помню свет.

Мать говорила, что маяк в Новый год светит не для кораблей. Кораблей в декабре там нет, Баренцево море во льду. Маяк светит для тех, кто на нём живёт. Чтобы они знали, что они не одни. Что их видно.

Я тридцать лет встречал Новый год в разных местах. В палатке на Эльбрусе. В разрушенном доме в Турции. В вертолёте над Байкалом. Дома с Аллой, в последний раз, восемь лет назад. И ни разу не было так, чтобы было видно.

В этом году я встречаю с отцом и с Тузом. Отец в колпаке, его Артём заставил. Я без колпака. Туз в колпаке, его заставил отец.

И я хочу вам сказать одну вещь. Одну. Потом можете не отвечать.

Я хочу встретить следующий Новый год с вами.

Не знаю где. Не знаю как. Может, на лоджии, через перегородку. Может, в Подольске, если ваша мама разрешит. Может, вообще не встретить, если вы скажете нет.

Если скажете нет, скажите сразу. Ниже мой номер. Кнопочный. Он принимает смс. Слово „нет“ в смс выглядит проще, чем в письме под дверью. Я проверял.

Г. В.

P. S. Отец просит передать, что вы ему очень понравились. И что ваша Лариса Викторовна тоже. И что подстаканник у неё, по его мнению, тоже кольчугинский, раз она так сразу узнала. Он хочет знать, с ракетой или со спутником.

P. P. S. С Новым годом, Ирина. Без отчества. Один раз можно? В Новый год».

Двенадцать

Куранты отбили двенадцать. Двор взорвался. Петарды, фейерверки, крики «ура» из окон. В комнате за стеклом мама и Иван Павлович чокались шампанским. Виктор обнимал Соню. Соня снимала всё на телефон.

Ирина стояла на балконе в пальто, с письмом в одной руке и фотографией в другой, и плакала.

Она не помнила, когда плакала в последний раз на Новый год. Может, в восемнадцать, когда Вова Самохин не пришёл на вечеринку. Может, в двадцать три, когда Олег подарил ей утюг. Может, никогда.

Сейчас плакала. Тихо, без всхлипов. Слёзы замерзали на щеках. Минус пятнадцать.

Мальчик в шапке с помпоном смотрел на неё с фотографии. Видно было только глаза.

Она достала телефон. Руки дрожали. От мороза, наверное. Номер был написан внизу листа, крупно, каждая цифра отдельно, как в протоколе. Она набрала его цифру за цифрой. Проверила. Ещё раз проверила.

Открыла сообщения.

Написала: «С Новым годом».

Стёрла.

Написала: «Спасибо за фотографию».

Стёрла.

Написала: «Нет».

Посмотрела на это слово. Три буквы. Он прав, в смс оно выглядит проще. Короткое, чёрное, на белом экране.

Стёрла.

Внизу, во дворе, мальчишки запускали ракету. Ракета с шипением ушла в небо, взорвалась зелёными звёздами. Звёзды повисели и погасли.

Ирина подняла голову. Над крышей пятиэтажки напротив, между антенной и трубой, было небо. Чёрное, морозное, ясное. Без облаков. И в нём, сквозь дым от петард, сквозь подольские фонари, она увидела. Пять звёздочек. Тусклых. Зигзагом.

W.

Кассиопея. Её всегда видно. Даже в Подольске. Даже в Новый год. Как знакомое лицо на вокзале.

Ирина написала:

«С Новым годом, Глеб. Без отчества. В Новый год можно.

Передайте Тузику, что колпак ему идёт. Передайте Сергею Ивановичу, что подстаканник у Ларисы Викторовны с ракетой. И что она ему тоже передаёт привет, хотя я её не спрашивала. Но она бы передала.

Я сейчас стою на мамином балконе в Подольске и вижу Кассиопею. Между антенной и трубой. Как тогда.

Это не „нет“».

Перечитала. Палец завис над кнопкой.

Потом нажала.

Сообщение ушло. Одна серая галочка. Кнопочный телефон не показывает, прочитано или нет. Это она знала. Ирина стояла и смотрела на экран. Галочка не менялась.

За стеклом мама махала ей рукой: иди сюда, иди, шампанское! Ирина помахала в ответ. Не пошла.

Телефон завибрировал. Через две минуты. Номер с листка.

«Это не „нет“. Я прочитал четыре раза. Отец прочитал два. Туз снял колпак. Сам. Мы считаем, что это хороший знак.

С Новым годом, Ирина.

Я вижу её тоже. Из окна отца. Над крышей дома напротив. Она одна на всю Москву. И на весь Подольск. Значит, мы на неё сейчас смотрим вдвоём.

Это первый раз за тридцать лет, когда видно».

Ирина прочитала. Посмотрела на небо. Кассиопея висела над антенной. Тусклая, далёкая, очень старая.

Где-то в Москве, на Покровке, в квартире с высоким потолком, у окна, человек в белой рубашке смотрел на неё же.

