ЯКУТОП

За спиной скрипнула кровать — Денис завозился под одеялом, высунул голову, взъерошенный, с красным следом от подушки через всю щёку.

— Чего не спишь, — буркнул он, не столько спрашивая, сколько констатируя факт.

— Будильник скоро, — сказал Илья, не поворачиваясь.

Денис что-то неразборчиво проворчал и сел, обхватив себя руками.

— У нас что, отопление вырубали ночью? Я мёрз, как собака.

Илья поднял голову и только теперь, при утреннем свете, разглядел окно как следует. Стекло было затянуто инеем — не узкой кромкой по краям, как бывает в морозное утро, а сплошь, от рамы до рамы, плотным белым слоем, сквозь который едва угадывался силуэт сосны за двором. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы бить прямо в это окно, и под его лучами иней должен был бы хотя бы подтаять, пойти мутными потёками понизу, как это случалось каждое январское утро в их комнате. Сейчас он лежал нетронутым, будто нарисованным, и солнечный свет проходил сквозь него рассеянным, тусклым пятном, не оставляя на нём никакого следа.

— Может, окно неплотно, — сказал Денис, зевая, и слез с кровати, шлёпая босыми ногами по полу. Он подошёл к подоконнику, подёргал раму за ручку, потом склонился и проверил нижний шпингалет — толкнул его туда-сюда, убедился, что язычок входит в паз туго, как положено. — Нет, заперто нормально. Странно тогда.

Илья тоже подошёл ближе, хотя идти не хотелось: от окна тянуло холодом, который ощущался кожей ещё за пару шагов, будто рядом с ним стояла открытая форточка, хотя никакой форточки в их комнате не было вовсе, только двойная рама целиком. Он протянул руку и коснулся инея указательным пальцем — осторожно, как трогают что-то, во что не до конца веришь.

Иней не таял. Он должен был тут же схватиться влагой под теплом пальца, собраться в маленькую мутную капельку, как это бывает всегда, но вместо этого под ногтем остались сухие белые крупинки, которые осыпались вниз мелкой порошей, точно он провёл пальцем по свежему снегу где-нибудь на улице в двадцатиградусный мороз. Илья потёр эти крупинки между пальцами — они не превращались в воду, просто размазывались сухой пылью и исчезали, будто их никогда и не было.

— Ты глянь, — сказал он, не рассчитывая, что Денис обратит внимание, но не смог промолчать.

— Что?

— Иней. Он не тает.

Денис подошёл, зевая во весь рот, и ткнул пальцем в стекло рядом с местом, которое трогал Илья. На поверхности осталось пятно — такое же сухое, без капли воды, — но Денис, похоже, не нашёл в этом ничего особенного. Он потёр глаза, посмотрел на часы над дверью, потом снова на окно.

— А, ну да, холодно же, вот и не тает сразу, — сказал он равнодушно, подышал на ладони и спрятал руки под мышки. — У нас так каждую зиму. Завхоз экономит, батареи зимой через раз работают, а когда работают — всё равно не доглядывает. Надо дежурному сказать, может, стеклопакеты новые когда-нибудь поставят.

Он натянул свитер прямо поверх майки, в которой спал, и пошёл к двери, на ходу бормоча что-то про завтрак и про то, что если сегодня снова дадут кашу на воде, он напишет заявление директору. Дверь хлопнула, и в комнате снова стало тихо, только батарея потрескивала под подоконником, раскалённая, явно исправная, и в метре от неё по-прежнему лежал иней, в который не могло пробиться никакое тепло этого утра.

Илья ещё постоял у окна, глядя на мутное белое пятно, сквозь которое едва проступали контуры сосен за школьным двором, и попробовал представить, что сказал бы, если бы Денис спросил его напрямую, что он обо всём этом думает. Наверное, ничего бы не сказал. Он потёр правую руку о бедро, пытаясь согнать с неё то же самое ощущение, что держалось в комнате, — не холод снаружи, а что-то засевшее глубже, что никакая батарея не могла растопить, — и только потом пошёл одеваться, чувствуя, как это ощущение идёт следом за ним, не отставая ни на шаг.

* * *

Столовая встретила гулом голосов и звяканьем подносов, и первым, кого Илья увидел, протискиваясь к раздаче, был Паша — тот стоял посреди прохода, не обращая внимания на недовольные взгляды тех, кто хотел пройти, и размахивал руками, рассказывая что-то компании за соседним столом.

