Муж по взаимной ненависти

– То есть ты серьёзно, – сказала она. – Ты хочешь найти мужчину, который сыграет жениха.

– Не сыграет. Женится. По-настоящему, с лицензией. На год. Потом тихий развод.

– Ради бабушки.

– Ради бабушки.

Мэдди покрутила бокал и оглянулась на зал.

– Есть один человек, – сказала она наконец. – Дэниел. Устраивает тут маркеты по выходным, у него своя компания, что-то с мероприятиями. Умный, не женат, не псих, насколько я знаю. И у него всегда загораются глаза, когда кто-то предлагает что-нибудь безумное. Только, Эви, я тебя прошу…

– Я буду осторожна.

– Я хотела сказать, не пугай его своими таблицами.

Дэниел Моррис оказался высоким загорелым мужчиной лет тридцати пяти, с бородой, в клетчатой рубашке и с открытой улыбкой человека, который никогда не носил галстук дольше часа. Он сел рядом, пожал мне руку крепко и коротко, и следующие десять минут я, путаясь и краснея, объясняла ему общий принцип. Без дат, сумм и имён. Брак, документы, год, раздельные финансы. Он слушал внимательно, наклонив голову, и в его глазах действительно что-то загорелось, но скорее любопытство, чем согласие.

– Звучит как сериал, – сказал он, когда я закончила. – Серьёзно. Я бы посмотрел.

– Я не предлагаю вам смотреть. Я предлагаю вам сниматься.

Он засмеялся, и тут у него зазвонил телефон. Он глянул на экран, поморщился и встал.

– Поставщик. Если я сейчас не отвечу, в субботу у меня не будет шатров. Слушайте, Эвелин, напишите мне, хорошо? Нормально, по пунктам. Я подумаю. Ничего не обещаю, но мне интересно.

Он оставил номер и ушёл, прижимая телефон к уху. Через пять минут исчезла и Мэдди: кто-то из её знакомых праздновал день рождения в дальнем конце зала, и её утащили танцевать под древний диско-хит. Я осталась одна у стойки, с бокалом вина и телефоном, и сделала то, о чём меня просили. Написала Дэниелу. Нормально, по пунктам, как делаю всё в жизни: что мне нужно, на какой срок, на каких условиях, что я не претендую на его деньги и не жду от него ничего, кроме подписи и одного медленного танца. Перечитала, поправила запятую, отправила и почувствовала себя одновременно невероятно умной и невероятно жалкой.

Через несколько минут пришёл ответ: «Интересно. Дайте мне пару дней».

– Скучаешь, красавица?

Рядом на табурет опустился мужчина в жилетке поверх белой рубашки, с ухоженной бородкой и одеколоном, которым можно было травить насекомых. Он поставил локоть на стойку так, что почти коснулся моего бокала.

– Нет, – сказала я. – Спасибо.

– Да ладно. Такая девушка одна в баре в среду. Давай я тебе что-нибудь закажу.

– Не нужно.

– Что пьёшь? Белое? Белое для грустных. Давай что-нибудь повеселее.

Я повернулась к нему спиной и уставилась в телефон. Он наклонился ближе, и его рука легла мне на локоть, тёплая, влажная и совершенно чужая.

– Ну улыбнись. Тебе пойдёт.

– Уберите руку.

Он не убрал. Наоборот, сжал пальцы сильнее и засмеялся, будто мы играли в весёлую игру, правила которой знал только он. Бокал у меня был тяжёлый, с толстым дном, и я всерьёз прикидывала, как сильно надо ударить, чтобы человек отпустил, но не попал в больницу.

На стойку между мной и жилеткой легла ладонь.

Большая мужская ладонь с длинными пальцами и старым рубцом на костяшке, который я узнала бы среди тысячи других. Рукав тёмной рубашки был закатан до локтя.

– Она сказала «уберите руку», – спокойно, почти дружелюбно произнёс Джулиан Эшфорд. – Два раза. Я считал. На третий я позову бармена, бармен позовёт охрану, а охрана, насколько я вижу, бывший полузащитник «Джетс». У него сегодня тяжёлый вечер. Не делай его тяжелее.

Жилетка посмотрела на Джулиана, потом на здоровяка у двери, потом снова на Джулиана. Тот стоял очень прямо, не повышал голоса, не сжимал кулаков и выглядел так, будто зашёл узнать, который час. Но было в нём что-то такое, от чего жилетка разжала пальцы, пробормотала, что не знала, что я «с кем-то», и растворилась в толпе.

