Муж по взаимной ненависти

– Тогда ей стоит позвонить тому, кто отправил в хронику новость о помолвке.

– Я ничего никуда не отправляла.

– Да уж конечно.

Она поставила чашку на блюдце так аккуратно, что фарфор даже не звякнул.

– Тебе тридцать один год, Джулиан. Ты хочешь место за этим столом, – она кивнула в сторону зала совета, – и ты его заслуживаешь. Но совет голосует не только за таблицы. Им нужен человек, который не появляется на первых полосах мокрым, рядом с бывшей любовницей. Им нужен женатый мужчина. Стабильный. С женой, которую не стыдно поставить рядом на годовом собрании акционеров.

– Ты говоришь о жене, как о галстуке.

– Галстуки ты выбираешь лучше, чем женщин. Слоан была ошибкой.

– Слоан была моей ошибкой. А Кэролайн – твоя.

На лице матери ничего не изменилось. Это было её главное оружие: она умела не меняться в лице, когда другие уже кричали. В детстве я пытался этому научиться и почти научился, и теперь иногда ловил в зеркале её выражение на своих чертах.

– Кэролайн умна, хорошо воспитана, её семья…

– Я женюсь, – сказал я.

Она приподняла бровь.

– Сам, – добавил я. – На ком захочу. И очень скоро.

– Насколько скоро?

– Скорее, чем ты успеешь напечатать приглашения с чужим именем.

Мать улыбнулась, и эта улыбка мне совсем не понравилась. Так она улыбалась на переговорах, когда противник сам предлагал условия хуже тех, на которые она рассчитывала.

– Чудесно. Тогда я жду знакомства. Скажем, до Рождества? Если к Рождеству у тебя не будет невесты, я попрошу Кэролайн дать тебе ещё один шанс. Она великодушна.

Я вышел из кабинета с ощущением, что только что сделал ставку, не посмотрев в карты. Старая привычка: сказать что-то резкое, выиграть комнату, разбираться с последствиями потом. С возрастом я научился пользоваться ею реже, но мать умела вытащить её из меня за две минуты, как фокусник вытаскивает платок из рукава.

Вечером Шарлотта пришла ко мне без звонка и открыла дверь своим ключом, который я трижды пытался у неё отобрать. Она вошла с пакетом тайской еды в одной руке и распечаткой в другой, прошла прямо к холодильнику и прилепила распечатку на дверцу магнитом в виде ананаса. Та самая фотография.

– Повешу в рамочку у себя в офисе, – сказала она. – Мои подростки будут учиться на твоём примере, как не надо.

– Ты руководишь культурной программой, а не исправительной колонией.

– Разница меньше, чем ты думаешь. – Она уселась на высокий табурет у кухонного острова и принялась распаковывать коробки. – Ты здесь похож на мокрого добермана. Благородного, но очень глупого.

Моя сестра была на год младше меня и в сто раз невыносимее. Мамины скулы, папины тёмные глаза и полное отсутствие уважения к старшинству. В детстве она кусалась, в школе стучала на меня учителям, а в двадцать начала говорить мне правду в лицо с такой регулярностью, словно поставила напоминание в календаре. Она была единственным человеком в семье, рядом с которым мне не нужно было ничего доказывать, и единственным, кто мог заткнуть меня одной фразой. Я никогда бы ей в этом не признался.

– Мама тебе звонила? – спросил я, доставая тарелки.

– Трижды. Я сказала, что ты умер. Она спросила, успел ли ты подписать квартальный отчёт.

– Успел.

– Я так ей и передала. Она успокоилась.

Я фыркнул, и Шарлотта довольно ухмыльнулась: рассмешить меня она считала личным спортивным достижением. Мы ели пад-тай прямо из коробок, стоя у острова, как в студенчестве, и она рассказывала, как пятнадцатилетний мальчик из Бронкса на её программе написал пьесу про собственную бабушку и на премьере плакал весь зал, включая охранника. Потом посмотрела на меня поверх палочек.

– Ты извинился перед Кэролайн?

– Я отправил ей цветы.

– Цветы, Джулиан, не извинение. Цветы – это логистика.

– Логистика у меня отлично получается.

– Вот именно. – Она ткнула в мою сторону палочками. – Позвони ей сам.

Я кивнул, потому что она была права, а спорить с Шарлоттой, когда она права, бессмысленно и утомительно. Потом, сам не знаю зачем, сказал:

– Я сообщил матери, что женюсь.

Шарлотта поперхнулась лапшой. Кашляла она долго и с удовольствием, а я подал ей воды и ждал.

– На ком? – просипела она наконец. – На своём отражении? Больше ведь никто тебя не достоин, по твоему собственному мнению.