— Говорю вам, я сам видел! Иду мимо хозблока, смотрю — следы. Босые почти, ну, тонкие какие-то, не как от ботинок. И знаете что самое дикое? Они просто обрываются. Посреди поля. Как будто человек шёл-шёл — и всё, испарился.

— Может, он прыгнул куда, — сказал кто-то с набитым ртом.

— Куда он прыгнул, там же снегу по колено, ровное поле, ни ямы, ни дерева! — Паша явно наслаждался вниманием, но в его голосе Илья уловил что-то, не похожее на обычную браваду: он не улыбался, рассказывая, а хмурился, будто сам себе не до конца верил.

Настя, стоявшая в очереди впереди, повернулась к Илье.

— Пойдём глянем, пока не затоптали, — сказала она тихо, без лишних вопросов, как будто это было само собой разумеющимся делом.

Они вышли через чёрный ход, не доев, накинув куртки прямо поверх школьной формы. Хозблок стоял на отшибе, за прачечной, и снег вокруг него лежал нетронутым — чистое поле, ослепительно белое под утренним солнцем. Следы действительно были: цепочка вмятин, вытянутых и узких, слишком маленьких для взрослой обуви и слишком отчётливых для того, чтобы принять их за игру теней. Илья присел рядом с одним отпечатком и провёл пальцем по краю. Снег внутри был не примят, как бывает от подошвы, а будто продавлен чем-то плоским и тонким, почти босой ступнёй, если бы кто-то вообще решился выйти босиком в такой мороз.

— И правда не ботинки, — сказала Настя, присев рядом на корточки. Она смотрела не на след, а на то, как он тянется дальше, через всё поле, к середине — и там, безо всякой причины, просто кончается.

Илья прошёл вдоль цепочки до самого конца. Снег там был ровный, нетронутый, без единой вмятины, будто кто-то аккуратно стёр последние шаги или их никогда и не было. Он оглянулся на начало следа — там, у стены хозблока, ветер уже наметал позёмку, и крайние отпечатки подёрнулись белой рябью, размывались на глазах. А здесь, в середине поля, где след обрывался, снег лежал чистым, нетронутым ни единым порывом, как будто ветер решил, что эту часть трогать не стоит.

— Странно метёт, — сказал Илья, не найдя слов лучше.

— Наверное, старшие балуются, — отозвалась Настя, но без прежней уверенности в голосе. — Знаешь, как бывает: кто-то решил разыграть, ходит задом наперёд или по доске какой-нибудь, чтобы след обрывался. — Она посмотрела на нетронутый снег в середине поля ещё раз и слегка повела плечами, хотя куртка была тёплая. — Только зачем. И как они так быстро с доской управились.

Она не договорила, да и не нужно было: Илья видел по её лицу, что собственное объяснение её не убедило, просто ей хотелось, чтобы оно было правдой.

Когда они вернулись в столовую, разговор за соседним столом переключился с Пашиных следов на что-то другое, и Илья не сразу понял, о чём речь, пока не прислушался внимательнее.

— А мне снова лес приснился, — говорила девочка с параллельного потока, ковыряя вилкой кашу. — Костёр такой, прямо как настоящий, искры летят. И кто-то зовёт, типа «иди сюда, подойди ближе».

— Да ладно, и мне тоже! — перебил её сосед. — Я думал, это у меня одного.

— И мне! — вклинился третий голос с конца стола. — Третью ночь уже. Голос только непонятно чей, вроде мужской, но тихий такой.

За столом началось оживление, кто-то смеялся, называл это совпадением, кто-то настаивал, что видел всё в деталях — снег вокруг костра, тёмные стволы сосен, фигуру на краю света от огня. Илья слушал, не поднимая головы от тарелки, и чувствовал, как внутри что-то сжимается медленно, по миллиметру, как когда идёшь по тонкому льду и ещё не провалился, но уже знаешь, что лёд не выдержит.

Настя села рядом с ним, подвинула поднос, но есть не стала. Она долго молчала, глядя в свою кашу, а потом сказала тихо, так, чтобы услышал только он:

— Мне тоже снился этот костёр. Две ночи подряд. — Она посмотрела на него быстро, будто проверяя реакцию. — Я никому не рассказывала. Думала, просто сон. А тут все вокруг говорят то же самое, и мне теперь не по себе.

