Муж по взаимной ненависти

– Мне не неловко.

– Тебе ужасно неловко, Эшфорд.

Я не ответил, потому что она была права. Через какое-то время её дыхание стало глубоким и ровным, и она заснула, всё так же почти касаясь меня спиной. Я лежал до четырёх утра и смотрел, как в доме напротив гаснут окна, одно за другим.

Утром я проснулся раньше неё, что неудивительно, потому что почти не спал. Она лежала на животе, обняв подушку, и прядь волос на её лице вздрагивала от каждого выдоха. Над бровью белел крошечный шрам, тонкий, как царапина от карандаша. Я никогда его не видел, хотя пять лет смотрел на это лицо через всю столовую. Мне захотелось провести по нему пальцем, и желание было настолько отчётливым и настолько неуместным, что я встал и ушёл на кухню.

Сварил кофе. Подумал и сварил второй. Когда я вернулся с двумя чашками, она уже сидела на краю кровати, завернувшись в простыню, и искала глазами одежду с видом человека, планирующего эвакуацию.

– Кофе, – сказал я и протянул ей чашку.

Она взяла, понюхала и поморщилась.

– У тебя есть корица?

– Корица?

– Я пью с корицей.

– У меня есть соль, перец и японская приправа, которую подарил партнёр из Осаки. На вкус как водоросли. Вполне заменит корицу.

Она рассмеялась и прижала ладонь ко рту, и я понял, что запоминаю это. Как она смеётся, прячась за пальцами. Как утренний свет ложится ей на плечо, где осталась красная полоса от подушки. Как она держит чашку обеими руками, грея пальцы, хотя в квартире тепло.

– В следующий раз куплю, – сказал я.

И мы оба замерли.

Слова повисли в воздухе между кроватью и окном, и я видел, как она их услышала: пальцы сжались на чашке. Я тоже их услышал. Мозг произнёс фразу быстрее, чем проверил формулировку. В бизнесе за такие ошибки платят миллионами.

– Следующего раза не будет, – ровно сказала Эвелин.

– Конечно.

Она поставила чашку на тумбочку, так и не отпив, встала, придерживая простыню, и пошла собирать одежду, разбросанную от двери до кровати. Я отвернулся к окну, давая ей одеться, и это было самое сложное, что я сделал за неделю, включая совет директоров. Над Гудзоном висел белый утренний туман. На стыке панелей действительно собрался конденсат. Чёрт бы её побрал.

– Я тебя отвезу.

– Я поеду на метро.

– Отсюда до Бруклина сорок минут на метро.

– Отлично. Мне надо подумать.

Она остановилась у лифта, уже одетая, с туфлями в руке, и обернулась. Вчерашняя одежда, мятая, в пятнах от дождя, волосы собраны в небрежный узел. Мне захотелось нажать на кнопку остановки лифта и задержать её хотя бы на пять минут.

– Джулиан.

Она впервые за все годы назвала меня по имени без яда в голосе. Я даже не сразу понял, что это моё имя.

– Ничего не было, – сказала она. – Хорошо?

– Ничего не было, – повторил я.

Двери лифта закрылись.

Весь день я работал, как работают люди, которые очень стараются не думать о другом. Провёл два совещания, подписал смету на перепланировку первого этажа в Лонг-Айленд-Сити, отказался от интервью деловому журналу и позвонил Кэролайн Уитмор. Шарлотта была права: голосом это оказалось сложнее, чем цветами. Кэролайн выслушала, помолчала и сказала, что я самовлюблённый осёл, но извинение принимается, потому что её лабрадор меня любит и она не хочет его расстраивать. Я сказал, что лабрадор умнее нас обоих. Она согласилась.

В четыре позвонила Шарлотта.

– Ты нашёл её вчера? – спросила она без предисловий.

– Нашёл.

– И?

– Она была в баре с подругой. Какой-то тип к ней приставал, я помог ему вспомнить, что у него есть дела. Она меня отчитала. Я поехал домой.

Я никогда не врал сестре о важных вещах. О мелочах – постоянно, это наша семейная игра, но не о важном. Похоже, Эвелин уже относилась к важному. Это открытие мне не понравилось.

– Почему у тебя такой голос? – подозрительно спросила Шарлотта.

– Какой?

– Как будто ты не выспался. Подцепил кого-то?