Свет, который она видела сейчас, вышел оттуда, когда их обоих ещё не было на свете. И вот дошёл. Одновременно. До Подольска и до Покровки.

Утро

Ирина вернулась в комнату в половине первого. С красными глазами, с замёрзшими щеками. Мама посмотрела на неё внимательно. Ничего не сказала. Налила ей шампанского.

Иван Павлович рассказывал Соне, как в семьдесят девятом году у него в электричке рожала женщина и он принимал роды по инструкции, которую ему по рации читал диспетчер с Курского вокзала. Соня слушала с открытым ртом. Виктор слушал, видимо, в сотый раз и всё равно улыбался.

В час ночи позвонила Лариса Викторовна.

– Ира. С Новым годом.

– С Новым годом, Лариса Викторовна.

– Ира. Он позвонил.

– Кто?

– Фёдор. Из Твери. В двенадцать ноль одну. Получил мою открытку. Сказал, что приедет. Пятого января. Сказал, что проверит полку. Ира, ему шестьдесят три года. Он приедет проверять полку.

– Лариса Викторовна, это же…

– Я знаю, что это, – сказала Лариса Викторовна. – Я шестьдесят лет живу, я знаю. Я ему сказала: «Полка висит, Фёдор, проверять нечего». А он говорит: «Тогда я приеду пельмени лепить». И положил трубку. Ира. У меня нет муки.

– Купите, Лариса Викторовна. Пятого магазины работают.

– Ира. – Голос Ларисы Викторовны дрогнул. Впервые за пять лет. – Ира, я боюсь.

– Я тоже, – сказала Ирина. – Лариса Викторовна. Я тоже боюсь.

– Ты-то чего?

Ирина посмотрела на телефон. На сообщение с номера, который она так и не сохранила в контакты. Потому что не знала, как подписать. «Глеб»? «Сосед»? «Маяк»?

– Мне тоже позвонили, – сказала она. – То есть написали. В полночь.

Лариса Викторовна помолчала.

– Ну, – сказала она наконец. – Значит, будем бояться вместе. С Новым годом, Ира.

В два часа ночи Иван Павлович уснул в кресле, под ковром, с рюмкой наливки в руке. Виктор аккуратно вынул рюмку и укрыл отца пледом. Тем самым, бабушкиным, который мама вязала Ирине в институт.

Галина Петровна стояла в дверях комнаты и смотрела, как Иван Павлович спит.

– Храпит, – сказала она.

– Храпит, – согласилась Ирина.

– Твой отец тоже храпел, – сказала мама. – Сорок лет. Я восемь лет без храпа спала. Тишина такая, что в ушах звенит.

Она постояла ещё.

– Пусть храпит, – сказала мама. – Не буди.

И пошла мыть посуду. Ирина пошла за ней. Они мыли посуду вдвоём, на маленькой кухне, где тарахтел «Саратов», и молчали. Правильно молчали. Так, что всё было понятно.

Под утро Ирина достала телефон. Открыла контакты. Нашла номер. Нажала «Сохранить».

В поле «Имя» напечатала: «Глеб».

Стёрла.

Напечатала: «Маяк».

Стёрла.

Подумала. Подумала про Маркиза, который остался в Москве один, с полной миской и с Зинаидой Фёдоровной, которой Ирина оставила ключ.

Напечатала: «ццццццжжж».

И сохранила.

Глава 7. Клуб обманутых вкладчиц

Одиннадцатого января, в первый рабочий день после праздников, Ирине в восемь утра позвонила Светлана.

Ирина не сразу узнала голос. Последний раз она слышала Светлану в шаурмичной у Павелецкого, когда та, сняв шубу, клялась больше никогда не надевать люрекс. Сейчас Светлана говорила быстро, задыхаясь, как будто бежала.

– Ирина! Вы видели? Вы новости видели?

– Нет. Какие?

– Эдуарда Борисовича взяли! В Шереметьеве! Вчера вечером! Он в Дубай летел! С двумя чемоданами! Его прямо у стойки регистрации, Ирина! В наручниках! Это в телеграме, там видео! Мне Оксана скинула!

Ирина сидела на кухне с кофе. Маркиз сидел напротив. Зинаида Фёдоровна, которой Ирина на праздники оставила ключ, кормила его варёной курицей, и теперь на обычный корм он смотрел с презрением.

– Светлана, подождите. Кого взяли?

– Эдуарда! Синицына! А Елена Викторовна в Дубае уже! Она в декабре улетела! Ирина, там всё рухнуло! Офис закрыт, телефоны не отвечают, сайт не работает! Ирина, там люди миллионы вложили! У меня соседка по даче два миллиона! Она квартиру продала! Ирина, что делать?!

Ирина поставила чашку.

– Светлана. Дышите. Вы свои деньги вернули. И мама ваша вернула. Вам ничего не грозит.

