ЯКУТОП

В пятницу утром, когда Илья после завтрака проходил мимо доски объявлений в холле учебного корпуса, он увидел свежий лист, приколотый поверх старого расписания факультативов. Крупными буквами сверху значилось: «Лыжный поход, обязательно для всех классов». Ниже шли время сбора, список снаряжения, маршрут по просеке до поворота на речку и обратно. Подпись — Виктор Петрович.

— О, началось, — сказала Настя, остановившись рядом и читая через его плечо. — Говорили же, что зимой у нас этого добра будет много.

— Я думал, пронесёт, — ответил Илья, не отрывая взгляда от бумаги.

— Не в этой школе. — Настя улыбнулась уголком рта и поправила рюкзак на плече. — Держись рядом со мной на лыжне, ладно? Я не быстро хожу, зато ровно. А то отстанешь, Петрович будет орать на весь лес.

— Договорились, — сказал Илья и вдруг поймал себя на том, что почти рад этому разговору, рад тому, что кто-то вообще предложил держаться рядом, а не просто прошёл мимо.

После уроков, когда короткий зимний свет уже начал гаснуть за окнами, Илья задержался в классе один, собирая тетради. Он подошёл к окну, прижался плечом к холодному откосу и посмотрел наружу. За школьным забором, за узкой полосой расчищенного двора, начиналась тайга — она тянулась отсюда и, насколько хватало взгляда, не заканчивалась нигде, сливаясь на горизонте с низким серым небом. Снег лежал ровно, нетронуто, если не считать старой лыжни, уходившей куда-то вглубь между соснами и пропадавшей из виду уже через сотню метров.

Он подумал, что где-то там, под этим снегом, наверняка есть овраги, завалы, может быть, старые просеки. Что завтра, в пятницу, весь класс встанет на лыжи и пойдёт этим маршрутом, который сейчас выглядел на объявлении всего лишь строчкой с указанием времени и места сбора.

Лес за оградой стоял неподвижно, терпеливо, будто ждал этого дня так же, как и школа — ждал пятницы, когда к нему наконец придут.

Глава 2. Камень под снегом

Снег за ночь намело почти по колено, и двор перед учебным корпусом, расчищенный ещё в шесть утра, к половине девятого уже снова затянуло тонкой белой плёнкой. Илья стоял у лыжной стойки, щурясь на низкое солнце, которое висело над тайгой едва ли на ладонь выше деревьев и, казалось, не собиралось подниматься дальше. Мороз был сухой, колкий, пробирался в рукава, если не затянуть манжеты, а дыхание класса, выстроившегося в неровную шеренгу, поднималось над головами единым облаком пара.

Лыжи им выдали накануне — с потёртыми креплениями, пахнущие мастикой и складским сукном. Илья затянул ремни на ботинках, посмотрел, как это делают другие, и повторил, стараясь не слишком заметно подглядывать.

— Равняйсь, — сказал Виктор Петрович, хотя никто и не думал ломать строй. Учитель физкультуры был невысокий, плотный, в оранжевой куртке, и говорил всегда так, будто обращался не к шестнадцатилетним подросткам, а к целому взводу. — Маршрут сегодня простой. Идём по просеке, прямо, никуда не сворачивая, до поворота на речку. Там разворот и обратно тем же следом. Два часа туда-обратно, без геройства.

Он обвёл строй взглядом, задержался на Илье на секунду дольше, чем на остальных, и Илья понял, что поводу него, видимо, есть сомнения — физику любит, на физкультуре держится так, будто лыжи видит впервые.

— Кто отстаёт — не геройствует, а кричит. Лес большой, я по нему бегать за каждым не собираюсь.

Настя подошла и встала рядом, поправляя шапку.

— Держись рядом со мной, — сказала она вполголоса, не глядя на него, а глядя вперёд, на просеку, которая уходила от школьного забора узкой белой лентой между соснами. — Если начнёшь задыхаться — не геройствуй, как он сказал.

— Спасибо, — ответил Илья, и это прозвучало серьёзнее, чем он хотел. — А то я последний раз стоял на лыжах классе во втором, кажется. На соревнованиях занял место последнего, кто дошёл.

— Значит, прогресс будет заметен сразу, — сказала Настя и впервые за утро улыбнулась.

Сзади раздался знакомый голос.

— Смирнов, готовь лыжи, — Паша Бессонов стоял через два человека, в яркой спортивной куртке, явно не казённой, и уже пристёгивал крепления привычным, отработанным движением. — Посмотрим, как ты на снегу канат вспомнишь. Или опять трение изучать будешь?

