ЯКУТОП

Ирина Талинская

ЯКУТОП

Глава 1. Якутоп

Машина шла последний час по дороге, которую отец называл «направлением», а не дорогой: две колеи, выдавленные в снегу грузовиками, и справа-слева стена тайги, такая плотная, что казалось, будто лес стоит сплошной стеной до самого Иртыша. Снег валил с обеда, мягкими большими хлопьями, которые не таяли на капоте, а копились, и дворники сгребали их в серые валики по краям лобового стекла. Отец вёл молча, сверяясь с навигатором, который то и дело терял сигнал и показывал машину где-то посреди белого пятна без единой подписи. Январь после Нового года всегда казался Илье самым долгим месяцем в году, тёмным с четырёх часов дня, и то, что отец выбрал именно эти дни, чтобы везти его в интернат, вместо того чтобы отправить сразу первого сентября, не удивляло: он тянул до последнего, надеясь, видимо, что сын одумается сам.

За сорок минут до ворот отец заговорил, не отрывая взгляда от дороги.

— Распорядок там жёсткий. Подъём, построение, физкультура каждый день. Это тебе не домашний компьютер и не твои кружки.

Он произнёс слово «кружки» так, будто речь шла о чём-то постыдном, вроде вышивания крестиком. Илья смотрел в окно на мелькающие стволы сосен, облепленные снегом с одной стороны, и подумал, что мог бы ответить что-нибудь про олимпиаду по физике, про грамоту, которая до сих пор лежала у него в рюкзаке свёрнутой в трубочку, потому что дома её никто не повесил на стену. Но промолчал. Отец не спрашивал, что думает сам Илья, он никогда не спрашивал, он просто информировал, как перед построением.

— Там из тебя сделают человека, — добавил отец ещё через несколько километров, и это было последнее, что он сказал до самых ворот.

Ворота школы показались из снегопада внезапно: кованая решётка, вмёрзшая в сугробы по бокам, и за ней — длинное трехэтажное здание с жёлтыми окнами, светившимися сквозь белую муть, будто кто-то прорезал в темноте аккуратные квадратные дыры. На воротах была кованая надпись "Якутоп". Машина остановилась, двигатель заурчал на холостых, и из приземистой сторожки вышла женщина в пуховике поверх форменного пиджака, с папкой подмышке, явно ждавшая их именно в этот момент, несмотря на снег.

— Смирнов Илья? — спросила она, когда отец опустил стекло, впуская в салон морозный воздух и запах снега, пахнущего почему-то железом. — Завуч по воспитательной работе, Ольга Петровна. Проходите, зарегистрируем, распорядок дня висит в каждом крыле, отбой в десять, подъём в семь, выход за территорию только по заявлению.

Она проговорила это ровно, глядя то на отца, то на какую-то точку между ними, явно повторяя одно и то же каждому новому родителю по нескольку раз в год. Отец кивнул, коротко, по-военному, и не посмотрел на сына, будто расписание касалось только взрослых, а Илье полагалось просто стоять и слушать, как о нём договариваются.

Илья переступил с ноги на ногу, сапоги уже промокли на подошвах, и, не выдержав тишины между словами завуча, сказал, пытаясь, чтобы вышло легко:

— Здесь, наверное, даже снеговик замёрзнет, пока его лепишь.

Ольга Петровна чуть улыбнулась краем рта, скорее из вежливости, чем от шутки. Отец не отреагировал вовсе, будто не услышал, и это молчание отозвалось в груди Ильи сильнее, чем если бы отец отчитал его за несерьёзность. Он посмотрел на отца сбоку: тот уже доставал из багажника чемодан, неловко, в перчатках, и тёмная куртка на его плечах покрылась снегом за те несколько секунд, что он стоял снаружи машины.

— Вещи вот здесь, — сказал отец, ставя чемодан рядом с ногой Ильи, и, выпрямившись, впервые за весь день посмотрел на него прямо, но взгляд этот не задержался, скользнул куда-то за плечо, на здание школы. — Звони по воскресеньям. Учись хорошо.

Илья ждал ещё секунду, не двигаясь, будто фраза могла продолжиться, обрасти чем-то ещё, хоть одним словом не про дисциплину. Снег падал ему на воротник, таял там, где касался кожи, и он подумал, что холод в этом снеге честнее, чем то, что происходило сейчас между ними.

— Ладно, — сказал он просто.