– Обычный у меня голос.

– Не-а. Ты чем-то доволен. Последний раз ты был доволен, когда купил яхту, на которой потом ни разу не плавал.

– Зачем ты звонишь?

– Чтобы сказать: если ты вчера сказал Эви хоть одну гадость, я перережу тормоза на твоей машине. На той серебристой, которая стоит целое состояние.

– Я не сказал ей ни одной гадости.

– Ладно. Хотя это странно, – сказала моя сестра и повесила трубку.

Эвелин пришла в половине девятого вечера. Консьерж позвонил снизу и спросил, пропустить ли мисс Паркер, и я ответил «да» раньше, чем он договорил фамилию.

Она вошла совсем другой. Собранной, деловой, в тёмных брюках и светлом свитере, с гладко зачёсанным хвостом и прозрачной пластиковой папкой в руке. Не та женщина, что утром сидела на краю моей кровати, завернувшись в простыню, и смеялась над японской приправой. Ту женщину заперли где-то очень глубоко, а передо мной стоял лицензированный архитектор штата Нью-Йорк, готовый защищать проект перед комиссией. Она прошла к кухонному острову, положила папку на мрамор и подвинула ко мне.

– Я согласна, – сказала она. – На условиях.

Я открыл папку. Три листа мелким шрифтом, пронумерованные пункты и подпункты. Заголовок жирным: «Правила совместного проживания и публичного поведения сторон». Я поднял на неё глаза.

– Ты это сама написала?

– Сорок минут в метро, – напомнила Эвелин. – Я быстро печатаю.

Я опустил взгляд на первую страницу. Пункт первый был короче остальных. Она подчеркнула его дважды.

«1. События ночи с 11 на 12 сентября не являются частью соглашения и не повторяются».

Я перечитал его и поднял бровь. Эвелин стояла по ту сторону острова, скрестив руки на груди, и выдерживала мой взгляд с безупречно непроницаемым лицом. Только кончики ушей у неё покраснели.

– Это не обсуждается, – сказала она.

Глава 6

ЭВЕЛИН

За девять дней до свадьбы

Юриста Джулиана звали Сэмюэл Окафор, и он смотрел на нас так, как, наверное, патологоанатом смотрел бы на двух пациентов, которые пришли своими ногами и записались на вскрытие.

– Давайте ещё раз, – сказал он, сложив пальцы домиком над полированным столом. – Вы хотите заключить законный брак через девять дней. Без брачного контракта в классическом смысле, потому что на его нормальную подготовку нужно больше времени, чем у нас есть. Но с частным соглашением о расходах, жилье, конфиденциальности и… – он заглянул в мои распечатки, – «ожидаемом сроке совместного проживания в один календарный год».

– Да, – сказали мы с Джулианом одновременно и посмотрели друг на друга с одинаковым раздражением.

Мы сидели в переговорной на тридцатом этаже в Мидтауне, где всё было серым, стеклянным и дорогим, а кофе подавали в таких тонких чашках, что я боялась сломать свою одним взглядом. Рядом со мной сидела Ребекка Шоу, мой собственный юрист, невысокая женщина в очках, которая когда-то помогала нашему бюро с арендой. Джулиан предложил оплатить её работу, и я так на него посмотрела, что он сразу заговорил о погоде. Ребекка стоила мне половины месячной зарплаты, и я скорее продала бы почку, чем позволила ему платить человеку, который должен защищать меня от него же.

– Тогда проясню сразу, – продолжил Окафор. – Никакое частное соглашение не может запретить вам развестись раньше. Если через месяц один из вас захочет расторгнуть брак, он подаст на развод, и никакой «год» ему не помешает. Это ориентир, а не наручники.

– Меня это устраивает, – сказала я.

– Меня тоже, – сказал Джулиан.

– Далее. – Окафор снова заглянул в мои листы и едва заметно приподнял бровь. – Здесь, мисс Паркер, есть несколько пунктов, которые я при всём уважении не могу внести ни в какой юридический документ.

Ребекка кашлянула в кулак. У меня загорелись уши.

– Это личные правила, – сказала я. – Я принесла их для полноты картины.

– Пункт первый, – невозмутимо прочитал Окафор. – «События ночи с одиннадцатого на двенадцатое сентября не являются частью соглашения и не повторяются». Пункт четвёртый. «Никакого секса». Пункт пятый. «Никаких чувств».