— Изучать уже поздно, — ответил Илья, не поворачивая головы. — Лучше сразу перейду к практике. Если упаду, буду считать, что провёл эксперимент по торможению тела о снег. Запишу данные для отчёта.

Класс засмеялся, негромко, но дружно, и смех этот был не над Ильёй, а вместе с ним — Паша слегка опешил, не найдя, что ответить сразу, и просто фыркнул, отвернувшись к своим лыжам. Настя рядом тихо хмыкнула и чуть толкнула Илью локтем, одобрительно.

— Разговорчики, — бросил Виктор Петрович, не оборачиваясь, уже отходя к голове колонны. — Построились цепочкой, я впереди. Идем за мной.

Колонна тронулась неровно, со скрипом и перестуком палок, выезжая со школьного двора на просеку. Сосны стояли по обе стороны тесно, ветки под тяжестью снега свешивались низко, почти до самой лыжни, и от этого казалось, что просека сужается с каждым метром, уходя не наружу, в открытое пространство, а внутрь леса, глубже и глубже. Илья пристроился сразу за Настей, стараясь попадать в её темп, и некоторое время слышал только шарканье лыж по снегу, собственное дыхание и далёкие окрики Виктора Петровича, который уже командовал кем-то из первых рядов.

Школа у них за спиной стала быстро уменьшаться — сначала крыша учебного корпуса, потом забор, потом флаг на шесте у входа, — и через несколько минут, когда просека сделала первый плавный поворот, здание скрылось за деревьями совсем, будто его и не было. Остался только лес, ровный снег под лыжами и цепочка спин впереди, вытянувшаяся далеко вперёд, туда, где просека терялась среди сосен.

* * *

Просека сузилась минут через пять. Сосны, сперва стоявшие по обочинам редко, теперь сдвинулись ближе друг к другу, и снег между ними начал идти не косо, как раньше, а прямо сверху, густо, мягкими хлопьями, которые садились на ресницы и не таяли. Илья моргал чаще обычного, стряхивая их, и от этого терял из виду цепочку лыжников впереди, отыскивая её заново каждые несколько шагов.

Палки стали тяжелее, чем в начале пути. Он помнил, как легко отталкивался на выезде со двора, ловя общий ритм вместе с остальными, а теперь каждое движение требовало отдельного усилия: сначала толкнуть правой рукой, потом подтянуть левую ногу, потом снова правой — и между этими действиями появлялись зазоры, которых раньше не было. Руки горели в предплечьях, низ спины тянуло, а дыхание сбивалось на вдохе так, что приходилось открывать рот, хотя Виктор Петрович утром специально предупреждал дышать носом, чтобы не застудить горло.

Впереди мелькала красная шапка Насти — яркое пятно на фоне белого и серо-зелёного, за которым Илья старался не терять. Какое-то время это получалось: шапка держалась в поле зрения, то приближаясь, то удаляясь на несколько метров, и Илья ориентировался по ней, не глядя больше ни на кого.

Он прибавил шагу, насколько мог, толкаясь палками сильнее, но ноги уже не слушались так, как требовалось. Голоса, которые раньше доносились спереди — обрывки фраз, смех, окрик Виктора Петровича кому-то поторопиться, — становились тише с каждой минутой, будто кто-то медленно убавлял звук. Илья прислушивался, пытаясь понять направление, но снегопад глушил и звук, и расстояние: казалось, голоса то совсем рядом, за соседними соснами, то где-то далеко впереди, куда он уже не поспевает.

Он остановился на секунду, чтобы отдышаться, упёр палки в снег по бокам и наклонился вперёд, опираясь руками о колени. Пар шёл изо рта толчками, оседая на шарфе инеем. Когда он снова поднял голову и посмотрел вперёд, лыжня впереди была пуста — ни красной шапки, ни чьей-либо спины, только белая полоса между соснами, уходящая вдаль и теряющаяся в снегопаде.

Первым желанием было крикнуть. Позвать Настю по имени, или просто гаркнуть что-нибудь вроде «эй, подождите» — но голос застрял где-то в горле, не дойдя до связок. Он представил, как это будет выглядеть: Смирнов отстал через десять минут после старта и кричит вслед классу, как потерявшийся первоклассник. Паша Бессонов наверняка услышит — если вообще кто-то услышит сквозь снег — и к понедельнику вся школа будет знать, что Илья не смог пройти даже просеку без того, чтобы его искали.