Отец сел обратно за руль, хлопнул дверцей, и стекло снова поднялось, отрезая звук двигателя от морозного воздуха. Перед тем как тронуться, он опустил стекло ещё раз, буквально на пару сантиметров, и бросил в щель:

— Веди себя как мужчина.

Машина развернулась, взбивая снег под колёсами, и покатила обратно по колее, из которой приехала. Илья стоял у ворот с чемоданом возле ноги и смотрел, как задние фонари превращаются сначала в два размытых красных пятна, потом в одно, а потом пропадают совсем, растворённые в снегопаде так плотно, будто дороги назад никогда и не было.

* * *

Спортзал пах мастикой и чужим потом. Канат свисал с балки под потолком, толстый, в пятнах мела на том месте, где его хватали руки, и Илья смотрел на него снизу вверх, прикидывая высоту, на которой отметка требовала остановиться. Три метра казались вдвое больше, чем на самом деле.

Виктор Петрович, невысокий, но плотный, с сорванным от крика голосом, выстроил класс в линию вдоль стены.

— Подъём по канату, норматив для мальчиков — три метра без помощи ног, — сказал он, не глядя ни на кого в отдельности, будто это касалось воздуха в зале, а не конкретных людей. — Кто не был в школе осенью, когда сдавали, подходит первым. Смирнов, ты из новеньких. Давай.

Класс чуть зашевелился, кто-то присвистнул негромко. Илья вышел из линии, чувствуя, как форменная футболка липнет к спине ещё до того, как он коснулся каната. Он обхватил его руками, упёрся коленями, как показывал Виктор Петрович на остальных, и потянул себя вверх.

Первые полметра дались легко, тело ещё помнило, что нужно делать, руки держали вес. Дальше начало тянуть в плечах, и к середине пути мышцы уже не слушались так, как он хотел, предплечья горели, а канат будто стал толще и скользче одновременно. Он остановился, повис, пытаясь перехватиться выше, и в этот момент пальцы разжались сами, без его согласия.

Падение было коротким, зал ударил его снизу матом, но звук удара потерялся в хохоте, который начался раньше, чем Илья успел понять, что уже лежит. Кто-то захлопал в ладоши нарочито медленно, издевательски.

— Смирнов, ты метр прошёл, молодец, — сказал Виктор Петрович без особой насмешки, скорее устало, делая пометку в журнале.

Илья сел на мате, щёки горели сильнее, чем ладони от каната, и он уже готов был встать и отойти к стене, не глядя ни на кого, когда голос Паши Бессонова, по кличке Бес, прорезал смех остальных, будто специально дождавшись паузы.

— Очкарик решил, что канат — это формула, — сказал Паша, скрестив руки на груди, стоя чуть впереди остальных, явно наслаждаясь тем, что все уже смотрят на него. — Думал, если долго считать, он сам подтянется.

Смех стал громче, кто-то из девчонок прыснул, прикрыв рот рукой. Илья поднялся, отряхнул колени, хотя отряхивать было нечего, просто чтобы руки были заняты, пока он придумывал, что сказать. Молчать было хуже, чем ответить, молчание здесь читалось как капитуляция, а он не собирался сдаваться так дёшево.

— Зато я формулу подъёма сдал на уроке физики, Бессонов, — сказал он, глядя прямо на Пашу, достаточно громко, чтобы услышал весь зал. — А ты там контрольную в прошлый раз сдавал с таким лицом, будто канат легче второго закона Ньютона.

На секунду в зале повисла тишина, короткая, будто все проверяли, можно ли уже смеяться. Потом кто-то фыркнул сзади, и смех расползся по шеренге, в этот раз направленный не на Илью. Паша стоял, не меняясь в лице, только скулы чуть напряглись, и улыбка, с которой он начинал, застыла, не дойдя до глаз.

— Ладно, умник, — сказал он, нарочито лениво, будто ему всё равно, хотя голос прозвучал чуть ниже обычного. — Посмотрим, как ты на лыжне формулы вспоминать будешь.

— Разговоры после урока, — оборвал Виктор Петрович, не поднимая глаз от журнала. — Бессонов, твоя очередь, покажи класс, раз такой смелый на язык.

Паша прошёл к канату, расправив плечи чуть сильнее, чем требовалось, и полез наверх так, будто демонстрация силы сама по себе была ответом Илье. Он забрался выше нормы легко, почти без усилия, спустился под одобрительные выкрики нескольких ребят, и, спрыгнув, на мгновение глянул в сторону Ильи. Взгляд был коротким, но тяжёлым, не из тех, что забываются к следующему уроку.