– Ещё не решил.

– Обычно это решают в другом порядке, гений.

– Мама дала мне срок до Рождества. Потом Кэролайн даст мне ещё один шанс, потому что она великодушна.

– Господи. – Шарлотта отставила коробку. – Ты понимаешь, что мама это только что выиграла? Она даже не спорила, да? Ты сам ей всё отдал.

– Понимаю.

– И что ты будешь делать?

Ответить я не успел. У неё завибрировал телефон, и Шарлотта бросила на экран быстрый взгляд, каким смотрят на рабочие сообщения. Потом посмотрела ещё раз, и лицо у неё изменилось. Это выражение я знал со школы: такое бывало у неё, когда она шла по коридору к шкафчику Эвелин Паркер и знала, что я где-то рядом. Сосредоточенное, злое и очень испуганное одновременно.

– Эви, – сказала она, вставая.

Она вышла на террасу, прижимая телефон к уху, и прикрыла за собой стеклянную дверь неплотно. Подслушивать я не собирался: убирал коробки, вытирал стол. Но дверь была приоткрыта, терраса тихая, а голос у моей сестры, когда она волнуется, становится громче, чем ей кажется.

– …он что?.. Господи, Эви. Когда?.. Нет, не говори ничего, я сейчас приеду… Хорошо. Хорошо, завтра. Ты точно?.. А зал?.. Сколько?.. Невозвратный?.. А бабушка?.. Нет, конечно, нет. Ты не обязана ничего решать сегодня. Слышишь меня? Ничего.

Я стоял у раковины с мокрой губкой в руке и смотрел в тёмное окно, где отражалась кухня и я сам, в домашней футболке, с полотенцем на плече.

Шарлотта вернулась через десять минут. Глаза у неё были злые и мокрые.

– Натан ей изменил, – сказала она, хватая сумку. – С мая. Свадьба через две недели, а он вчера пришёл и всё отменил. Всё. Зал оплачен, сто двадцать гостей, бабушка уже купила платье. Она говорит, что всё нормально, а голос такой, будто её переехали.

– Натан, – повторил я. Я видел его однажды, на дне рождения Шарлотты: светловолосый, приятный, с хорошим рукопожатием и привычкой ставить бокал строго на подставку.

Шарлотта обернулась в дверях и прищурилась.

– Даже не думай злорадствовать.

– Я ни слова не сказал.

– Ты подумал.

– Я подумал, что Натан идиот.

Она замерла с рукой на дверной ручке и посмотрела на меня так, будто я заговорил на латыни.

– Ты за восемнадцать лет впервые сказал о ней что-то, кроме гадости.

– Я сказал о Натане.

– Ага, – очень медленно произнесла моя сестра. – Повзрослел, значит.

Дверь за ней закрылась, и в квартире стало тихо, как бывает только там, где слишком много места для одного человека.

Я налил виски, вышел на террасу, где ещё держался запах её духов, и долго смотрел на огни за Гудзоном. Последний раз я видел Эвелин Паркер в марте, на тридцатилетии Шарлотты. Весь вечер мы старательно держались в разных концах комнаты, а потом Шарлотта усадила нас за одну игру, потому что моя сестра обожает эксперименты с опасными веществами. Я выиграл. Эвелин наклонила голову, посмотрела на меня, как смотрят на неправильно рассчитанную балку, и потребовала правила. Она прочитала их полностью, все четыре страницы, при всех, и нашла пункт, по которому мой последний ход был спорным. Не неправильным. Спорным. Она произнесла это слово с таким наслаждением, что половина комнаты рассмеялась, а сама она прижала ладонь ко рту, пряча улыбку. Волосы у неё теперь были длинные, тёмно-русые, волнистые, и когда она наклонялась над правилами, они падали ей на щёку. Я смотрел на них дольше, чем следовало, и вспоминал, почему когда-то они были короткими. Стало неприятно. Я ушёл раньше всех, сославшись на звонок из Токио. Никакого звонка из Токио не было.

Оплаченный зал. Сто двадцать гостей. Назначенная дата. Больная бабушка в новом платье. И я, которому жена нужна до Рождества, а лучше гораздо раньше, пока совет ещё помнит фотографию с шампанским и пока мать не успела снова подготовить для меня Кэролайн.

Идея была ужасной. Я понял это в первую же секунду и именно поэтому не мог от неё отделаться. Крутил стакан и раскладывал её так же, как утром раскладывал график поставки панелей: проблема, варианты, решение, цена. Цена выходила неприличной. Варианты тоже.

Одно я знал точно. Эвелин Паркер скорее вышла бы замуж за дохлого голубя, чем за меня. Я знал это лучше всех, потому что голубя ей когда-то подбросил я сам.