– Я ни с кем, – сказала я ему в спину.

Джулиан опустился на освободившийся табурет.

– Я справлялась, – сообщила я.

– Значит, я зря проявил благородство.

– Ты и благородство – вещи несовместимые.

– Злюка.

Я развернулась к нему всем корпусом. Он выглядел совсем не так, как на фотографии с шампанским: тёмная рубашка, волосы растрёпаны, будто он несколько раз провёл по ним рукой, на подбородке вечерняя тень щетины. В тусклом жёлтом свете глаза у него казались почти серыми, и он смотрел на меня с тем ленивым насмешливым вниманием, от которого в пятнадцать лет мне хотелось провалиться под землю, а в тридцать вдруг захотелось выплеснуть ему в лицо вино и проверить, повторится ли фотография.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Пью. – Он кивнул бармену, и тот, не спрашивая, поставил перед ним виски. – Шарлотта сказала, что ты собираешься сделать какую-то глупость в баре на Атлантик-авеню. Она до десяти на премьере у своих подростков и очень нервничала. Велела мне ни в коем случае не вмешиваться.

– И ты, конечно, пришёл.

– Я плохо слушаюсь. Это у нас семейное.

Я мысленно пообещала себе убить Шарлотту. Потом вспомнила, что сама написала ей название бара, чтобы она не волновалась, и пообещала себе убить ещё и себя.

– Ну, глупость я уже сделала, – сказала я и отпила вина. – Можешь доложить сестре, что всё под контролем. И уйти.

– Ты ищешь жениха.

Вино пошло не в то горло. Я кашляла, а он невозмутимо протянул мне салфетку.

– Шарлотта не могла тебе этого сказать, – выдавила я. – Она не знает.

– Она не знает. Она сказала, что у тебя было лицо, как перед дебатами. Я помню это лицо. Ты всегда так выглядела перед тем, как разнести меня в финальном раунде. А потом ты двадцать минут что-то объясняла мужику в клетчатой рубашке, загибая пальцы, и он смотрел на тебя, как смотрят на рекламу таймшера. Я сложил два и два.

– Ты подслушивал.

– Наблюдал. – Он покрутил стакан, и лёд глухо стукнул о стекло. – Мне жаль, что Натан оказался идиотом.

Ни насмешки, ни «это было предсказуемо», ни намёка на школьное злорадство. Он сказал это просто, глядя не на меня, а на лёд в стакане, и я почему-то разозлилась ещё сильнее.

– Тебе не жаль. Ты с двенадцати лет мечтал увидеть меня в таком положении.

– Ты никогда не фигурировала в моих мечтах, Паркер. – Он наконец посмотрел на меня. – И да. Мне жаль.

Мы помолчали. Где-то в глубине зала Мэдди визжала под «Dancing Queen». Бармен протирал стаканы с видом человека, который всё слышит и ни во что не вмешивается.

– У меня к тебе предложение, – сказал Джулиан.

– Нет.

– Ты даже не дослушала.

– Мне не нужно дослушивать. Всё, что начинается словами «у меня к тебе предложение» и исходит от тебя, заканчивается для меня каким-нибудь дерьмом.

Он не отвёл взгляда и не улыбнулся. Это было странно. Я помнила его улыбку в столовой, широкую, довольную, когда каша стекала у меня по лицу, а триста человек смеялись. Сейчас он смотрел так, будто я положила перед ним документ, который ему придётся подписать.

– Да, – сказал он. – Это справедливо. Ты не хочешь иметь со мной дела.

– Я ещё помню, как ты спрятал мой проект по физике перед сдачей.

– Его спрятал Брэдли Коул. Я знал, где он лежит, и не сказал.

– Это ещё хуже.

– Да, – согласился он. – Хуже.

Я не понимала, что происходит. Джулиан Эшфорд, которого я знала, никогда ничего не признавал. Он выкручивался, острил, переворачивал любую ситуацию так, что виноватой оказывалась я. Этот человек сидел рядом со мной в баре с вбитыми в стойку гвоздями, признавал свои школьные гадости ровным голосом, как пункты в отчёте, и не просил за них прощения. Даже понимания не просил. Во мне поднималась тяжёлая, мутная волна, и злости в ней было больше, чем облегчения.

– Говори, – сказала я.