Илья отошёл к стене, где уже стояли те, кто успел сдать норматив, и прислонился спиной к холодному кафелю, стараясь не смотреть ни на Пашу, ни на остальных. Руки всё ещё дрожали мелкой дрожью, то ли от каната, то ли от того, что пришлось сказать это вслух при всех, зная, что обратно слова не заберёшь. Он думал, что ответил правильно, что иначе было бы хуже, но тяжесть во взгляде Паши, брошенном напоследок, говорила о другом: что это не конец, а только начало счёта, который кто-то теперь ведёт.

Урок тянулся дальше, Виктор Петрович вызывал следующих, канат раскачивался, кто-то срывался, кто-то проходил норматив под редкие хлопки. Илья смотрел на это, не вникая, думая о том, как странно устроена школа, где победить в словах — всё равно что проиграть по-настоящему, потому что проигравший такого не забывает.

* * *

Столовая встретила тем же, что и всегда: гулом тарелок, запахом вареной капусты и подгоревшей гречки, который держался в воздухе с утра до вечера, не выветриваясь даже после проветривания. Илья взял поднос, дождался своей очереди у раздачи, кивнул поварихе — та молча плюхнула ему котлету и половник пюре — и пошёл искать стол подальше от прохода, туда, где обычно никто не садился.

У окна стояло два свободных места. За стеклом белела территория школы, фонари уже горели, хотя время было только обеденное — зимой тут вообще темнело рано, солнце едва успевало подняться над соснами, как снова начинало клониться к закату. Илья сел спиной к залу, лицом к этому серому свету, и подумал, что так даже лучше: никто не видит его лица, а он не обязан никому улыбаться.

Он успел съесть половину котлеты, когда за спиной послышался знакомый голос, слишком громкий для обычного разговора, рассчитанный на то, чтобы его услышали.

— О, физик обедает, — сказал Бес. Он шёл с компанией, трое или четверо, Илья не обернулся, чтобы пересчитать точно. — Один. Как всегда.

Кто-то из его спутников хохотнул, не слишком искренне, скорее по привычке смеяться над тем, над чем смеётся Паша.

Илья не поднял головы. Опыт подсказывал, что лучшая реакция — никакой реакции, тогда шутка быстро теряет смысл и компания идёт дальше. Он сосредоточился на тарелке, зацепил вилкой пюре, и в этот момент рука — он даже не понял чья, настолько быстро это случилось — скользнула по краю стола, и пластиковый стакан с чаем упал на пол, чай разлился, стакан закатился под стол.

— Ой, — сказал Паша без тени сожаления в голосе. — Прости, физик. Я случайно.

Смех на этот раз был громче, не весь зал, конечно, но достаточно соседних столов, чтобы Илья почувствовал, как к щекам приливает тепло, то самое, предательское, которое выдаёт смущение быстрее слов. Он всё же посмотрел вверх — на долю секунды, ровно настолько, чтобы увидеть лицо Паши, довольное и ждущее ответа, как в прошлый раз в зале.

Ответа не последовало. Илья наклонился, поднял стакан с пола, аккуратно поставил его рядом с подносом, будто ничего не произошло, будто это было частью обычного обеда. Пальцы слегка дрожали, но он сжал вилку крепче, чтобы это было не так заметно.

— Ладно тебе, Бес, — сказал кто-то из компании, без особого интереса, скорее для порядка. — Пошли, у нас обед стынет.

Паша ещё с секунду постоял, явно надеясь на что-то более достойное внимания — колкость, вспышку, хоть что-то, что можно будет потом пересказывать на перемене. Не дождавшись, он фыркнул, бросил «ну-ну» и пошёл дальше, компания потянулась следом, и гул разговоров снова сомкнулся над столовой, будто вода над камнем.

Илья доел котлету механически, не чувствуя вкуса, глядя в тарелку так старательно, что начало рябить в глазах. За спиной продолжалась обычная жизнь: звон вилок, кто-то уронил стакан, завизжал от смеха девчачий стол у двери. Ему хотелось встать и уйти прямо сейчас, не доедая, но это выглядело бы как бегство, а он уже один раз сегодня бегство себе позволил, спрыгнув с каната на середине.