Илья кивнул, не зная, что ответить. Он думал о том, что мог бы сейчас сказать: что ему ничего такого не снилось, ни костра, ни леса, ни голоса, зовущего подойти ближе. Ему снилось другое — яма, занесённая снегом, и дыхание рядом, не своё, и холод, который не отступал даже во сне. Но слова застряли где-то на пути от мысли к голосу, и он просто взял ложку и начал есть кашу, которая давно остыла.

Настя ещё раз взглянула на него, явно ожидая какого-то отклика, но, не дождавшись, вернулась к своей тарелке. Разговор за соседним столом продолжался, кто-то уже предлагал вести дневник снов, кто-то смеялся, называя всё это глупостями, а Илья молчал, чувствуя, как молчание укладывается внутри тяжёлым, неудобным грузом, который он понесёт с собой весь день, не зная, куда его деть.

* * *

Вечером Илья сел за стол делать домашнюю работу по физике — задачу про теплообмен, которая показалась ему сегодня особенно неуместной. Он подвинул стул, задел локтем край подоконника, привычно скользнул по нему взглядом, проверяя, не упал ли учебник. Там стояла кружка с карандашами, да иней на стекле, уже знакомый, тот, что не таял с утра.

Утром, собираясь на завтрак, Илья наклонился за носком, закатившимся под кровать, и, выпрямляясь, оперся рукой о подоконник. Под пальцами была не гладкая поверхность крашеного дерева, а что-то с зацепом, шероховатое. Он посмотрел вниз.

На дереве, у самого края, были процарапаны линии — четыре резко вдавленные, пересечённые наискось другими такими же, так что получался не рисунок, а что-то вроде зарубок, которые делают, когда считают дни. Царапины были глубокими, дерево вздыбилось по краям бороздок мелкими светлыми стружками, будто их проделали не ножом, а чем-то более грубым и тупым — гвоздём, ногтем, обломком кости. Краска вокруг осыпалась.

Илья наклонился, чтобы рассмотреть ближе. Знак не складывался ни во что знакомое — не буква, не цифра, скорее похоже на то, что рисуют от скуки, только вырезано с силой, с нажимом, который оставляет след и в самом дереве, не только в краске.

Он провёл пальцем по бороздкам. Дерево было холодным — не просто прохладным, как бывает утром у окна, а ледяным, таким, что холод сразу прошёл сквозь кожу и засел где-то в суставе. Он отдёрнул руку и тут же, не удержавшись, тронул раму рядом, в десяти сантиметрах от царапин. Там дерево было обычным, чуть тёплым даже, потому что батарея под подоконником гудела исправно, как и вчера, как и все эти дни. Граница была резкой, будто кто-то провёл её линейкой: здесь тепло, а здесь, где царапины, — холод, который не объяснялся ни сквозняком, ни щелью.

Он помнил, что вечером, когда садился за уроки, ничего этого не было. Он мог бы поклясться. Он даже вспомнил свою руку на этом самом месте — пустое дерево, ни следа.

В дверь постучали коротко и вошли сразу, не дожидаясь ответа, — так заходила только Настя.

— Ты идёшь доделывать график? У нас же сегодня срок, — начала она с порога, но осеклась, увидев, как он наклонился над подоконником. — Что там?

Она подошла, наклонилась рядом с ним, и Илья заметил, как её взгляд остановился на царапинах и не двинулся дальше — задержался дольше, чем требуется, чтобы просто рассмотреть зарубки на дереве. Настя протянула руку, но не тронула, замерла в паре сантиметров.

— Кто это сделал? — спросила она, не отрывая взгляда.

— Не знаю, — сказал Илья и пожал плечами, стараясь, чтобы это вышло буднично. — Денис, наверное. Или уборщица, когда мыла подоконник, задела чем-то.

Он сам слышал, как неубедительно это звучит. Денис спал в полуметре, он бы заметил, если бы сосед среди ночи что-то царапал на подоконнике, да и зачем ему это. А уборщица приходила по вторникам, не сегодня, и уж точно не стала бы портить казённое дерево. Да и дело было не в этом — дело было в том, что вечером здесь ничего не было, а утром появилось, и между этими двумя точками лежала ночь, в которую никто из них двоих не вставал и не подходил к окну.

