ЯКУТОП

В комнате после отбоя Денис уже засыпал, повернувшись к стене, бубнил что-то себе под нос про завтрашнюю тренировку, а Илья лежал под одеялом и разглядывал свою правую руку, поднятую к тусклому свету ночника. Кожа была обыкновенного цвета, не белая, не синеватая, пальцы сгибались без боли. Он потёр ладонь о одеяло, подышал на неё, как дышат на озябшие руки, и тепло пришло сразу, снаружи — а где-то под кожей, глубже, в суставах, холод так и сидел, тонкий, ровный, будто туда загнали иглу и забыли вытащить.

Он прижал ладонь к щеке. Щека была тёплая. Ладонь казалась ему холодной, хотя термометра, чтобы проверить, у него не было, да и не стал бы он сейчас искать термометр, не хватало ещё, чтобы Денис проснулся и спросил, что он делает.

«Обморозил, наверное, слегка, — подумал Илья, убирая руку под одеяло. — Перчатка тонкая была, вот и всё». Объяснение звучало разумно, вполне в духе того, что сказал бы врач в медпункте, если бы Илья вообще пошёл к врачу, а он не собирался. Он закрыл глаза, стал считать дыхание, как иногда делал, когда не мог уснуть в первую неделю после приезда, и воспоминание о проталине у камня снова всплыло само, без спроса: серая шероховатая поверхность под варежкой, и то, как снег осыпался неровными комьями, обнажая грань, слишком прямую для пня.

Мысли выстраивались в ряд, одна за другой, аккуратные, спокойные, и каждая вроде бы закрывала вопрос, но ни одна не объясняла, почему рука до сих пор помнит тот холод так, будто он прикоснулся к камню минуту назад, а не несколько часов.

Он повернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку. За окном шёл снег, редкий, беззвучный, и фонарь у входа в корпус качал тенью от ветки по потолку комнаты. Денис давно засопел ровно, по-настоящему уснул.

«Никому не скажу, — решил Илья, глядя на эту тень. — Пока. Сам схожу ещё раз, посмотрю при свете, без Петровича, без свистков. Если там правда камень — значит, камень, и бояться нечего.

Он закрыл глаза и постарался не думать больше ни о проталине, ни о впадине рядом с ней, только мысль о том, что надо будет вернуться туда одному, засела прочно, не желая уходить вместе со сном, и последним, что он почувствовал перед тем, как провалиться в темноту, была всё та же тонкая нить холода где-то глубоко под кожей правой ладони.

Глава 3. Яма

Суббота тянулась медленно, как тянутся все субботы в интернате, когда у кого-то есть уроки, а кто-то по субботам отдыхает. После обеда в столовой пахло компотом из сухофруктов. Голоса эхом отражались от кафельного пола, не стихая даже когда большая часть класса уже разошлась. Илья доел кашу без аппетита, думая не о том, что лежит на тарелке, а о том, что лежит под снегом в полукилометре от школьной ограды, и эта мысль не отпускала его с самого утра, вертелась внутри ровно, настойчиво, как тонкая холодная нить, которую он так и не смог прогреть за ночь.

Дежурила в этот день Валентина Сергеевна, воспитательница из младших классов, временно приставленная к старшим на выходные, — она сидела за столом у входа в корпус с журналом и термосом, и вид у неё был такой, будто журнал занимал её куда больше, чем ученики, выходящие и входящие мимо неё. Илья подошёл, стараясь держать голос ровным, без лишней просьбы в интонации.

— Валентина Сергеевна, можно мне выйти на просеку? Виктор Петрович сказал, кто отстаёт на лыжне, пусть потренируется отдельно, по разрешённому маршруту.

Она подняла глаза, посмотрела на него секунду дольше, чем нужно было бы для простого вопроса, но Илья уже понял, что взрослые здесь редко проверяют подробности, если фраза звучит достаточно правильно и в ней фигурирует фамилия кого-то из учителей.

— До просеки и обратно, — сказала она, не отрываясь от журнала. — Час, не больше.

Он расписался, стараясь, чтобы рука не дрогнула, хотя никакой особой причины для волнения вроде бы не было: он действительно собирался идти по разрешённому маршруту, действительно собирался тренироваться, просто не собирался возвращаться ровно оттуда, откуда следовало.

На выходе из столовой его перехватила Настя. Она шла с планшетом подмышкой, в свитере с вытянутыми рукавами, которые постоянно норовила натянуть на пальцы, и вид у неё был деловой, как у человека, у которого есть план на следующий час и этот план не предполагает лишних вопросов.