Он поднял глаза на секунду, просто чтобы посмотреть в окно, отвлечься хоть немного, и наткнулся на взгляд. За соседним столом, чуть левее, сидела девочка с их класса — Настя, вспомнил он её имя, она сидела на физике через два ряда и один раз подняла руку, когда весь класс молчал, ответив что-то про квантовую запутанность, что вызвало у Ильи неожиданное уважение. Сейчас она сидела с подносом, почти нетронутым, и смотрела на него — не с усмешкой, не с жалостью напоказ, а как-то иначе, тише. Будто видела всё, что произошло со стаканом, и ей было жаль, что так вышло, но подойти или сказать что-то вслух она не собиралась, потому что любое слово сейчас сделало бы только хуже, привлекло бы ещё больше внимания.

Их взгляды встретились на долю секунды, не больше. Илья почувствовал, как у него снова загораются щёки, уже по другой причине, и быстро отвёл глаза обратно к тарелке, где пюре уже остывало неровной горкой.

Настя тоже отвернулась, занявшись своим подносом, и больше не смотрела в его сторону — по крайней мере, он не стал проверять.

Он доел в тишине, той внутренней тишине, что не имеет отношения к гулу столовой вокруг, собрал поднос, отнёс его к окошку раздачи и вышел в коридор, где было чуть прохладнее и гораздо тише. За спиной столовая продолжала жить своей обычной жизнью, будто ничего не случилось, будто салфетка так и лежала на полу, а не в его руке минуту назад.

* * *

Физик, Галина Сергеевна, вошла в кабинет с опозданием на пять минут — что для неё, судя по лицам одноклассников, было почти рекордом пунктуальности — и сразу прошла к доске, даже не поставив сумку на стол.

— Так, — сказала она, оглядывая класс поверх очков. — У нас новый проект, семестровый, оценка в четверть. Тема — тепловые потери в зданиях.

Илья машинально полез за тетрадью, уже понимая, что сейчас будет самое неприятное — деление на пары, та минута, в которую все переглядываются и быстро сговариваются взглядами, а он сидит и ждёт, кого ему оставят последним.

— Пары я назначу сама, — сказала Галина Сергеевна, и по классу прокатился общий вздох разочарования. — Не спорьте, опыт показывает, что сами вы собьётесь в компании по интересам и ничего не сделаете, кроме как попьёте чай в библиотеке. Так. Бессонов — с Ковалёвой. Сидоров — с...

Она называла фамилии размеренно, почти без пауз, и Илья слушал вполуха, уже прикидывая, с кем из оставшихся его сведёт судьба — скорее всего с кем-то таким же молчаливым и незаметным, как он сам, и это было бы неплохо, вполне рабочий вариант, без лишних разговоров.

— Смирнов — с Беляевой.

Илья поднял голову. Фамилию он не сразу соотнёс с лицом, а потом вспомнил — девочка через два ряда. Настя. Та, что вчера в столовой смотрела на него, пока Паша со своей компанией развлекался.

Он мысленно приготовился к обычному сценарию: равнодушный кивок, может быть, лёгкая досада на лице — достался кто-то неудобный, с кем даже поговорить лишний раз не захочется, — и дальше каждый будет тянуть свою часть проекта в одиночку, просто чтобы не пересекаться больше необходимого.

После урока, когда класс потянулся к выходу, Настя подошла первой — он даже не успел решить, подходить ли самому.

— Привет, — сказала она и сразу, без предисловий, раскрыла тетрадь на чистой странице. — Я тут подумала, пока Галина Сергеевна фамилии называла. Если уже измерять теплопотери, то глупо выбирать какой-то абстрактный домик из учебника. У нас тут готовый объект под носом.

— В смысле? — спросил Илья, ещё не до конца веря, что разговор идёт так буднично.

— В смысле наш учебный корпус. — Она кивнула куда-то в сторону окна, за которым белела занесённая снегом крыша столовой. — У нас в коридоре возле лестницы вечно дует, а в двести третьей аудитории душно, хоть форточку настежь. Можно замерить разницу температур в нескольких точках, посчитать коэффициент теплопроводности стен, может даже найти, где утечка. Реальные цифры, не из методички.

Она говорила быстро, по делу, доставая ручку и тут же набрасывая в тетради что-то вроде плана — точки замеров, список приборов, которые нужно будет попросить у Галины Петровны. Илья смотрел на эти торопливые строчки и ловил себя на странном ощущении: никто в последние дни не разговаривал с ним так, будто он просто человек, с которым можно что-то обсудить, а не мишень или пустое место.

— Термометры у неё, наверное, допотопные, — сказал он, заглядывая в тетрадь. — Будем мерить ртутным градусником коридор и записывать в блокнотик, как в девятнадцатом веке.