Настя не ответила на его версию, не стала спорить, просто молча вытащила из кармана телефон и навела камеру на подоконник. Щёлкнул затвор, экран мигнул вспышкой, хотя в комнате было достаточно светло и вспышка была не нужна — видимо, автоматическая настройка сработала из-за того, что место оказалось темнее, чем всё вокруг.

— На всякий случай, — сказала она, убирая телефон обратно в карман, таким тоном, будто речь шла о фотографии расписания на стенде, а не о странных зарубках на дереве.

Именно этот тон и испугал Илью больше, чем сам знак. В нём не было ни удивления, ни той неуверенной попытки отшутиться, с которой Настя вчера говорила про доску и заметённые следы. Она фотографировала спокойно, деловито, как будто для себя уже решила, что эту штуку стоит задокументировать, потому что она пригодится — не для смеха, не для разговора с друзьями, а для чего-то более серьёзного, о чём она пока вслух не говорила.

— Зачем тебе фотография? — спросил он, и голос прозвучал тише, чем он рассчитывал.

— Не знаю, — ответила Настя, и в этом «не знаю» было куда больше тревоги, чем в его собственном вранье про Дениса и уборщицу. Она посмотрела на него прямо. — Просто... мне кажется, лучше, чтобы это было где-то, кроме как в подоконнике. Мало ли.

Она не договорила, что значит это «мало ли», а Илья не стал спрашивать. Он отвёл взгляд и снова провёл пальцем по краю бороздки, уже зная, что холод никуда не делся. Дерево оставалось ледяным, как будто память о морозе впиталась в самые волокна и теперь держалась там, не считаясь ни с батареей, ни с январским солнцем за стеклом.

— Пойдём на завтрак, — сказал он, вставая, и старался, чтобы это прозвучало как обычная фраза, сказанная обычным утром. — Опоздаем.

Настя кивнула, но у двери обернулась ещё раз, посмотрела на подоконник так, словно хотела убедиться, что знак никуда не делся за те три секунды, что она на него не смотрела. Он был на месте. Илья запер дверь на ключ — хотя никогда раньше этого не делал, уходя на завтрак, — и вместе с Настей пошёл по коридору, не произнося больше ни слова.

* * *

Он лежал поверх одеяла, не раздеваясь полностью, потому что полчаса назад твёрдо решил не ложиться — только проверить почту на телефоне и выключить свет. Знак на подоконнике маячил в голове отдельной картинкой, которую он проворачивал снова и снова, будто от этого линии могли сложиться в объяснение. Четыре черты, наискось перечёркнутые пятой. Настин голос: «Мне кажется, лучше, чтобы это было где-то, кроме как в подоконнике». И следом — рассказ про костёр, который снился чужим людям одинаково, без сговора, без причины.

Денис давно засопел на соседней кровати, повернувшись к стене. Батарея под окном иногда гудела, остывая и снова разогреваясь, обычным домашним звуком, и этот звук единственный держал комнату на месте — пока усталость не вытянула из-под Ильи последнюю опору, и он не заметил, как веки перестали подниматься.

Он не мог бы сказать, сколько прошло. Может, секунда, может, час — граница стёрлась так аккуратно, что он даже не ощутил провала, только понял в какой-то момент, что лежит с открытыми глазами и комната вокруг не та, в которой он засыпал. Углы те же: шкаф слева, стол у окна, кровать Дениса напротив. Но свет шёл неправильно — не от фонаря со двора, холодного и синеватого, а откуда-то снизу, рыжий и дрожащий, будто за окном не снег лежал, а что-то горело вдалеке, медленно и ровно, как уголь.

У изножья кровати стоял Фёдор.

Та же рубаха, та же серая ткань, вытертая на локтях до блеска, та же неподвижность, с которой он стоял тогда, в яме, — не переминаясь, не поводя плечами, просто присутствуя, как будто стоял так давно и мог стоять ещё долго. Он смотрел на Илью не удивлённо и не настороженно, а спокойно, с тем выражением, с каким смотрят на человека, разговор с которым прервали на полуслове и теперь просто возвращаются к нему, без предисловий.

— Ты не вернулся, — сказал Фёдор, и в голосе не было ни укора, ни радости — только констатация, будничная, как если бы он говорил о погоде. — А я всё ждал. Ты ведь поможешь?

Илья хотел спросить, как он сюда попал, но вопрос показался неважным и глупым, растворился, не успев оформиться в звук. Вместо этого он спросил то, что спрашивал уже дважды, в яме и после:

— Чем я могу помочь?