Он сглотнул и просто пошёл дальше, стараясь держать тот же темп, что и раньше, хотя тело давно просило остановки. Снег скрипел под лыжами — единственный звук, который теперь оставался отчётливым, ритмичный и монотонный, будто метроном, который никто не просил включать. Сосны по обе стороны просеки стояли неподвижно, тяжёлые от снега, и ветки некоторых свисали так низко, что задевали плечи, стряхивая на куртку холодные шапки снега, которые тут же таяли и расползались мокрыми пятнами.

Он убеждал себя, что это ненадолго. Просто отстал на минуту — класс впереди, а Виктор Петрович наверняка уже заметил пробел в цепочке и притормозит остальных, дожидаясь. Так всегда бывает на групповых выходах: кто-то вырывается вперёд, кто-то отстаёт, потом все снова собираются вместе на развилке или у приметного места. Ничего особенного. Через минуту он увидит спины впереди, а ещё через пару — догонит хотя бы задних.

Но минута прошла, и ещё одна, а лыжня впереди оставалась всё такой же пустой, и тишина леса стала заметнее, чем он ожидал. Не абсолютная — снег шуршал, падая с веток, где-то вдалеке треснул сук под тяжестью сугроба, — но тишина, в которой не было ни единого человеческого звука: ни голоса, ни смеха, ни команды Виктора Петровича. Только его собственное дыхание, скрип лыж и редкий шорох снегопада.

Илья остановился снова, на этот раз дольше, и огляделся — не потому что ждал увидеть что-то конкретное, а просто чтобы убедиться, что просека всё ещё та же, что он не свернул случайно на боковую тропу. Лыжня была ровная, двойная колея от палок по бокам, уходящая вперёд и назад одинаково прямо. Всё было так, как должно быть. Он просто отстал. Сейчас догонит.

Он перехватил палки поудобнее и двинулся дальше, чуть быстрее прежнего, не позволяя себе думать о том, что тишина за спиной была такой же плотной, как впереди.

* * *

Он почти поравнялся с тем местом, где просека чуть изгибалась вправо, огибая старую сосну с расщеплённой верхушкой, когда что-то мелькнуло слева, за стволами. Не на лыжне — глубже, среди деревьев, там, где снег лежал нетронутым, без единого следа. Тёмное пятно, похожее на фигуру человека, качнулось между двумя елями и пропало, будто кто-то прошёл за занавесом из стволов, не задержавшись ни на секунду.

Илья остановился, воткнул палки в снег и всмотрелся в ту сторону. Деревья стояли плотно, ветки смыкались, и за первым рядом стволов начиналась серая муть — снегопад густел там, где солнца и так почти не было. Он ждал, что фигура покажется снова, выйдет на просвет, но между соснами было пусто, только снег всё так же падал косыми нитями, оседая на ветках.

«Показалось», — подумал он, но не очень уверенно, и эта неуверенность заставила его присмотреться ещё раз, медленнее, скользя взглядом от ствола к стволу. Померещиться могло — снег слепил, в глазах уже рябило от белого, да и устал он порядком. Но пятно было тёмным, не белым, и двигалось не так, как двигается ветка под тяжестью снега или тень от облака. Оно шло — или казалось, что шло, — куда-то в сторону, вглубь леса, под углом к просеке.

— Эй! — крикнул он, и голос вышел не таким громким, как хотелось, будто лес сразу проглотил звук, не дав ему разлететься.

Ответа не было. Только где-то справа, с высокой ветки, с шорохом осыпался снег, целой шапкой, и глухо ухнул о сугроб внизу. Илья вздрогнул от этого звука больше, чем ожидал, и тут же разозлился на себя за это — за то, что шуганулся от обычного снегопада, как от чего-то страшного.

— Эй, есть кто? — повторил он, уже тише, скорее для порядка, чем всерьёз рассчитывая на отклик.

Снова ничего. Лес стоял так же неподвижно, как и минуту назад, и тишина после его голоса казалась ещё гуще, будто сам звук крика только подчеркнул, насколько вокруг никого нет. Илья перевёл дыхание и сказал себе, что это вполне мог быть кто-то из младших классов — у них сегодня тоже лыжи, только на другом участке леса, и кто-то из них решил срезать через сугробы, не подумав, что так проще провалиться по пояс, чем выйти к просеке. Или учитель физкультуры у них, шёл проверить разметку маршрута. Мало ли кто может оказаться в лесу рядом со школой.