— Зато дёшево и сердито, — хмыкнула Настя, не отрываясь от записи. — Формула Фурье не спрашивает, каким градусником ты пользовался.

— Формула Фурье вообще мало кого спрашивает, — заметил Илья. — Она просто работает, пока ты не напишешь в ней минус там, где нужен плюс, и не получишь отрицательную температуру в тёплой комнате.

— У тебя так было?

— У меня так было на контрольной в прошлой школе. Я на полном серьёзе доказал, что батарея излучает минус пять градусов. Учитель сказал, что я открыл новый вид физики.

Настя фыркнула, прикрыв рот рукой, и это получилось так неожиданно и искренне, что Илья сам чуть не улыбнулся — впервые за весь этот длинный, выматывающий день.

— Антифизика Смирнова, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Надо будет за неё Нобелевку выбивать.

— Посмертно, — сказал Илья. — Меня Галина Сергеевна за такое точно убьёт.

Она дописала последнюю строчку плана и захлопнула тетрадь, посмотрев на него уже без той настороженности, с которой обычно смотрели новенькому — скорее с обычным деловым интересом, будто вопрос, годится ли он в партнёры по проекту, был уже решён и закрыт.

— Короче, — сказала она, — надо приборы взять и после уроков посидеть, набросать методику. В библиотеке тихо, и розетки есть. Сегодня сможешь?

— Смогу, — ответил Илья, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало слишком явно, насколько он этому рад.

— Тогда после шестого урока, — сказала Настя, закидывая тетрадь в рюкзак. — Я там обычно за столом у окна сижу, если что.

Она ушла раньше, догоняя кого-то в коридоре, а Илья остался стоять у парты ещё секунду, просто чтобы прожить это ощущение подольше — будто после целого дня, где все смотрели сквозь него или вокруг него, кто-то наконец заговорил так, словно он здесь не случайно.

* * *

Интернет в школе включали в девять вечера и выключали в десять — об этом завуч тоже успела сказать у ворот, между пунктами про отбой и построение. Час, на который ученикам разрешали достать телефоны из общего ящика в коридоре. Илья забрал свой, сел на кровать и минуту просто смотрел на экран, прежде чем открыть переписку с отцом.

Он набрал: «Привет. Устроился. Первая неделя почти прошла».

Стёр, перечитал в уме, как это прозвучит, и написал заново: «Привет. Всё нормально, начал заниматься проектом по физике». Подумал ещё секунду, добавил: «С физкультурой похуже, но стараюсь».

Отправил. Экран показал две галочки, потом они посинели почти сразу — отец, видимо, тоже сидел с телефоном в руке. Три точки замигали, пропали, замигали снова. Илья ждал, глядя на эти точки так, будто от них действительно что-то зависело.

Ответ пришёл короче, чем он рассчитывал.

«Как успехи».

Без вопросительного знака. Без «ты как», без «скучаешь» — просто утверждение, упакованное в форму вопроса, на который можно было не отвечать вовсе. Илья перечитал два слова ещё раз, будто надеялся найти между ними что-то, чего не было написано.

Он представил, как отец сидит сейчас в своём кабинете, наверное, с чаем, наверное, уже в спортивном костюме после вечерней пробежки — отец бегал каждый день, в любую погоду, и всегда говорил, что дисциплина начинается с тела. Представил, как тот набрал эти два слова одной рукой, не отрываясь от чего-то другого, и отправил, посчитав разговор законченным.

Илья положил большие пальцы на экран и замер. Написать «нормально» — значит соврать наполовину. Написать правду про канат, про смех класса, про Пашу — значит дать отцу повод для разочарования, которое и так уже случилось один раз, ещё до интерната, ещё дома, когда отец узнал про олимпиаду по физике вместо секции единоборств. Писать о Насте и проекте было как-то не к месту — отец не спросил бы, кто это.

В итоге он набрал: «Нормально. Пока осваиваюсь».

Отправил и держал телефон ещё минуту, глядя, как галочки синеют. Ответа больше не было. Девять пятьдесят семь — через три минуты коридорный компьютер отключит общий вай-фай, и ящик для телефонов снова запрут до завтрашнего вечера.

Сосед по комнате, Денис, спортсмен-лыжник из параллели, уже спал — лёг сразу после отбоя, едва коснувшись подушки, и теперь дышал ровно и глубоко, уткнувшись носом в стену. Для него, кажется, в этом интернате не было ничего особенно трудного: подъём, зарядка, лыжня, отбой, и так по кругу, без зазоров, в которые могла бы просочиться мысль о доме.