— Ты в комп-класс сегодня придешь? Нам ещё графики доделывать, у меня данные с датчика не сходятся второй день, я думала, вдвоём быстрее разберёмся.

Илья посмотрел не на неё, а куда-то в сторону окна, за которым белела просека, уходящая от школьной ограды в лес.

— Я попозже, — сказал он. — Мне надо на лыжню сходить, Петрович сказал потренироваться.

— Один? — Настя чуть сдвинула брови, не насторожённо ещё, скорее удивлённо. — Ты же обычно не особо рвёшься на лыжню.

— Вот именно поэтому и надо потренироваться, — ответил он, и это даже прозвучало похоже на шутку, хотя смеяться ему не хотелось совершенно. — Вернусь, зайду в комп-класс, если успею.

Она пожала плечами, явно не вполне удовлетворённая ответом, но и не настроенная спорить из-за такой мелочи, и пошла дальше по коридору, один раз обернувшись у поворота. Илья не стал смотреть ей вслед дольше, чем позволяло приличие, — в груди что-то неприятно сжалось от того, как легко он соврал, вернее, не соврал напрямую, а просто не сказал всей правды, но сейчас было не время разбираться с этим чувством.

В комнате он собирал рюкзак быстро, но так, чтобы со стороны это выглядело обыденно, на случай если Денис, лежавший на кровати с телефоном, вдруг поднимет голову и спросит, куда это он намылился. Запасные перчатки — вчерашние промокли насквозь и так и не высохли до конца, так что вторая пара была необходимостью, а не прикрытием. Фонарик, маленький, на батарейках, из тех, что раздавали всем новеньким вместе с остальным инвентарём в начале года, — его он положил на дно рюкзака, под шарф. Термос не взял: подумал, что час — это недолго, а тащить лишний вес не хотелось. Денис так и не поднял головы, увлечённый чем-то в телефоне, и Илья вышел из комнаты, стараясь не хлопать дверью сильнее, чем обычно.

На улице было морозно и ясно, снег под лыжами скрипел сухо, и этот звук почему-то успокаивал больше, чем что-либо другое за последние сутки. Он шёл по разрешённому маршруту, той же просекой, по которой класс ходил накануне, держась всё время на виду у школы, пока это было возможно: мимо спортивной площадки, где двое старшеклассников лениво гоняли шайбу на расчищенном льду, мимо беседки, занесённой снегом по самые перила, мимо того места, где просека делала первый поворот и откуда ещё были видны окна корпуса. Он старался идти ровным, неторопливым шагом, как будто просто тренируется, как и сказал Валентине Сергеевне, не оглядываясь на школу слишком часто, чтобы не выглядеть виноватым, хотя сам прекрасно понимал, что виноват уже в том, что делает.

Голоса со спортивной площадки стихли где-то за спиной, потом стихло всё остальное — скрип снега под чужими лыжами, обрывок музыки из чьего-то окна. Просека сужалась, деревья по сторонам смыкались теснее, и школа за спиной превратилась сначала в силуэт сквозь ветки, потом вовсе пропала за поворотом. Он остановился на секунду, снял варежку, подышал на ладонь, хотя холода пока не чувствовал, просто по привычке, и пошёл дальше, туда, где накануне в сугробе под его рукой осыпался снег и открылась грань, слишком прямая, чтобы быть пнём.

* * *

Собственные следы отыскались минут через десять — два следа в снегу, вчера оставленные лыжами, сегодня уже наполовину заплывшие свежим снегом. Илья пошел по своим, проваливаясь по щиколотку, иногда теряя направление и снова находя его по едва заметному углублению между деревьями. Без лыж идти оказалось тяжелее, чем он рассчитывал, и он пожалел, что оставил их у поворота просеки, но тащить лыжи через бурелом вчера тоже не было смысла.

Он сверился с деревьями — три сосны почти в ряд, одна с обломанной верхушкой, — и понял, что почти пришёл. Сердце забилось чуть чаще, но он сказал себе, что это от ходьбы по снегу, не от чего-то другого.

Камень был на месте. Это первое, что он отметил, — облегчение, почти детское, оттого что вчерашнее не растворилось за ночь, не оказалось обманом усталых глаз. Серая обтёсанная поверхность всё так же торчала из сугроба неровным углом, и даже чуть больше открылась, будто ветер за ночь поработал за него, сдувая верхний слой снега. Илья подошёл ближе, опустился на корточки рядом, стянул варежку свободной рукой — и только тогда заметил то, что должен был заметить раньше.