Объяснение складывалось неплохо, достаточно гладко, чтобы на минуту его успокоить, но нога уже сама нашаривала крепление лыжи, а рука расстёгивала скобу. Он помнил, что Виктор Петрович наверняка уже заметил пропажу и, возможно, сейчас разворачивает колонну обратно, и что каждая потраченная минута отдаляет его от группы ещё сильнее. Но любопытство оказалось сильнее этого соображения — не такое, что тянет бежать очертя голову, а тихое, въедливое: кто там, зачем, и почему человек шёл не к просеке, а от неё, вглубь, где никакой тропы отродясь не было.

Он выбрался из креплений, воткнул обе лыжи в сугроб рядом с палками — крест-накрест, чтобы заметить место, — и шагнул с плотного наста лыжни в рыхлый снег между соснами.

Снег тут же принял его по колено, а на третьем шаге — почти по пояс, так что пришлось выдирать ногу, помогая себе руками, хвататься за ветки, стряхивая с них холодные охапки прямо за шиворот. Куртка сразу отяжелела от набившегося снега, перчатки промокли на запястьях, и с каждым шагом становилось понятнее, что затея не из умных. Если он провалится глубже, в какую-нибудь яму под сугробом, которых в лесу полно, выбираться придётся долго и в одиночку, а кричать здесь, судя по всему, бесполезно — звук вязнет в снегу, не долетая до просеки.

Но он всё равно шёл, по шагу, по два, забирая в ту сторону, где мелькнула фигура, — туда, где между стволами начинался небольшой пологий склон, усыпанный буграми под снегом, похожими то ли на старые пни, то ли на корни упавших деревьев. Дыхание сбилось быстрее, чем на лыжне, пар валил изо рта густыми клубами, а ладони, вцепившиеся в очередную ветку, уже почти не чувствовали холода — то ли привыкли, то ли просто онемели.

Фигуры больше не было видно. Но где-то впереди, за одним из этих белых бугров, Илье казалось, что снег лежит не так, как везде, — ровнее, будто кто-то недавно его потревожил и он ещё не успел снова запорошить след.

* * *

Бугор впереди больше не шевелился, и фигуры, за которой он шёл, в лесу не осталось — только снег, ровный, нетронутый, и сосны, расступившиеся неохотно, будто сами не понимали, зачем пускают его дальше. Илья остановился, прислушался. Ветра не было вовсе: там, у просеки, он гудел в верхушках, а здесь, в низине, стояла такая тишина, что собственное дыхание казалось слишком громким, неприлично громким, как будто он забыл выключить звук в комнате, где все спят.

Он ещё раз обвёл взглядом склон — ни следа, ни примятой ветки, ничего, что подсказало бы, куда делся тот, кого он заметил с лыжни. Может, человек прошёл дальше, за гребень, может, спустился к реке — здесь, кажется, и была та самая речка, до которой класс должен был дойти по просеке, только с другой стороны, с изнанки маршрута. Эта мысль немного успокоила: выходит, он не так уж заблудился, просто срезал там, где не положено.

Ноги гудели от снега, который приходилось выдирать на каждом шаге, лёгкие жгло холодным воздухом, и Илья решил, что имеет полное право на минуту остановиться, перевести дух, прежде чем поворачивать назад к лыжам. Чуть правее, у самого склона, торчал из сугроба невысокий бугор — пень, судя по форме, плоский сверху, широкий, как раз на уровне бедра, идеально, чтобы облокотиться, не присаживаясь в снег.

Он подошёл, стряхнул перчаткой верхний пласт — снег осыпался легко, крупными комьями, — и оперся ладонью на то, что осталось. Поверхность под рукавицей была твёрдой, неровной, холод чувствовался даже сквозь мокрую шерсть, но в этом не было ничего странного: дерево на морозе и должно быть таким. Илья позволил себе опереться всем весом, выдохнул, глядя, как пар расползается перед лицом и медленно тает.

И тут ладонь — та, что без перчатки, он стянул её минуту назад, чтобы поправить шапку, — скользнула чуть ниже, туда, где снег ещё держался плотной коркой, и под пальцами что-то хрустнуло, осыпалось крошевом, будто корка наста отходила с верхнего слоя пирога. Он не придал этому значения сначала, просто продолжил опираться, но под ладонью было не так, как должно быть под ладонью, упёртой в пень. Не шершавая кора, не занозистое дерево. Что-то гладкое местами и шероховатое в других, холодное настолько, что холод этот как будто не имел отношения к морозу вообще, а шёл откуда-то изнутри самого предмета.