Илья сдал телефон в ящик, вернулся в комнату, разделся в темноте, стараясь не шуметь, и забрался под одеяло. Батарея под подоконником тихо потрескивала, нагоняя сухое тепло, но ноги всё равно мёрзли — то ли от прохладного пола, то ли просто так казалось.

Он повернулся на бок, лицом к окну. За стеклом, по ту сторону школьного забора, стояла тайга — тёмная сплошная стена, без единого огонька, без признаков дороги или жилья. Днём она выглядела почти декоративно, присыпанная снегом, с редкими соснами, выступающими острыми тёмными иглами на белом фоне. Ночью превращалась в нечто другое — просто чернота, которая начиналась сразу за светом фонаря у ворот и не кончалась, насколько хватало взгляда.

Илья подумал о доме — не о квартире даже, а конкретно о своей комнате, о столе у окна, где раньше раскладывал учебники и тетради, зная, что рядом, за стеной, отец смотрит новости и время от времени стучит в дверь напомнить про отбой. Там тоже было не особенно тепло в смысле разговоров, но там хотя бы был знакомый скрип половиц и привычный запах подъезда.

«Веди себя как мужчина», — сказал отец на прощание, и это были последние слова, которые он произнёс перед тем, как сесть в машину. Не «пиши», не «звони, если что», а это — как напутствие, как инструкция. Отец искренне верил, что отправляет сына в место, где из мальчиков делают кого-то сильнее, увереннее, способнее дать сдачи, если понадобится. Наверное, в его голове это звучало как забота.

Илья слушал, как ветер гудит где-то за стенами корпуса — ровный, низкий звук, будто кто-то дул в горлышко огромной бутылки. Звук то нарастал, то спадал вместе с порывами, и в этом ритме чувствовалась странная монотонная закономерность, почти убаюкивающая, если не вслушиваться слишком внимательно.

Он подумал, что надо будет завтра не опоздать к Насте в библиотеку, что надо написать методику про теплопотери, что Петрович наверняка снова заставит их лезть на канат на следующей неделе — мысли шли уже вразнобой, теряя строгий порядок, расплываясь по краям, как делают перед сном.

Он протянул руку и щёлкнул выключателем настольной лампы. Темнота заполнила комнату мягко, без резкости, и только тусклая полоса света из коридора осталась под дверью — обычная, привычная полоса, как в любой другой школе, в любом другом доме. Батареи тихо гудели под подоконником, где-то в стене что-то едва слышно пощёлкивало, остывая, а за окном всё так же ровно дышал ветер в соснах, то усиливаясь, то затихая, пока Илья не перестал его различать вовсе и уснул.

* * *

Три недели в школе утрамбовались в плотный, почти уютный распорядок, и Илья уже не считал дни до чего-то — просто жил в них. Подъём в семь, завтрак в столовой с неизменной кашей и компотом цвета слабого чая, уроки, обед, снова уроки, а вечером — час интернета в общей комнате, где телефоны выдавали строго по расписанию и так же строго забирали. Ольга Петровна, завуч, следила за этим с усердием человека, уверенного, что именно в этом часе кроется весь смысл дисциплины. Отец писал редко и коротко, Илья отвечал так же, и оба как будто смирились, что большего между ними не предполагается.

Физика шла легче остального. С Настей они встречались в библиотеке по вторникам и четвергам, раскладывали на столе тетради с цифрами теплопотерь по формуле Фурье, и за полтора часа успевали не только посчитать, но и незаметно заболтаться о чём-то постороннем — то про учителя физкультуры, который называл брусья «снарядом», будто речь шла об артиллерии, то про странный компот, в котором, кажется, не было ни одной ягоды. С Настей было просто, и это удивляло Илью едва ли не больше, чем формулы.

Паша не оставил его в покое совсем, но что-то в их перепалках сместилось. Через пару дней после истории с канатом Бессонов попытался повторить номер с насмешкой в раздевалке — что-то про «ботаников, которые в лесу без мамки потеряются», — но Илья не полез в бутылку, просто заметил вскользь, что в лесу он хотя бы не заблудится, читая карту, в отличие от некоторых, у которых с географией не лучше, чем с физикой. Класс хмыкнул, Паша скривился, но дальше развивать не стал. С тех пор задирки стали короче и реже, будто Бессонов прикидывал каждый раз, выгодно ли ему ввязываться.