Он поставил стакан.

– Мне нужна жена. Срочно. После субботы совет директоров считает меня неуправляемым, а мать дала мне срок до Рождества, после чего обещала снова подсунуть мне Кэролайн Уитмор. Тебе нужен жених через одиннадцать дней, потому что у тебя оплачен зал, приглашены сто двадцать человек и бабушка купила сиреневое платье.

– Откуда ты знаешь про платье?

– Шарлотта говорила с тобой по телефону у меня на террасе. Громко. Я не затыкал уши. – Он чуть наклонился вперёд, и я почувствовала его одеколон, сухой и горьковатый, совсем не похожий на жилетку. – Законный брак, настоящая лицензия, всё по правилам. Раздельные счета. Ты работаешь, где работаешь, я не вмешиваюсь. Я обеспечиваю жильё и все расходы, связанные с публичной частью. Ты появляешься со мной на нескольких мероприятиях и выглядишь так, будто обожаешь меня. Через год мы тихо и цивилизованно разводимся. Никто никому ничего не должен.

Я слушала, и в голове против моей воли начинали крутиться шестерёнки. Это было ужасно. Это было ровно то, что я написала в своём документе в два часа ночи, только он произносил это вслух, спокойно и чётко, словно зачитывал мой собственный список.

– Почему я? – спросила я. – У тебя половина Манхэттена в телефоне. Найди себе модель.

– Модель продаст историю через месяц. – Он помолчал. – А ты единственная женщина в Нью-Йорке, которая гарантированно в меня не влюбится. И единственная, кому это нужно так же срочно, как мне.

Я наклонила голову – так я всегда делаю, когда проверяю чужую логику на прочность, – и он, конечно, это помнил: едва заметно напрягся, как на дебатах перед моим вопросом.

– Ты понимаешь, что моя мать тебя ненавидит? – спросила я. – Она до сих пор называет тебя «этот мальчик» таким тоном, каким называют диагноз.

– Понимаю.

– И отец знает.

– Да.

– И ты всё равно хочешь прийти к ним в дом и просить руки их дочери.

– Я не собираюсь ничего просить. Я собираюсь прийти и ответить на всё, что они спросят.

– Они спросят такое, что ты пожалеешь, что родился.

– Вероятно.

Я рассмеялась, коротко и зло, и прижала ладонь к губам, потому что смех был нервный и я не хотела, чтобы он его видел. Он, разумеется, видел. Его взгляд опустился к моей руке, к губам за пальцами и задержался там на секунду дольше, чем требовалось, – я почувствовала это так отчётливо, будто он меня коснулся.

– Мне нужно подумать, – сказала я и полезла за кошельком.

– Я заплачу.

– Ни за что.

Я бросила на стойку двадцать долларов, кивнула бармену и пошла к выходу, не оглядываясь. Снаружи моросил тёплый сентябрьский дождь, и Атлантик-авеню блестела под фонарями, как свежевымытая палуба. Я подняла руку, высматривая такси, и услышала, как за спиной открылась и закрылась дверь бара.

– Я тебя провожу.

– Ты оставишь меня в покое.

– После одиннадцати здесь машину не поймать. Дойдём до угла, там стоянка.

– Ты теперь эксперт по бруклинским такси?

– Я эксперт по многим вещам. Это утомительно.

Мы шли рядом, почти соприкасаясь плечами, и я злилась на всё: на дождь, на туфли, на Шарлотту, на Мэдди, на Натана, на Джулиана, который шёл слишком близко, и на собственные мысли, которые уже успели прикинуть, как будет выглядеть его фамилия в свидетельстве о браке рядом с моей.

– Ты всё это специально, – сказала я на углу, развернувшись к нему. Дождь оседал у него в волосах мелкими каплями. – Ты пришёл сюда не потому, что попросила Шарлотта. Ты уже всё решил. Ты весь вечер сидел и ждал, когда я окажусь в достаточно жалком положении, чтобы согласиться.

– Я пришёл, потому что придумал, – согласился он. – Жалкое положение здесь ни при чём. Ты не выглядишь жалкой, Паркер. Ты выглядишь так, будто собираешься поджечь этот город.

– Я тебя ненавижу.

– Знаю. И это мне на руку. Перед тобой мне не нужно притворяться.