Джулиан издал тихий звук, похожий на кашель человека, который изо всех сил сдерживает смех. Я, не поворачиваясь, наступила ему на ногу. Каблуком.

– Ни один суд в Нью-Йорке не станет обеспечивать исполнение пункта «никаких чувств», – с бесконечным терпением сказал Окафор. – И я бы не включал в договор ничего, что касается интимной жизни сторон. Это ваше личное дело. Если хотите вести этот список для себя, держите его на холодильнике под магнитом.

– У него на холодильнике висит фотография, где его облили шампанским, – сообщила я. – Места нет.

– Ради такого я её сниму, – сказал Джулиан.

Остальное заняло два часа и было скучным, как любая серьёзная работа. Раздельные счета. Мои доходы – мои, его – его. Он покрывает расходы на общее жильё и всё, что связано с публичной частью. Я сохраняю свою квартиру и сама за неё плачу. Никто не вмешивается в работу другого. Никто не рассказывает о соглашении третьим лицам. Ребекка вычитывала каждую строчку и дважды заставила Окафора переписать формулировки, и я смотрела на неё с нежностью, на которую способна только женщина, заплатившая за эту нежность половину зарплаты.

После обеда мы поехали в Бюро регистрации браков на Уорт-стрит. Заявку заполнили онлайн накануне вечером, сидя в разных концах города и переписываясь сообщениями, больше похожими на перестрелку. «Место рождения отца?» «Тебе какая разница?» «Тут графа, Паркер». «Бруклин. Методистская больница». «Серьёзно?» «А что?» «Ничего. Мой тоже. Только Пресвитерианская». Теперь мы стояли в очереди среди счастливых пар: девушка в тюлевой фате поверх джинсов, двое пожилых мужчин в одинаковых галстуках, держащиеся за руки, очень молодая пара с младенцем в слинге. Все улыбались. Мы стояли рядом, как два свидетеля по одному уголовному делу.

– Улыбнись, – тихо сказал Джулиан, не поворачивая головы. – На нас смотрит охранник.

– Охранник смотрит на всех.

– Ты стоишь так, будто тебя привели под конвоем.

– Меня и привели под конвоем.

Он вздохнул, взял мою руку и переплёл пальцы с моими. Тёплая ладонь, шершавый рубец под моим большим пальцем, и всё моё тело вспомнило позапрошлую ночь прежде, чем я успела ему запретить. Его руки на моей коже. Моё имя в темноте, произнесённое совсем другим голосом, без насмешки. Как я заснула, почти касаясь его спиной, и проснулась под одеялом, хотя засыпала без него. Я выдернула пальцы.

– Правило седьмое, – прошипела я. – Физический контакт только на публике.

– Мы на публике.

Охранник жевал жвачку и взирал на нас с глубочайшим скепсисом. Я снова взяла Джулиана за руку. Он чуть сжал мои пальцы и ничего не сказал, но по тому, как расслабились его плечи, я видела, что он доволен. Мне захотелось наступить ему на вторую ногу.

Регистраторша оказалась полной женщиной с розовыми ногтями и усталыми добрыми глазами. Она проверила документы и спросила, были ли мы раньше в браке. Мы оба ответили «нет», и я на секунду подумала, что неделю назад стояла бы здесь с другим человеком. Сбор составлял тридцать пять долларов. Джулиан полез за бумажником, но я быстрее сунула в окошко свою карту.

– Я заплачу.

– Это всего тридцать пять долларов, Паркер.

– Значит, тебе ничего не стоит позволить мне их заплатить.

Регистраторша улыбнулась нам поверх очков.

На улице Джулиан глянул в телефон и выругался.

– Мне нужно в офис. Поставщик из Нью-Джерси решил, что сейчас лучшее время для кризиса.

– Иди.

– Вечером я приеду к тебе. Нам нужно дописать твои правила.

– Они не мои. Они наши.

– Ты их написала, значит, твои.

– А ты их подпишешь.

– Только после того, как обсудим пункт про ванную. Я не собираюсь принимать душ строго с шести сорока до шести пятидесяти пяти, Паркер. Это перебор даже для тебя.