– Я знаю! Я не про себя! Я про них! Про остальных! Ирина, они звонят мне! Все звонят! Потому что я им рассказывала, что вы мне помогли! Что вы деньги выбили! Ирина, у вас мой телефон разрывается, у меня тридцать пропущенных! Они все хотят к вам!

– Ко мне?

– К вам! Вы же визитки раздавали! Тогда, у лифта! Девять штук! Они их друг другу переснимали! Ирина, ваша визитка теперь по всем чатам ходит! «Женщина, которая выбила деньги из Квантума»!

Ирина посмотрела на телефон. На экране висело сорок семь новых сообщений в ватсапе. С незнакомых номеров. Она не открывала их с утра, думала, это поздравления, запоздалые, рождественские.

Она открыла первое.

«Ирина Андреевна, здравствуйте! Меня зовут Людмила Семёновна, мне ваш телефон дала Галя из Медведкова. Я вложила в „Квантум-Капитал“ восемьсот тысяч. Это все мои сбережения. Помогите, пожалуйста, хоть советом».

Второе.

«Здравствуйте. Я Олег Петрович, мне 71 год. Вложил 300 тыс. Жена не знает. Что делать?»

Третье. Четвёртое. Пятое.

Ирина листала. Сорок семь сообщений. Сорок семь человек. Сорок семь вёдер морошки, рассыпанных по камням.

Маркиз смотрел на неё через стол.

– Не смотри так, – сказала ему Ирина. – Я знаю.

Жанна Аркадьевна

В редакции Ирина сразу пошла к Жанне Аркадьевне. Постучала. Вошла, не дожидаясь ответа.

– Жанна Аркадьевна. Мне нужна переговорная. Большая. На вечер. На всю неделю.

Жанна Аркадьевна подняла глаза от вёрстки. Она была в чёрном, как всегда, но под глазами у неё лежали тени, которых не было до праздников. Ирина знала почему. «Глянец-Медиа» назначили дату проверки. Двадцать шестое января.

– Зачем?

Ирина объяснила. Про Эдуарда в наручниках. Про сорок семь сообщений. Теперь уже шестьдесят три, пока она ехала в машине. Про людей, которые вложили последнее и не знают, что делать.

Жанна Аркадьевна слушала. Потом сняла очки для чтения, которые носила, только когда никто не видел.

– Ирина. Вы понимаете, что нас продают через три недели? Что «Глянец-Медиа» придут проверять каждую копейку? А вы хотите превратить нашу переговорную в, во что? В приёмную для обманутых вкладчиков?

– Да, – сказала Ирина.

Жанна Аркадьевна смотрела на неё долго.

– Это не наш профиль, – сказала она. – Мы журнал о моде.

– Жанна Аркадьевна. Сколько наших читательниц вложили в «Квантум»?

Жанна Аркадьевна молчала.

– Я посчитала, – сказала Ирина. – Пока ехала. Из шестидесяти трёх человек, которые мне написали, сорок один – женщины за сорок пять. Это наша аудитория. Наш читатель. Наш читатель держит лебедя каждый день, Жанна Аркадьевна. Вы сами так сказали. А теперь у нашего читателя лебедя отобрали. Вместе с квартирой.

Жанна Аркадьевна встала. Подошла к окну. Посмотрела на Москву-реку, серую, январскую, с кусками льда.

– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь. – Берите переговорную. Но с одним условием.

– Каким?

– Я хочу материал. В февральский номер. Не про вас. Про них. Про то, как это работает. Как пирамиды находят женщин. Через что. Через рестораны на Патриарших, через «вы такая умная», через Амальфитанское побережье. – Она обернулась. – Ирина, вы же это всё видели изнутри. Вы были на свидании с пирамидой. Напишите. Анонимно. Я никому не скажу, что это вы.

– Жанна Аркадьевна, я финансовый директор. Я не пишу.

– Вы пишете, – сказала Жанна Аркадьевна. – Я видела вашу служебную записку про лебедей. Ирина, это была лучшая колонка за год. Её Пётр Семёнович читал вслух на планёрке у коммерсантов. Они плакали.

Переговорная

Первая встреча была в среду, в семь вечера.

Ирина рассчитывала человек на двадцать. Пришло пятьдесят восемь. Переговорная была на двадцать четыре места. Стажёр Дима таскал стулья из всех кабинетов, включая кабинет Жанны Аркадьевны. Жанна Аркадьевна стояла в дверях и смотрела, как Дима уносит её эргономичное кресло за восемьдесят тысяч, и ничего не говорила. Только губы поджала.

Люди сидели на стульях, на подоконниках, стояли у стен. Женщины в основном. Пожилые, средних лет, нарядные и не очень. Несколько мужчин. Один в военной форме, полковник в отставке, с орденской планкой. Одна совсем молодая девушка, лет двадцати пяти, с ребёнком на руках.

Ирина стояла у экрана. Тот самый, на котором Кира обычно показывала концепции. Сейчас на нём была таблица. Простая, в Экселе. «Что делать: план из пяти шагов».