Он отдёрнул руку, посмотрел.

Снег под ладонью осыпался окончательно, открыв серую поверхность — не кору, не древесину, а камень, тёмно-серый, в мелких трещинах, покрытый бугристой коркой лишайника, промёрзшего настолько, что он казался частью самого камня. Илья стоял, не убирая руки далеко, разглядывая открывшийся кусок, и первая мысль была до обидного простой: наверное, валун, лесной валун, каких в тайге полно, занесённый снегом так, что форма обманула.

Но он всё равно стянул рукав куртки на кулак и провёл им по верху бугра, счищая снег дальше, уже не из любопытства — из упрямства, из того же въедливого чувства, что привело его сюда с лыжни. Снег подавался легко, и под ним, слой за слоем, проступали грани. Не округлые бока валуна, какой скатывается с горы и лежит как придётся, — а прямые, грубо вытесанные, с острыми, хоть и обколотыми временем углами. Одна грань шла почти ровно вверх, другая срезана наискось, будто кто-то когда-то взял зубило или топор и придал камню форму, которую природа сама никогда бы не выбрала.

Илья присел на корточки, чтобы видеть лучше, и ладонь снова легла на поверхность, уже без перчатки, кожа к камню. Под пальцами, там, где лишайник откололся вместе со снегом, угадывалась выбоина — неглубокая, но слишком правильная для скола, слишком похожая на след резца. Ряд таких выбоин, одна за другой, будто буквы, стёртые настолько, что от них осталось не больше царапины.

Он не знал ещё, что это, но тело уже знало раньше головы: по спине пробежал холод, не имевший отношения к морозу, оседавшему на воротнике куртки. Такие камни ставят на могилах. Старых могилах, забытых, вроде тех, что он видел однажды на городском кладбище, куда отец водил его на похороны деда, — потемневшие, вросшие в землю плиты с именами, которые уже никто не мог прочитать.

Но здесь, в лесу, в двух шагах от школьной лыжни, здесь такому камню взяться было неоткуда. Ни кладбища рядом, ни даже упоминания в тех нескольких брошюрах про школу, что Илья пролистал в первые дни. Просека, сосны, снег. И вот это.

Он так и сидел на корточках, не убирая руки, глядя на серую, в трещинах, поверхность, и чувствовал, как холод от камня поднимается по пальцам, через запястье, будто камень был живым и дышал морозом изнутри. Лес вокруг стоял по-прежнему неподвижно, без единого звука, без шевеления веток, и эта тишина теперь казалась не просто отсутствием ветра, а чем-то, что специально держится рядом, ожидая, что он сделает дальше.

* * *

Рука отдёрнулась сама, раньше, чем Илья успел решить, что пора её убирать. Холод, который шёл от камня, не был похож на обычную стужу: тот холод кусал снаружи, щипал щёки и нос, а этот будто прошёл сквозь перчатку, как сквозь воду, и добрался до костей, не задержавшись на коже. На пальцах осталось странное, почти сладковатое онемение, похожее на то, что бывает, если долго держать в руке кусок сухого льда, — только лёд через минуту отпускает, а здесь не отпускало.

Илья отступил на шаг, потом ещё на один, разгибая пальцы и сжимая их снова, проверяя, слушаются ли. Слушались, но чувствовали хуже, чем левая, свободная рука. Он сунул правую в карман, обхватил там горсть сухой подкладки, точно это могло согреть быстрее.

И тогда, отступая, он увидел то, чего не заметил, пока сидел на корточках перед камнем, — рядом, чуть левее, в снегу была впадина. Не просто ямка от того, что снег осел неровно под собственным весом, а правильная, почти прямоугольная выемка, края которой лежали слишком ровно для природного провала. Снег там был другого цвета, сизоватый, будто подсвеченный изнутри слабым, нездешним светом, хотя света неоткуда было взяться — тучи затянули небо ещё с утра, и солнце не пробивалось ни одним лучом.

Илья смотрел на эту впадину дольше, чем следовало, чувствуя, как по спине снова пробегает что-то холодное, уже не от камня — изнутри. Он даже сделал шаг в её сторону, сам не зная зачем, то ли чтобы разглядеть получше, то ли чтобы проверить ногой, насколько там глубоко.