Он сказал это легко, но голос вдруг стал ниже, и я поняла, что мы стоим слишком близко. Так близко, что я видела каплю дождя у него на нижней губе и то, как он медленно сглотнул. Под мокрым воротником билась жилка. От него пахло виски, дождём и тем самым горьковатым одеколоном, и ещё чем-то тёплым и чистым, что было уже не одеколоном, а им самим. Тело откликнулось само, не спросив разрешения, и я разозлилась на себя сильнее, чем на Натана.

– Скажи, чтобы я ушёл, – тихо произнёс он. – Прямо сейчас.

Я не сказала.

Не знаю, кто из нас качнулся первым. Хочется думать, что он, но я архитектор и привыкла к точным расчётам, а расчёты говорят, что это была я. Я вцепилась в мокрый край его рубашки и рванула к себе, а он поймал моё лицо ладонями, осторожно, неожиданно бережно, как держат что-то хрупкое и опасное одновременно. Губы у него были горячие и горьковатые от виски. Сначала он поцеловал меня медленно, почти вопросительно, словно проверял, не ударю ли я его, а когда я ответила, когда прижалась к нему всем телом и почувствовала под ладонями, как бешено колотится у него сердце, поцелуй стал другим. Жадным, злым, отчаянным. Я целовала его так, будто мстила за пять школьных лет, а он целовал меня так, будто принимал каждый удар. Его пальцы зарылись мне в волосы на затылке, большой палец медленно провёл по линии челюсти. Дождь затекал мне за воротник, мимо проехала машина и окатила нас из лужи, а мы даже не отстранились.

Когда мы оторвались друг от друга, я задыхалась, как после двадцати этажей пешком. Он прижался лбом к моему лбу, и его дыхание тоже сбилось, и почему-то это оказалось самым неприличным во всей сцене.

– Это ничего не значит, – сказала я.

– Абсолютно ничего.

– Мне просто нужно было проверить.

– И как?

– Отвратительно.

– Согласен, – сказал он, и его губы почти касались моих.

Он медленно отвёл с моей щеки мокрую прядь и не убрал руку.

– Я могу посадить тебя в такси, – хрипло сказал он. – Или…

Я посмотрела на него. На мокрые ресницы, на рот, на рубец на костяшке у самого моего лица. Я должна была сказать «такси». Я прекрасно знала, что должна сказать «такси».

– Или, – сказала я.

Глава 5

ДЖУЛИАН

За десять дней до свадьбы

В такси она села к окну и отодвинулась так далеко, как позволяла ширина заднего сиденья. Я сел у другой двери. Между нами осталось сантиметров сорок кожаной обивки и вся наша общая история, и я смотрел на эти сорок сантиметров, как на контракт, который не успел прочитать.

На Бруклинском мосту я предупредил водителя, что адрес может поменяться.

– Мы можем развернуться, – сказал я ей. – Я отвезу тебя домой и поеду к себе. Завтра сделаешь вид, что ничего не было.

Эвелин смотрела в окно, на огни Манхэттена за мокрыми тросами моста. Её отражение дрожало в стекле. Дождь испортил ей причёску, волосы закрутились от влаги мелкими кольцами у висков, помада почти стёрлась. Я знал, где она стёрлась. Сидеть спокойно с этим знанием было трудно.

– Ты даёшь мне шанс сбежать, – сказала она, не поворачиваясь.

– Я даю тебе шанс передумать.

– Почему?

– Потому что ты выпила, у тебя была паршивая неделя, и я последний человек, которому ты должна доверять. Не хочу, чтобы утром ты могла сказать, что я этим воспользовался.

Она повернулась. В полумраке салона её глаза казались почти синими.

– Я выпила один бокал, Эшфорд. И я прекрасно знаю, кто ты. Не разворачивай машину.

Водитель, который всё это время делал вид, что слушает радио, едва заметно кивнул и прибавил газу.

В лифте мы не касались друг друга. Я смотрел на цифры этажей, она смотрела на своё отражение в латунной панели и поправляла волосы, как будто это имело значение. Когда двери открылись прямо в прихожую пентхауса, она остановилась на пороге и огляделась с выражением профессионального ужаса.

– Боже, – сказала она. – Это же стеклянная коробка.

– Здесь прекрасный вид.

– Здесь вид, как у рыбы в аквариуме. Сколько уходит на отопление зимой? Эти панели ставили без нормального терморазрыва. Я отсюда вижу конденсат на стыке.

– Ты приехала сюда в одиннадцать ночи после поцелуя под дождём, чтобы прочитать мне лекцию по энергоэффективности?

