Муж по взаимной ненависти

Джулиан почти не говорил. Ел мало, отвечал матери односложно и дважды посмотрел на часы. Когда мы вышли на Парк-авеню, под мягкое сентябрьское солнце, он шумно выдохнул.

– Она была очень милой, – осторожно заметила я.

– Да, – буркнул Джулиан. – Чрезвычайно.

Он открыл передо мной дверцу машины и больше ничего не добавил. Я решила, что ему просто неприятно, как быстро и охотно мать приняла его выбор: это лишало его бунт всякого смысла. Объяснение было логичным. Я им удовлетворилась.

По дороге в Бруклин он нервничал, и это было так непривычно, что я всю дорогу наблюдала за ним краем глаза. Он дважды перестраивался не в тот ряд, чуть не проскочил поворот на Оушен-Паркуэй, а когда я спросила, что мы везём моим родителям, ответил, что вино и цветы, и тут же спросил, не нужно ли было взять что-то ещё.

– Например?

– Не знаю. Твоя мама переплетает книги. Может, какое-нибудь старое издание?

– Если ты принесёшь моей маме редкую книгу, она решит, что ты пытаешься её подкупить.

Телефон в сумке пискнул. Шарлотта.

«Если мама спросит меня, когда вы начали встречаться, я скажу правду: понятия не имею. Удачи. Скажи Томасу, что я по нему скучаю. И что люблю его больше, чем вас обоих, вместе взятых».

Я прочитала вслух. Джулиан фыркнул.

– Она любит твоего отца больше, чем меня, с двенадцати лет, – сказал он. – Не новость.

Дом моих родителей выглядел как всегда: покосившееся крыльцо, засохшие хризантемы в горшке, папин велосипед, пристёгнутый к перилам с девяносто восьмого года. Джулиан остановился у нижней ступеньки и посмотрел на дверь, как, наверное, смотрел на совет директоров. Я впервые увидела, что пальцы у него чуть дрожат на обёртке букета.

– Ты ещё можешь развернуться.

– Нет, не могу, – сказал он и поднялся по ступенькам.

Мама открыла дверь и посмотрела на него снизу вверх. Она доставала ему до плеча, но в этот момент казалась выше. Руки она не протянула. Цветы взяла, потому что была воспитанной женщиной, посмотрела на них, потом на него.

– Добрый вечер, миссис Паркер, – сказал Джулиан.

– Посмотрим, насколько он добрый, – ответила мама и ушла на кухню искать вазу.

Папа пожал Джулиану руку. Коротко, крепко, и я увидела, как Джулиан чуть вздрогнул. Папа ничего не сказал, только кивнул в сторону гостиной, где в старом кресле у торшера сидела бабушка в домашнем кардигане, с картами на коленях.

– Так вот ты какой, – сказала бабушка, разглядывая Джулиана поверх очков. – Высокий. Это хорошо. На свадебных фотографиях высокие мужчины выглядят солиднее. Натан был ниже Эви на каблуках.

– Ба.

– Что «ба»? Констатирую факт. – Бабушка прищурилась. – В карты играешь?

– Немного, мэм.

– Это плохо. Кто говорит «немного», обычно жульничает. Сыграем после свадьбы. Мне нужно время подготовиться.

Ужин был мучительным. Мама приготовила жаркое, которое обычно готовила на Рождество, и я не понимала, знак ли это уважения или способ показать, что ничего особенного не происходит. Она почти не говорила, только накладывала всем еду и ставила тарелки чуть громче, чем нужно. Джулиан сидел рядом со мной, ел медленно, хвалил жаркое и отвечал на бабушкины вопросы: сколько у него сотрудников, где он живёт и правда ли, что в его квартире стеклянные стены, «как в аквариуме». Бабушка сказала, что всегда хотела посмотреть, как живут рыбки, и пообещала зайти.

Под столом его колено снова коснулось моего. На этот раз он не отодвинулся. Я тоже. Это нужно для легенды, говорила я себе, хотя под столом нас никто не видел.

После жаркого папа отложил вилку. Очень аккуратно, параллельно ножу, и за столом все замолчали, даже бабушка, которая как раз собиралась рассказать, как в шестьдесят восьмом её чуть не арестовали на демонстрации.

– Джулиан, – сказал папа. – Я хочу задать тебе несколько вопросов.

– Конечно, сэр.

– Мёртвый голубь в её рюкзаке.

Джулиан не отвёл глаз.

– Это был я.

– Тарелка овсянки. В столовой, при всей школе.

– Тоже я.

– Жвачка в волосах.

– Три раза. Все три раза я.

Мама поставила стакан с водой так резко, что вода плеснула через край. Папа даже не посмотрел на неё. Он смотрел на Джулиана тем спокойным, тяжёлым взглядом, от которого когда-то потел директор нашей школы.

– Ты говорил всей школе, что её стипендия из жалости. И что её отец чинит канализацию.

– Да, сэр. Говорил.

– Я действительно чиню канализацию, – сказал папа. – В числе прочего.

– Я знаю, – отозвался Джулиан. – Я говорил это, чтобы сделать ей больно. Мне было неважно, правда это или нет. Я выбрал это, потому что видел, что это работает.

– Это было и про меня тоже, – тихо сказал папа.

Джулиан помолчал.

– Да, – согласился он. – О вас я тогда даже не думал. Простите.

Я сидела неподвижно с бокалом в руке и не помнила, как его взяла. Это было неправильно. Мы так не договаривались. В нашей легенде было «мы повзрослели», «мы обо всём поговорили», «он извинился передо мной». Не было вот этого: Джулиан Эшфорд за маминым рождественским жарким, с прямой спиной и белыми костяшками пальцев, по пунктам перечисляет всё, что делал, и ничего не пытается смягчить.