Проталина у подножия камня была шире, чем вчера.

Вчера это была узкая полоска голой земли, едва заметная, с которой он сам, собственно, и начал — наступил, провалился на пару сантиметров, оперся рукой. Сейчас же проталина расползлась неровным овалом, будто снег вокруг камня таял изнутри, не сверху, а словно под ним было что-то тёплое, что подгрызало сугроб снизу. Края проталины оставались рыхлыми, сероватыми, с мелкими комками смёрзшегося снега, но сама впадина внутри казалась темнее, глубже, чем должна была быть в это время года при такой погоде — минус пятнадцать, не меньше, судя по тому, как щипало открытое лицо.

Илья присел на корточки у самого края и наклонился, чтобы разглядеть получше. Снег здесь был плотнее, чем на остальной просеке — не рыхлый, свежий, а как будто слежавшийся за много дней, спрессованный. Он протянул руку, коснулся пальцами края впадины — просто чтобы проверить, насколько она глубокая, — и ладонь тут же прошила тем же холодом, что и вчера. Не обычным морозом, от которого щипало кожу и хотелось спрятать руку обратно в варежку, а каким-то другим — ровным, тянущим, как будто под снегом лежал не лёд, а металл, вымороженный до предела и оттого липнущий к коже. Он отдёрнул пальцы, посмотрел на них — ничего, обычная кожа, чуть покрасневшая от холода, — но ощущение не прошло, осталось сидеть в ладони, будто он только что держался за дверную ручку в сильный мороз.

«Надо было варежку не снимать», — подумал он, хотя прекрасно понимал, что варежка тут ни при чём: вчера рука мёрзла точно так же, хотя он тогда был в них обеих.

Он снова придвинулся ближе, теперь уже опираясь коленом в снег, чтобы заглянуть в саму впадину. Внутри было темно — не черно, а скорее серо, как бывает в густой тени, — и он не мог разобрать, насколько там глубоко: может, по колено, может, больше. Снизу, из темноты, тянуло запахом, который он сперва принял за запах мёрзлой земли — тяжёлый, сырой, почти подвальный, совсем не похожий на то, чем обычно пахнет зимний лес, пахнущий хвоей и морозом. Он подумал, что, возможно, это старый погреб или ледник, оставшийся от какой-нибудь довоенной постройки, — такое объяснение показалось ему достаточно разумным, чтобы на секунду успокоиться.

Он упёрся обеими руками в снег по краям проталины, стараясь рассмотреть дно, и в этот момент снег под его правым коленом вдруг осел.

Не медленно, не постепенно — сразу, без предупреждения, будто под ним всё это время была не твёрдая земля, а тонкая корка, прикрывавшая пустоту. Илья успел только вскрикнуть что-то короткое, бессмысленное, и выставить руки вперёд, но это не помогло: снег ухнул вниз вместе с ним, увлекая за собой целые пласты рыхлого сугроба, и он полетел, ударяясь плечом о что-то твёрдое сбоку, потом коленом, потом — уже совсем жёстко — затылком обо что-то, что не было ни снегом, ни землёй.

Последнее, что он успел осознать перед тем, как в глазах потемнело окончательно, — это звук, с которым сверху, вслед за ним, посыпался снег, будто яма захлопывалась за спиной, отрезая путь назад.

* * *

Темнота вернулась к нему по частям, как звук в разбитом приёмнике. Сначала — боль в затылке, тупая, пульсирующая. Потом холод, не снаружи, а изнутри, будто кто-то залил его грудь ледяной водой. Потом запах: мёрзлая земля, прелое дерево, что-то ещё, сладковатое и неприятное, похожее на запах старого подвала у бабушки на даче, куда никто не спускался годами.

Илья открыл глаза и ничего не увидел. Или почти ничего — серая муть, светлое пятно где-то наверху, узкое, как щель почтового ящика. Он понял, что это тот самый провал в снегу, через который он сюда упал, только теперь смотрел на него снизу, с глубины в человеческий рост, может больше. Попытался пошевелиться — заныло плечо, колено отозвалось острой болью, но ничего не сломано, кажется. Руки и ноги слушались. Он лежал на чём-то твёрдом и неровном, не на земле — на дереве, старом, рассохшемся, под слоем снега и трухи.