– Я архитектор. Я не могу это выключить по команде.

– Попробуй, – сказал я.

Она обернулась. Я стоял у двери, всё ещё в мокрой рубашке, и не делал ни шага, потому что хотел, чтобы следующий шаг был её. Она долго смотрела на меня, наклонив голову, той самой оценивающей манерой, которую я ненавидел в школе: после неё обычно следовал вопрос, на который у меня не было ответа. Потом подошла и положила ладонь мне на грудь, туда, где мокрая ткань прилипла к коже. Пальцы у неё были холодные.

– У тебя сердце колотится, – сказала она.

– Я живой. Это нормально.

– Боишься меня?

– Есть причины.

– Миллион, – сказала Эвелин и расстегнула верхнюю пуговицу на моей рубашке.

Я поймал её руку. Не чтобы остановить, а чтобы она посмотрела на меня.

– Уверена? – спросил я.

– Ты спрашиваешь в третий раз.

– Спрошу ещё сто, если надо.

Она чуть улыбнулась, впервые за вечер по-настоящему, без яда, и эта улыбка оказалась опаснее всего остального.

– А ты уверен?

Я поцеловал её. На этот раз без злости и без дождя, медленно, будто у нас было всё время мира, хотя на самом деле у нас не было даже правил.

Она ответила сразу, словно решила это ещё на мосту, а может, гораздо раньше. Губы у неё были тёплые. Пальцы на моей груди оставались холодными, и сквозь мокрую ткань я чувствовал каждый отдельно, как пять маленьких ледяных печатей.

Она расстегнула вторую пуговицу. Третья, разбухшая от дождя, не поддалась, и Эвелин тихо выругалась мне в губы.

– Кто шьёт рубашки с такими петлями?

– Итальянцы.

– За это надо судить.

Я засмеялся, и она этим воспользовалась: дёрнула ткань, пуговица щёлкнула о бетонный пол и укатилась под диван. Тяжёлая мокрая рубашка сползла с плеч, и холодный воздух лёг на спину. За стеклом ползли капли, огни Гудзона дрожали в чёрной воде, а на стыке панелей, на который она двадцать минут назад указала мне с профессиональным ужасом, собирался конденсат. Я подумал, что утром она обязательно скажет об этом ещё раз. Мысль оказалась неожиданно приятной.

Я провёл ладонями по её бокам вверх, под свитер. Кожа там была горячая, совсем не такая, как пальцы, и Эвелин вздрогнула, когда мои мокрые руки коснулись её рёбер. Она подняла руки, позволяя снять свитер, и полувыбившиеся из заколки волосы рассыпались по плечам. Под свитером оказалось простое тёмное бельё, без кружева и без расчёта на зрителя, и у меня почему-то пересохло во рту.

Я помнил её в двенадцать: острые локти, огромный рюкзак и привычку сутулиться на пороге класса, будто она хотела стать меньше. Помнил в шестнадцать, с короткой стрижкой и задранным подбородком. Ту девочку я знал наизусть. Эту женщину не знал совсем. Она стояла передо мной в полумраке, не прикрываясь, смотрела прямо, и в её взгляде не было ни страха, ни просьбы. Только вопрос, который она не собиралась задавать вслух.

Застёжка поддалась с первого раза. Когда ткань соскользнула, Эвелин коротко и тихо выдохнула, и я накрыл её грудь ладонями, а потом губами. Она запустила пальцы мне в волосы, сначала осторожно, потом сжала сильнее.

– Не сдерживайся, – сказала она. – Я не фарфоровая, Эшфорд.

Я и не собирался. Я собирался сделать всё быстро и зло, как начался этот вечер: с поцелуя под дождём, больше похожего на драку. Но тело решило иначе. Руки двигались медленно, словно проверяли, не исчезнет ли она, если надавить сильнее. Я злился на собственные руки и ничего не мог с ними поделать.

По дороге в спальню мы раздевали друг друга, путаясь в пряжках и молниях, и оставляли одежду на сером бетоне, как следы. Свет я не включил. Город за стеклянной стеной давал достаточно: оранжевое марево, тени капель на её коже, блеск глаз.

Она легла на спину, и я опустился на неё, чувствуя её всю, от коленей до плеч. Кожа к коже оказалась горячее, чем я ожидал. Я целовал её шею, ключицы, маленькую впадинку под ухом, где частил пульс, и зачем-то считал удары. Её ногти прочертили мне спину, легко, почти предупреждающе.