Свисток долетел сквозь деревья резко, коротко, и тут же повторился — два коротких сигнала, которые Виктор Петрович подавал на привале, когда пересчитывал группу. Звук будто разрезал ту плотную тишину, что держалась здесь всё это время, и лес вокруг ожил: качнулась ветка под шапкой снега где-то сбоку, снова стал слышен ветер, запутавшийся в вершинах сосен.

Илья замер на секунду, прислушиваясь — свисток прозвучал снова, уже требовательнее, — и только тогда до него дошло, сколько времени он потерял. Он обернулся на камень в последний раз: тот стоял в своей проталине, серый, бугристый, без всякой видимой угрозы, обычный валун, которому кто-то когда-то придал неправильную форму. Впадина рядом с ним казалась теперь обыкновенной тенью от сугроба.

Он пошёл обратно к лыжне, сначала медленно, потом быстрее, увязая в снегу по колено, и чем дальше уходил от камня, тем легче становилось дышать, будто там, у проталины, воздух был гуще, труднее входил в грудь. Лыжи стояли там, где он их воткнул, и он вытащил их резче, чем следовало бы, стряхнул снег с ботинок, присел и начал пристёгивать крепления — пальцы на правой руке слушались плохо, он провозился дольше обычного, несколько раз промахиваясь мимо защёлки.

Когда он выехал на просеку, группа уже стояла кучкой у поворота, лыжники опирались на палки, кто-то снимал варежки и дул на пальцы. Виктор Петрович шёл вдоль строя с блокнотом, тыча карандашом в список, и, увидев Илью, который выкатился сбоку, нахмурился.

— Смирнов. Ты где был?

Голос у Виктора Петровича был ровный, без особого беспокойства — он задавал этот вопрос привычно, как задавал бы любому, кто отстал на полминуты дольше остальных.

— Крепление разболталось, — сказал Илья, стараясь, чтобы голос прозвучал обычно, без той хрипотцы, что сама просилась наружу. — Пришлось отойти с лыжни, чтоб не мешать.

Он кивнул на правый ботинок, будто это что-то объясняло, и наклонился, сделал вид, что проверяет застёжку ещё раз. Виктор Петрович посмотрел на него секунду дольше, чем нужно, но ничего не сказал, только черкнул что-то в блокноте и крикнул уже всей группе, чтобы подтягивались — пора было идти дальше, к повороту на речку.

Настя, стоявшая чуть впереди в своей красной шапке, обернулась на него и спросила тихо, одними губами, пока колонна снова начинала вытягиваться:

— Ты как?

— Нормально, — ответил Илья и даже сумел улыбнуться краем рта.

Руку он так и держал в кармане, сжимая и разжимая пальцы, пытаясь прогнать из них то онемение, что не хотело уходить, и старался не смотреть назад, туда, где за соснами осталась проталина с серым камнем. Колонна тронулась, лыжи зашуршали по накатанному снегу, и Илья пошёл следом, вровень со всеми, глядя прямо перед собой.

* * *

За ужином в столовой пахло гречкой и мокрыми куртками, сохнувшими на батарее у входа, и Илья сидел напротив Насти, гонял вилкой по тарелке котлету, которую не хотелось есть. Настя рассказывала что-то про поворот на речку и про то, как Петров из параллельного класса упал на спуске и теперь все будут его дразнить до весны, а Илья кивал невпопад.

— Ты сегодня какой-то... — она не договорила, пожала плечами. — Тихий.

— Устал, — сказал он и правда почувствовал, как у него тяжелеют веки, хотя дело было не в усталости от лыж. — Непривычно ещё. Первый раз на такую дистанцию.

Настя посмотрела на него чуть дольше, чем требовал обычный разговор, но ничего не добавила, отломила кусок хлеба и стала макать его в подливу. Илья был благодарен ей за то, что она не стала допытываться — с ней так бывало, она умела оставить человека в покое ровно настолько, насколько нужно, и это было одной из тех вещей, из-за которых он не жалел, что они оказались напарниками по проекту.

Несколько раз за ужином он чуть не сказал. Один раз — когда Настя спросила, не замёрз ли он там, на просеке, слово «камень» само подкатило к языку, но он представил, как это прозвучит вслух: нашёл под снегом старое надгробие в лесу, — и прикусил щёку изнутри. Второй раз — когда она пожаловалась, что у неё до сих пор мёрзнут пальцы на правой руке, и ему хотелось сказать, что у него тоже, только по-другому, но он просто кивнул и сказал, что у него такое всегда после мороза.