Он хотел было сесть, опереться на локоть, но замер.

Рядом кто-то дышал.

Не он сам — свой вдох и выдох Илья слышал отдельно, рваный, частый. А это дыхание было другим: медленным, ровным, с лёгким присвистом на вдохе, будто через стиснутые зубы. Оно шло откуда-то слева, в метре, может ближе, и не прекращалось, пока Илья лежал неподвижно, вслушиваясь так, что заложило уши от напряжения.

«Зверь», — подумал он первым делом, и мысль эта была почти спасительной, потому что зверь — это понятно, это можно объяснить: лиса забралась в старый погреб переждать холод, или собака бездомная. Но дыхание было слишком ровным для зверя, слишком... человеческим. С паузами, с тем особым звуком, который бывает, когда человек старается дышать тихо, но не может сдержаться до конца.

Илья медленно повернул голову.

Сначала он различил только контур — тёмное пятно на фоне чуть более светлой стены ямы, бесформенное, как куча тряпья. Глаза привыкали к темноте слишком медленно, и он несколько секунд просто смотрел, не понимая, что видит, пока пятно не шевельнулось.

Не резко. Просто сместилось, будто человек, сидевший, подтянув колени к груди, чуть изменил позу. И тогда из серой мглы начало проступать лицо — сначала скула, острая, обтянутая кожей, потом глаз, тёмный, блестящий в скудном свете сверху, потом весь облик: мужчина, не старше тридцати на вид, сидел, прислонившись спиной к земляной стене, в какой-то длинной рубахе без цвета, в штанах, заправленных в истоптанные сапоги, и всё это было таким ветхим, таким серым и выцветшим, словно одежда пролежала под снегом много лет. На груди рубахи темнело что-то — не то пятно, не то номер, нашитый грубыми стежками, но Илья не мог разглядеть издали.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал мужчина.

Голос был тихий, хрипловатый, с какой-то странной, старомодной мягкостью в окончаниях слов, и говорил он так буднично, так спокойно, будто они встречались здесь уже не раз и прервали разговор на полуслове только вчера.

Илья дёрнулся назад, спиной врезавшись в стену ямы, и земля с мёрзлой трухой посыпалась ему за шиворот.

— Кто ты? — выговорил он, и собственный голос показался чужим, слишком тонким для такого вопроса.

— Фёдор, — ответил мужчина так же просто, будто называл имя, которое Илья и так должен был знать. — Я тебя давно жду.

— Я тебя первый раз вижу, — сказал Илья, хотя где-то в затылке, в месте, которым он ударился, уже ворочалась мысль о вчерашней фигуре на лыжне, мелькнувшей и пропавшей среди деревьев.

Фёдор не ответил на это. Он чуть подался вперёд, и Илья увидел, что движение даётся ему с трудом, медленно, будто суставы не гнулись как следует, и внутри у Ильи всё сжалось от этого зрелища — не страшного само по себе, а неправильного, как смотреть на фотографию, где у человека на пару сантиметров смещены черты лица.

— Холодно тут, — проговорил Фёдор, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на жалобу, детскую, беззащитную. — Ты бы помог мне выбраться, а? Тут недалеко, я помню дорогу, только сил нет.

— Выбраться откуда? — спросил Илья и тут же пожалел, что спросил, потому что не хотел знать ответ.

— Отсюда, — Фёдор обвёл рукой вокруг, медленно, будто показывал на что-то очевидное. — Из ямы этой. Я тут со вчерашнего... или сколько уже. Сбился со счёту.

Он снова подвинулся, и теперь Илья видел его ближе: впалые щёки, тёмные круги под глазами, губы, потрескавшиеся так, будто он действительно замерзал заживо, и во всём этом было что-то до того достоверное, что холод, сидевший в ладони Ильи с самого утра, вдруг напомнил о себе с новой силой, пополз выше, к запястью.

— Я не могу тебя отсюда вытащить, — выдавил Илья, вжимаясь в стену. — Я сам не знаю, как выбраться.

— Да ты не бойся, — сказал Фёдор, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку, хотя лицо оставалось серьёзным. — Я тебя не обижу. Мне бы только руку, подняться.

Он протянул ладонь — медленно, почти лениво, — и Илья, сам не понимая почему, не отшатнулся сразу, а замер, глядя, как эта рука тянется к нему через узкое пространство ямы. На мгновение, на одну секунду, пальцы Фёдора коснулись тыльной стороны его ладони.