Я спустился ниже. Поцеловал живот, косточку бедра, внутреннюю сторону колена и задержался, давая ей время сказать «нет». Она не сказала. Приподнялась на локтях, посмотрела на меня сверху вниз долгим тёмным взглядом и откинулась на подушку.

Ни к одному экзамену я не готовился так внимательно. Я слушал её дыхание, как слушают сложную партитуру, и ловил каждую перемену: где она замирает, где выгибается, где сильнее сжимает простыню. Она не стонала. Эвелин Паркер, разумеется, не стонала. Закусив губу, она упрямо дышала сквозь зубы, будто даже здесь не хотела давать мне повода для победы. А потом всё-таки дала. Её бёдра дрогнули, она выгнулась и сдавленно выдохнула моё имя. Не фамилию. Имя. И по её телу прошла волна, долгая и неровная.

Я поднялся над ней. Растрёпанная, тяжело дыша, она смотрела на меня снизу, и лицо у неё было совершенно незнакомым. Мягким. Я никогда не видел её лицо мягким: ни в двенадцать, ни в шестнадцать, ни час назад под дождём.

Она сама притянула меня к себе, обхватила ногами и направила. Я вошёл медленно, до конца, и мы оба замерли. Так замирают люди, которые одновременно поняли, что совершают ошибку, и одновременно решили её не исправлять.

– Дыши, Эшфорд, – сказала она мне в шею.

Я и не заметил, что перестал.

Я двигался неторопливо и глубоко, и каждый раз, когда возвращался, она тихо выдыхала мне в ключицу. Это длилось долго. А может, и нет: где-то между её выдохами я перестал понимать время.

– Быстрее, – выдохнула она.

Я подчинился. Кровать тихо скрипнула, и в любой другой вечер я бы непременно пошутил про итальянцев. Она поднималась мне навстречу и так вцепилась в плечи, что утром там наверняка останутся следы. Мне было всё равно. Я держал её за бедро и чувствовал, как она снова начинает дрожать, раньше, чем я успел к этому подготовиться. Она сжалась вокруг меня, коротко всхлипнула, вонзив ногти мне в спину, и только тогда я позволил себе кончить, с низким выдохом ей в волосы, которые пахли дождём и цитрусом.

Несколько секунд мы лежали не двигаясь, сердце к сердцу. Потом она мягко упёрлась ладонью мне в грудь, и я откатился в сторону.

Мы долго молчали в темноте, не касаясь друг друга. Город за окном тускло светился, по стеклу ползли капли, и я слушал, как она дышит. Сначала часто, потом всё спокойнее. Я ждал, что она встанет, начнёт искать одежду, вызовет такси и уйдёт без единого слова, и был к этому готов. Вместо этого она повернулась на бок, ко мне спиной, и придвинулась чуть ближе, так что её лопатки почти касались моей груди. Почти. Я не стал сокращать это «почти».

Волосы рассыпались по подушке, и в темноте я видел линию её шеи. Открытую, тонкую, с маленькой родинкой под самой линией волос. Я помнил эту шею. Не потому, что был влюблён в неё в шестнадцать: этого не было. Я помнил её, потому что пять лет она была моей мишенью, а мишень изучаешь внимательнее, чем друзей. Я помнил, как она пришла в школу с короткой стрижкой после третьей жвачки. Открытая шея, подбородок слишком высоко, ни одной слезы. Брэдли Коул сказал тогда, что она похожа на мальчика, все засмеялись, и я засмеялся тоже. Я запомнил это, потому что внутри у меня что-то неприятно сжалось, я разозлился на это сжатие и через неделю придумал для неё что-то новое. Сейчас, лёжа рядом с ней в темноте, я не мог вспомнить, что именно.

Это не делало из школьной истории роман. Это делало из меня человека, который пять лет причинял боль девочке и не потрудился даже запомнить как.

– Ты не спишь, – сказала Эвелин, не оборачиваясь.

– Нет.

– Я тоже.

Я видел, как поднимается и опускается её плечо.

– Зачем ты это делал? – тихо спросила она. – В школе.

Я открыл рот, и она тут же сказала:

– Нет. Не отвечай. Не хочу, чтобы ты сейчас врал. Ты соврёшь, потому что лежишь голый и тебе неловко.