Он ушёл, а я ещё минуту стояла на ступеньках со сложенной лицензией в руках и думала, что у меня теперь есть официальный документ штата Нью-Йорк, разрешающий мне выйти замуж за Джулиана Эшфорда. Где-то в параллельной вселенной тринадцатилетняя я вымывала из волос овсянку и не подозревала, что её будущее только что заплатило за это тридцать пять долларов.

Он приехал в девять, с пакетом из магазина на углу и бутылкой вина, которую поставил на стол так, будто она в чём-то перед ним провинилась. Моя квартира сразу стала меньше. Джулиан занял всё пространство между кухонной стойкой и диваном, задел головой абажур и с интересом разглядывал полки: мои макеты, старые чертежи, бабушкины фотографии и коллекцию дурацких кружек из каждого города, где я вела реставрационный надзор.

– Ты пьёшь из кружки с надписью «Я пережила Скрэнтон»?

– Я пью из того, что под руку попадётся.

Схему рассадки я сняла со стены ещё утром. Платье в чехле переселилось в шкаф. Карточки я сложила в коробку и не нашла сил выбросить. Мы сели друг напротив друга, разложили между собой листы с правилами и следующие сорок минут торговались, как на базаре в Марракеше, где у обеих сторон много свободного времени и мало совести.

– Пункт три, – сказал он. – «Отдельные спальни». Принято. Пункт шесть. «Никто не трогает чужую еду в холодильнике без разрешения». А если еда вот-вот испортится?

– Тогда ты пишешь мне сообщение.

– Я должен писать тебе сообщения о йогурте?

– Если это мой йогурт.

– Пункт семь. «Физический контакт допускается только на публике и только в разумных пределах». Определи разумные пределы.

– Держаться за руки. Обнимать за талию. Поцелуй в щёку.

– А на свадьбе?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно и слишком внимательно, подперев подбородок рукой.

– На свадьбе нормальный, – сказала я. – Короткий.

– Насколько короткий?

– Не дольше трёх секунд.

– Ты собираешься засекать?

– Не беси.

– Будешь стоять у алтаря и смотреть на часы, пока я тебя целую?

– Буду считать в уме.

– Считаешь ты хорошо, – сказал он. – Ты обошла меня в рейтинге по математике в одиннадцатом классе на ноль целых четыре десятых балла.

– Шесть.

– Четыре. Я пересчитывал.

– Ты пересчитывал мой рейтинг?

– Свой. Твой стоял сверху и раздражал.

Я засмеялась, по привычке прикрыв рот ладонью, и он на секунду замер, глядя на мою руку, а потом уткнулся в листы. Щёки у него чуть порозовели, и я почувствовала мелкое злорадное удовлетворение, которое тут же переросло во что-то гораздо менее уместное.

– Пункт четыре, – прочитал он, не поднимая глаз. – «Никакого секса». Дублирует пункт первый.

– Пункт первый про ту ночь. Пункт четвёртый на будущее.

– Ты так боишься повторения, что прописала его дважды?

– Я не боюсь. Я дублирую несущие конструкции. Это называется надёжность.

– Пункт пять, – продолжил он совсем ровным голосом. – «Никаких чувств». Как ты себе представляешь исполнение?

– Очень просто. Ты меня достаёшь, я тебя терплю. Продолжаем в том же духе ещё год.

– Это я умею, – сказал он. – Это я умею лучше всего.

– Знаю.

Мы замолчали. Между нами лежали листы с правилами, бутылка вина, к которой никто не притронулся, и пакет с итальянскими сырами. Он сидел так близко, что я видела маленькую царапину у него на запястье, наверное от часов, и чувствовала его запах. Правило номер четыре писала очень разумная женщина. Ей просто не пришло в голову, что сидеть с ним придётся за одним столом в квартире площадью сорок два квадратных метра.

– Почему ты так ненавидишь мою квартиру? – вдруг спросил он.

– Какую квартиру?

– Пентхаус. Ты смотрела на него так, будто я построил его на костях младенцев.

– Не на костях младенцев. На месте склада тысяча девятьсот десятого года в Гованусе, который твоя компания снесла, хотя его можно было сохранить. Там были чугунные колонны, Эшфорд. Оригинальные. Я писала о нём курсовую на третьем курсе.

– Пентхаус не в Гованусе.

– Но ты в той же компании.