И тогда стало по-настоящему страшно.

Потому что прикосновение не было похоже ни на что живое — не на холодную руку человека, вышедшего из тёплого дома на мороз, не на кожу, остывшую от долгого сидения на снегу. Это было нечто другое: твёрдое и в то же время рыхлое, как будто под пальцами была не плоть, а что-то вымороженное насквозь, отвердевшее и ломкое, и холод от этого прикосновения прошёл не по коже, а сразу внутрь, в кость, туда, где у человека обычно бьётся пульс.

Илья отдёрнул руку так резко, что ударился локтем о стену ямы, и, не разбирая дороги, начал шарить ладонями по мёрзлой земле, ища выступ, зацепку, хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться и подтянуться наверх, к той узкой светлой щели, которая казалась теперь единственным, что имело смысл во всём мире.

— Погоди, — сказал Фёдор у него за спиной, и голос прозвучал растерянно, почти обиженно, будто Илья уходил посреди важного разговора. — Ты куда? Мне же холодно.

Илья не оглянулся. Пальцы нащупали край вывороченного корня, вмёрзшего в стену, и он вцепился в него обеими руками, упираясь ботинками в неровности земли, чувствуя, как каждая мышца подчиняется одной только мысли — вверх, наружу, к свету, — и как рука, та самая, которой коснулся Фёдор, уже не слушается как следует, будто вместо пальцев там теперь кусок льда.

* * *

Край ямы оказался выше, чем Илья думал, и, выбравшись наконец наружу, он несколько секунд лежал на снегу лицом вверх, глядя на серое небо через голые верхушки сосен, не в силах подняться. Потом сел и огляделся.

Лес стоял точно таким же, каким он помнил его десять минут назад, — тихим, неподвижным, без единого лишнего звука, кроме того, что издавал сам Илья, тяжело дыша и отряхивая снег с куртки. Камень лежал там же, где лежал, — серый, обтёсанный с одного края, чуть выступающий из-под наста, — будто ничего и не случилось, будто яма рядом с ним была просто ямой, занесённой снегом, провалом от старого корня или подмытого грунта. Ни следа, ни отпечатка, который указывал бы, что внутри, в темноте и тесноте, минуту назад с ним кто-то разговаривал.

Он заставил себя подойти к краю и посмотреть вниз. Там было темно, темнее, чем должно быть в неглубокой яме днём, и Илья не разглядел ничего, кроме смутных очертаний земляной стены, уходящей куда-то в сторону, будто яма была не просто ямой, а началом хода. Он не стал всматриваться дольше. Отступил, подобрал свой рюкзак, и пошёл прочь, стараясь не оборачиваться.

На середине пути, уже на просеке, где снег был плотнее и легче скользили лыжи, он почувствовал, что рука снова затекает — сильнее, чем вчера, когда это было похоже просто на озноб от мороза. Теперь онемение поднималось выше запястья, тупое, вязкое, будто кожу обмотали чем-то холодным и забыли снять. Он попробовал согнуть пальцы в перчатке — они слушались, но с задержкой, как чужие, и это испугало его сильнее, чем сама темнота ямы. Илья стянул перчатку зубами, осмотрел ладонь — пальцы были бледные, чуть синеватые у ногтей, но на вид обычные, без обморожения, без следов. Он снова натянул перчатку и сунул руку глубоко в карман куртки, прижимая её к боку, будто так можно было согреть что-то, что грелось не снаружи.

Дежурил у входа в корпус уже Денис, который вообще редко смотрел на тех, кто проходил мимо, если это не нарушало расписания. Илья не стал ничего придумывать заранее — просто сказал, не останавливаясь, что ходил докатывать технику на дальнем участке, что Виктор Петрович просил отстающих позаниматься лишний час, и что он устал и хочет в душ. Денис кивнул, не отрываясь от телефона, и это было единственное, за что Илья был ему благодарен весь остаток дня.

В комнате было тепло. Он сел на кровать, не снимая куртки, и долго сидел так, глядя в одну точку на противоположной стене, где обои чуть отходили от угла. Потом всё-таки разделся, повесил куртку на спинку стула и включил ночник — тусклый, жёлтый свет, который в комнате всегда казался уютнее, чем верхний.