— Холодно, — ответил Фёдор, и это слово прозвучало так же, как в первый раз, без нажима, без жалобы, просто факт, который он сообщал снова и снова, потому что факт не менялся. — Ты знаешь, где искать.

— Я не знаю, — сказал Илья, и услышал в собственном голосе что-то вроде досады, смешанной со страхом. — Где искать что?

Фёдор не ответил прямо. Он чуть склонил голову набок, будто прислушивался к звуку, которого Илья не слышал, и повторил, тем же ровным тоном, не меняя ни одного слова:

— Ты знаешь, где искать. Холодно мне, браток.

Это обращение царапнуло — не угрозой, а странной, неуместной теплотой, как будто Фёдор правда считал его кем-то близким, кем-то, кому можно доверить свою зябкость без объяснений, потому что объяснения не нужны между своими. И именно от этой доверительности стало не по себе больше, чем от любого прямого слова.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, — сказал Илья, и голос сорвался на полутоне, тише, чем он собирался. — Скажи яснее. Пожалуйста.

Фёдор шевельнулся — впервые за весь разговор, — сделал полшага вперёд, и в этот момент Илья ощутил на правом запястье ту самую тяжесть, с которой проснулся несколько дней назад: не холод воздуха, а будто кто-то сжал кость ледяными пальцами изнутри, через кожу, минуя её вовсе. Боль была не резкой, а всепроникающей, тупой, расползающейся вверх по предплечью, и вместе с ней пришло ощущение, что рыжий свет за окном качнулся, будто пламя, на которое подул ветер.

Илья рванулся — не телом, а чем-то внутри, каким-то усилием, которое не имело названия, — и в следующую секунду сидел в постели, судорожно хватая ртом воздух, с бешено колотящимся сердцем, обеими ногами упираясь в холодный пол сквозь шерстяной носок.

Комната была обычной. Тёмной, тёплой от батареи, с синеватым светом фонаря за окном, тем самым, привычным, не рыжим. Денис сопел так же, как и прежде, не шевельнувшись. Дверь была заперта на ключ — он сам запирал её вечером, помнил, как повернул язычок, — и ручка стояла в том же положении.

Он сидел несколько минут, вслушиваясь в собственное дыхание, пока оно не выровнялось, и только потом позволил себе взглянуть в сторону окна. Подоконник в темноте был едва различим, серый прямоугольник на фоне чуть более светлого стекла, и на нём — Илье так показалось, хотя утверждать он не взялся бы — темнела еще одна полоса, рядом со вчерашним знаком, будто кто-то провёл по дереву ещё одну черту, свежую, не успевшую побелеть от инея.

Он не встал проверить. Сказал себе, что утром рассмотрит внимательнее, при свете, когда рука не будет дрожать и глаза не будут слипаться от недосмотренного сна. Лёг обратно, повернулся спиной к окну и натянул одеяло до подбородка, хотя в комнате было тепло, и пролежал так до утра, не сомкнув глаз, прислушиваясь к тиканью батареи, как к единственному доказательству того, что ночь всё ещё идёт по обычным правилам.

Глава 5. Урок истории

Утром он проснулся раньше будильника, ещё до того, как Денис зашевелился на соседней кровати, и первым делом посмотрел на окно.

Свет был серый, обычный зимний свет из-за плотных туч, и подоконник в нём выглядел буднично: кусок крашеного дерева, потёртого на углах, с радиатором под ним. Илья сел, не вставая до конца, и всмотрелся. Знак был на месте. А рядом с ним, чуть правее, тянулась еще одна линия, ровно такой же длины, свежая настолько, что дерево вокруг неё казалось светлее, не успевшим потемнеть.

Он протянул руку и тронул обе линии пальцем. Старая была просто царапиной, сухой, шершавой. Новая холодила кожу, хотя батарея под подоконником грела исправно. Илья убрал палец и подышал на него, чтобы согреть.

Он встал с кровати, натянул носки и, пока одевался, повторял про себя фразу, которая не отпускала его с ночи: «ты знаешь, где искать». Фёдор не сказал, в каком месте искать, он вообще, кажется, не говорил о месте — только повторял это раз за разом, будто ответ был очевиден и не нуждался в уточнении.

Илье казалось, что он и правда знает. Только искать нужно было не в лесу, не в той яме, куда он провалился. Искать нужно было в том, что случилось на этом месте до него, до школы, до всех них — в той части истории, которая, судя по всему, ещё не закончилась, раз она до сих пор царапает подоконники и ходит под окнами в арестантской одежде.