– Склад был аварийным.

– Склад был запущенным. Это разные вещи. Аварийным его сделали отчёты, которые были вам выгодны.

– Ты читала эти отчёты?

– Три раза.

Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент в замке повернулся ключ.

Шарлотта всегда приходила ко мне без звонка. Она называла это «правом лучшей подруги» и «профилактикой твоих глупостей», и я давно смирилась. Она вошла с коробкой пончиков, бодро объявила: «Эви, я принесла сахар против депрессии», увидела брата за моим столом и остановилась. Джулиан медленно поднялся. Я осталась сидеть, потому что у меня отказали ноги.

– Привет, – с расстановкой сказала Шарлотта. – Джулиан. В квартире Эви. В девять вечера. С вином. Я сплю?

– Мы обсуждаем проект, – сказал Джулиан.

– Какой проект?

– Реставрацию.

– Реставрацию чего?

– Моей репутации, – сказал он, и я поняла, что сейчас его убью.

Шарлотта подошла к столу, положила пончики, взяла верхний лист и пробежала его глазами. Я видела, как меняется её лицо с каждым пунктом. На первом у неё поднялись брови. На четвёртом приоткрылся рот. На пятом она медленно подняла голову и посмотрела сначала на меня, потом на брата.

– «Никаких чувств», – прочитала она вслух. – «Публичные поцелуи не дольше трёх секунд». «Совместное проживание на срок одного календарного года». Это… Это что?

– Шарлотта, – начала я.

– Вы женитесь, – проговорила она. – Вы. Друг на друге?

– Это сложно объяснить, – сказал Джулиан.

– Попробуй. Я руковожу программой для подростков. Я понимаю очень сложные вещи, если их объяснять медленно и с картинками.

Объяснять пришлось долго. Шарлотта не перебивала. Она ходила по моей крошечной кухне, три шага туда и три обратно, и с каждым разворотом мрачнела. Когда мы закончили, она остановилась у окна и долго смотрела на улицу.

– Вы оба идиоты, – сказала она наконец. – Ты, – палец ткнул в брата, – особенно. Ты пять лет делал из её жизни ад, потом десять лет делал вид, что ничего не было, а теперь предлагаешь ей выйти за тебя, чтобы мама отстала от тебя с Кэролайн? Совсем рехнулся?

– Я предложил ей сделку, которая выгодна обоим.

– Ты предложил ей сделку, на которую она согласилась, потому что у неё больна бабушка, а жених спит с коллегой! – Шарлотта развернулась ко мне. – А ты! Ты даже мне не сказала! Мне!

– Ты бы меня отговорила.

– Конечно, я бы тебя отговорила! Это безумие! Господи, Джулиан? Из всех людей на планете?

– Именно поэтому, – тихо сказала я.

Злость на лице Шарлотты сменилась чем-то усталым и очень грустным. Она села на подлокотник дивана и потёрла лицо ладонями.

– Лора пять лет кормила меня лазаньей по пятницам, – глухо сказала она. – Пять лет, Эви. Томас чинил мне велосипед. Бабушка Мэгги научила меня жульничать в покер. А теперь я буду сидеть на твоей свадьбе и врать им всем в лицо.

– Ты не обязана. Ты можешь просто молчать.

– Молчать буду, – согласилась Шарлотта. – Но врать за вас не стану. Я не профессиональная лгунья, и не делайте из меня такую. Если меня спросят прямо, я уйду в туалет.

– Сойдёт, – сказал Джулиан.

– А ты вообще заткнись. – Она развернулась к нему. – Если мама узнает, что я знала, меня вычеркнут из завещания.

– Тебя давно вычеркнули.

– Меня вписали обратно, когда ты купил яхту.

– Потому что ты наябедничала.

Они уставились друг на друга, и у обоих одновременно дёрнулся уголок рта. Шарлотта сдалась первой, фыркнула и швырнула в брата пончиком, а он поймал его одной рукой, не глядя. Я поняла, что она нас не выдаст. Что она будет злиться ещё неделю, а потом придёт со вкусняшками и станет нашим самым опасным и самым преданным союзником.

Когда они ушли, вдвоём, препираясь на лестнице о том, кто из них хуже паркуется, я сделала последнее, что откладывала весь день. Позвонила маме.