Он сел к столу и положил ладонь под свет, разглядывая её так внимательно, будто надеялся увидеть что-то, чего не видел раньше. Кожа была обычная — чуть обветренная, с заусенцем у большого пальца, с царапиной, которую он посадил ещё на той неделе, открывая консервную банку в столовой. Ничего необычного, ничего, что указывало бы на прикосновение, которое он помнил так ясно, что до сих пор чувствовал его где-то под кожей, не на поверхности, а глубже, в самой кости, как будто холод тогда не остался снаружи, а прошёл насквозь и осел там навсегда.

Он потёр ладонь другой рукой, сильно, до красноты, но тепла это не прибавило, только разогнало кровь ближе к коже, а под ней, в глубине, по-прежнему сидело что-то плотное и неподатливое, как будто там, в кости, застряла тонкая льдинка, которая не хотела таять.

Илья долго сидел так, не зажигая верхний свет, слушая, как за стеной кто-то прошёл по коридору, хлопнула дверь, заиграла музыка в соседнем блоке и тут же стихла. Обычные звуки обычного вечера в обычной школе, и от этого контраста то, что случилось в лесу, казалось ещё более далёким и ещё более невозможным, будто он смотрел на это через стекло, через которое не разобрать, что происходит по-настоящему, а что — отражение.

Он решил, что не станет никому рассказывать. Если рассказать, придётся как-то объяснить, что он делал один на просеке в свободный час, зачем ходил к тому же месту, и чем закончится этот разговор, Илья представлял слишком ясно: его отправят к школьному психологу, или того хуже — позвонят отцу, и тогда разговор выйдет совсем короткий, как и все их разговоры в последнее время, — короткий и полный того молчаливого разочарования, которое Илья слышал даже в паузах между словами.

Он погасил ночник и лёг, не раздеваясь до конца, укрывшись одеялом поверх свитера, потому что ему всё ещё было зябко, хотя батарея под окном работала исправно и в комнате было тепло, как обычно. Закрыв глаза, он снова увидел впалые щёки, потрескавшиеся губы и протянутую руку, медленную, почти ленивую, и услышал голос — спокойный, будничный, будто они были знакомы давным-давно и обращались друг к другу несколько раз. "Ты бы помог мне выбраться, а. Мне холодно."

Он так и уснул с этой фразой в голове, а ладонь, лежавшая поверх одеяла, так и не согрелась до утра.

Глава 4. Следы на подоконнике

Илья проснулся за двадцать минут до будильника — резко, будто кто-то окликнул его по имени, хотя в комнате стояла тишина, только Денис сопел на соседней кровати, завернувшись в одеяло по самую макушку. Он лежал несколько секунд, пытаясь понять, что его разбудило, и не находил ответа, пока не сообразил: холодно. Не так, как бывает, когда одеяло сползло с плеча, а как-то основательно, насквозь, будто он спал не в комнате, а на улице, подложив под себя только матрас.

Он сел, спустил ноги на пол — доски обожгли ступни, но это был обычный утренний холод пола, не тот, который сидел под рёбрами. Батарея стояла под подоконником, старая, чугунная, и Илья, не вставая до конца, протянул руку и тронул её. Ребро обожгло пальцы почти мгновенно: батарея была раскалена, как и положено зимой. Он подержал ладонь на горячем металле подольше, чувствуя, как кожа начинает неметь от жара, а не от холода, и всё равно где-то глубоко, не на поверхности, продолжала зябнуть.

Он перевёл взгляд на собственную правую руку и сжал её в кулак, потом разжал. Прошло уже три дня с того вечера в лесу, с ямы и дыхания, которое было не его. Ушиб на плече почти сошёл, оставив только блёклое жёлтое пятно, которое не болело, если не нажимать специально. Колено не беспокоило вовсе. А рука — та, которой он тогда коснулся его ладони, — так и не согрелась по-настоящему. Снаружи кожа выглядела обычной, разве что чуть бледнее, чем на левой, но стоило сравнить, приложив одну к другой, и разница становилась заметной: левая была тёплой, живой, с обычным слабым румянцем, правая — будто минуту назад вынутая из сугроба, хотя он держал её под одеялом всю ночь.

Он подышал на пальцы, растёр их, прижал к батарее так же крепко, как раньше, досчитал до тридцати, глядя, как краснеет кожа на тыльной стороне ладони от жара. Когда отнял руку, тепло держалось ещё с полминуты, а потом будто стекало куда-то внутрь, оставляя снаружи привычную прохладу. Так бывало и вчера, и позавчера. Он уже перестал удивляться вслух, но каждый раз, проверяя, надеялся, что в этот раз получится иначе.