В коридоре у учительской, как обычно, висела доска объявлений, пестревшая расписанием факультативов, списками дежурств и объявлениями о репетициях хора. Илья останавливался у неё редко, разве что сверить расписание на неделю, но в этот раз задержался дольше обычного, пробегая глазами колонки с факультативами. Между «Робототехникой» и «Вокальным ансамблем» он нашёл строчку, которую видел и раньше, но никогда не читал внимательно: «Краеведение. Вторник, четверг, 16:00, каб. 14, преп. история».

Он не ходил на этот факультатив. Никто из их класса не ходил, кроме пары девочек, которым, кажется все равно было куда ходить. Но сейчас строчка смотрела на него так, будто была написана специально для этого утра, и Илья мысленно повторил время — четверг, шестнадцать — и понял, что сегодня как раз четверг.

За завтраком он сидел напротив Насти, которая методично разламывала булку на мелкие куски, не особо их доедая, и о чём-то думала с тем выражением лица, которое у неё появлялось в последние дни чаще обычного — сосредоточенным и немного отстранённым одновременно. Илья пару раз пытался заговорить о пустяках, но разговор не клеился, и в конце концов он просто сказал, без предисловий:

— Я записался на краеведение.

Настя подняла взгляд от булки.

— На что?

— Факультатив. Сегодня в четыре.

— С каких пор тебя интересует краеведение? — спросила она, и в голосе прозвучало не столько удивление, сколько осторожность, как будто она уже заранее догадывалась, что дело не в самой теме.

Илья помолчал, подбирая слова так, чтобы не сказать слишком много и не соврать при этом.

— Хочу спросить про это место. Про школу. Что здесь было раньше.

Настя отложила кусок булки, который так и не донесла до рта, и посмотрела на него внимательнее.

— Из-за следов? Из-за снов?

— Из-за всего, — сказал он просто. — Мне кажется, что это не отдельные вещи. Что это одно и то же, только с разных концов.

— Я тоже пойду, — сказала она наконец.

До кабинета истории они дошли вместе, в четверть пятого, когда коридор уже опустел после последнего урока, и дойдя, обнаружили, что дверь приоткрыта, а внутри горит свет — тёплый, жёлтый, от старой настольной лампы на учительском столе, а не холодный люминесцентный, как в остальных классах. В кабинете было тихо: ни голосов, ни шарканья стульев, только негромкое шуршание бумаги где-то у доски.

Они вошли и сразу направились не к задним партам, как обычно садился Илья на любом уроке, стараясь оставаться незамеченным, а к столу поближе к учительскому. Настя села первой, аккуратно поставив рюкзак у ног, Илья опустился рядом, и оба замолчали, глядя, как в глубине кабинета, у шкафа с картами, движется сутулая фигура учителя истории, перебирающего папки в поисках чего-то нужного для сегодняшнего занятия.

До звонка оставалось несколько минут. Илья чувствовал, как в груди собирается что-то похожее на готовность, смешанную с опасением, что вопрос, который он собирался задать, прозвучит слишком прямо и слишком странно для обычного школьного разговора. Настя рядом сидела неподвижно, сложив руки на столе, и один раз покосилась на него, будто хотела что-то сказать, но передумала и просто кивнула — коротко, как кивают перед тем, как сделать шаг, который уже не отменить.

* * *

Виктор Семёнович нашёл наконец нужную папку, положил её на стол, но открывать не стал — только придавил ладонью, будто проверяя, на месте ли, и сел, глядя куда-то поверх голов.

Он рассказывал об освоении Сибири так, как будто сам когда-то шёл этим путём: про остроги, про тракты, про то, как империя смотрела на тайгу как на кладовую, из которой можно брать лес, пушнину, руду, и как на эту же тайгу смотрела как на тюрьму без стен — зачем строить решётки, если вокруг на сотни вёрст снег и волки. Каторжников гнали сюда партиями, кого за политику, кого за разбой, и дальше, по его словам, судьба их зависела уже не от приговора, а от того, какое место им досталось.

Илья слушал внимательно, но часть его внимания всё время соскальзывала в сторону, туда, где за окном уже темнело, и он ждал момента, когда можно будет вставить вопрос так, чтобы он прозвучал естественно, а не как то, чем на самом деле был.