Я рассказала легенду, которую мы с Джулианом согласовали утром у Окафора. Мы много лет пересекались на днях рождения Шарлотты. Мы оба повзрослели. После того как Натан всё разрушил, мы начали разговаривать по-другому и неожиданно поняли друг друга. Звучало это так неубедительно, что у меня горело лицо, хотя мама меня не видела.

Мама долго молчала. Тишина в трубке была плотная, как перед грозой.

– Эшфорд? – переспросила мама наконец, и голос у неё был совершенно спокойный, что было страшнее любого крика. – Джулиан Эшфорд? Тот самый?

– Мам, ему тридцать один.

– Тот мальчик, который засунул тебе в рюкзак мёртвую птицу? Который изводил тебя все школьные годы? Который на церемонии…

– Мам.

– Томас! – крикнула мама куда-то в сторону, и я услышала, как папа что-то спрашивает. – Томас, иди сюда. Нет, сейчас. Твоя дочь выходит замуж за Эшфорда.

Где-то в глубине дома папа что-то уронил. Судя по звуку, кастрюлю.

Я положила телефон на стол, включила громкую связь и слушала, как мама перебирает все возможные причины, по которым её единственная дочь сошла с ума, а папа время от времени вставляет короткие вопросы. Минут через двадцать мама выдохлась, и трубку взял папа.

– Эви, – ровно сказал он. – В воскресенье ужин. Пусть приходит.

– Хорошо, пап.

– И пусть приходит голодным, – добавил папа. – Ему понадобятся силы.

Я написала Джулиану: «В воскресенье ужин у моих родителей. Бабушка тоже будет. Папа велел передать, чтобы ты приходил голодным».

Ответ пришёл через минуту.

«Это угроза?»

Я вспомнила кастрюлю, мамин спокойный голос и то, как папа однажды двадцать минут молча смотрел на директора нашей школы, пока тот не вспотел, и напечатала:

«Это прогноз».

Глава 7

ЭВЕЛИН

За семь дней до свадьбы

Вивиан Эшфорд поцеловала меня в обе щёки, едва коснувшись кожи, и от неё пахло ирисом.

– Эвелин, моя дорогая, – сказала она, держа меня за обе руки и разглядывая так, будто я была картиной, которую ей предлагали на аукционе. – Наконец-то. Джулиан скрывал тебя так долго.

– Он не скрывал, – сказала я. – Он просто не мог меня найти. Я всё время сидела в библиотеке.

Вивиан засмеялась, легко и красиво, и несколько женщин за соседними столиками обернулись на этот смех. Мы обедали в её клубе на Парк-авеню, в зале с дубовыми панелями, хрустальными люстрами и официантами, которые двигались бесшумно, как в немом кино. Утром Вивиан прислала Джулиану сообщение из четырёх слов: «Обед. Час. Клуб. Обязательно». Он показал его мне и сказал, что у его матери талант составлять приглашения, похожие на повестки в суд.

– Шарлотта всегда так тепло о тебе отзывалась, – продолжила Вивиан, расправляя на коленях салфетку. – Девочка из Бруклина, которая выиграла стипендию. Это так трогательно. Мы с Ричардом тогда сидели в попечительском совете школы, и я помню, как радовалась, что у нас есть такая программа. По-моему, это прекрасно, когда талантливые дети из простых семей получают шанс.

Она произнесла это тепло, с улыбкой, глядя мне прямо в глаза. Ни одного слова нельзя было поставить ей в вину. Джулиан рядом со мной застыл, и под столом его колено на миг коснулось моего и сразу отодвинулось.

– Мне тоже кажется, что это прекрасно, – сказала я. – Особенно когда дети из простых семей потом обходят детей из непростых.

Вивиан улыбнулась ещё шире.

– Чудесно. Джулиан, она чудесная. Я так рада, что ты наконец выбрал кого-то достойного.

Весь обед она была безупречна. Расспрашивала о работе и запомнила название бюро. Похвалила мою цепочку. Спросила о бабушкином здоровье таким сочувственным тоном, что у меня защипало в носу, и обещала прислать телефон своего кардиолога, «лучшего в городе». Она ни разу не сказала ничего, к чему можно было придраться. И всё же к десерту я сидела с прямой спиной и сжатыми коленями, как на экзамене, и никак не могла расслабить плечи.