Глава 3

ЭВЕЛИН

За двенадцать дней до свадьбы

– Паркер, у вас северный фасад смотрит на юг.

Моника Чэнь положила лист на мой стол, развернула ко мне и постучала по нему ногтем, коротким и безупречно ровным, как всё в Монике. На чертеже церкви в Ред-Хуке, над которым я сидела с восьми утра, стрелка севера действительно смотрела в обратную сторону. За шесть лет работы я ни разу так не ошибалась. Я могла перепутать дату совещания, могла забыть пообедать, но север у меня всегда был там, где ему положено.

– Простите, – сказала я. – Сейчас исправлю.

Моника посмотрела на меня внимательно и без всякой жалости, и за это я готова была её расцеловать. В бюро уже все знали. Я не говорила никому, кроме Итана, Итан не сказал никому, кроме своей девушки, которая работала у нас на ресепшене, и к десяти утра на меня смотрели так, словно я пришла в офис на костылях.

– Если вам нужен выходной, возьмите, – сказала Моника. – Если нет, разверните фасад. Меня устраивает любой вариант, кроме третьего, где вы сидите здесь и делаете вид, что работаете.

– Мне не нужен выходной.

– Тогда фасад.

Она ушла, и я развернула фасад. Проверила остальные листы и нашла ещё одну ошибку, в отметках карниза, мелкую, но такую, за которую в обычный день сама устроила бы себе выговор. Итан принёс мне кофе с корицей, поставил на край стола и неловко потоптался рядом. Он был хорошим архитектором и прекрасным человеком, но утешать не умел совершенно, и это меня трогало.

– Слышал, – сказал он. – Мне жаль, Эв. Он кретин.

– Спасибо, Итан.

– Если хочешь, я могу… ну… не знаю. Испортить ему что-нибудь? Я хорошо разбираюсь в вентиляции.

Я засмеялась впервые за полтора дня, и смех получился почти нормальным. Но кофе, когда Итан ушёл, я выпить не смогла. В стрессе я не пью кофе, и знал об этом только один человек, который четыре месяца параллельно знал кое-что ещё. Я вылила стаканчик в горшок с фикусом у окна, и фикус, судя по его виду, давно привык к таким жертвам.

В обед пришло письмо от Натана. Короткое, аккуратное, с правильно расставленными запятыми, как все его письма. Он поговорил с арендодателем, мистером Ковальски, тот согласен вывести меня из договора на квартиру в Парк-Слоуп, юрист пришлёт документ на подпись до конца недели. В конце стояло «Прости». Слово стояло отдельно от остального текста, будто его приклеили в последний момент. Я написала «Жду документ» и нажала «отправить», пока не добавила чего-нибудь, о чём пожалела бы.

Вечером я поехала к родителям.

Они жили в Кенсингтоне, в старом доме на две семьи с покосившимся крыльцом, которое папа каждую весну обещал перебрать и каждую осень находил дела поважнее. Бабушка жила через два квартала, в доме с лифтом, куда переехала три года назад после долгих скандалов, в которых она называла лифт «капитуляцией», а мама называла её «упрямой старой ослицей». В тот вечер бабушка пришла к нам на ужин, и я увидела её ещё с улицы: она стояла у крыльца и смотрела на четыре ступеньки так, как альпинист смотрит на вершину.

Поднялась она с двумя остановками. Я шла сзади и видела, как во второй раз она взялась за перила обеими руками и сделала вид, что разглядывает папины хризантемы в горшке. Хризантемы засохли ещё в прошлом месяце.

Мама открыла дверь и, не говоря ни слова, обняла меня так крепко, что хрустнула спина. Маленькая, энергичная, с короткими седыми кудрями и руками, вечно пахнущими клеем и старой бумагой, потому что двадцать лет держала в Бруклине мастерскую по ремонту и переплёту книг. Она умела спорить с налоговой, с поставщиками кожи и с моими школьными учителями одинаково громко и одинаково успешно. В её объятиях я на секунду почувствовала себя восьмилетней, и это было так хорошо, что я испугалась снова разреветься.

– Я его переплету, – прошептала мама мне в волосы. – В телячью кожу. И поставлю на полку между Иудой и налоговым кодексом.

– Мам.

– Что «мам»? Имею право. Я ему на прошлый День благодарения пирог пекла. С пеканом, Эви. Я пеканы вручную колола.

Папа вышел из кухни с полотенцем через плечо. Высокий, сутулый, немногословный, он всю жизнь заботился о муниципальных зданиях и о нас с той же спокойной основательностью, с какой проверял котельные и пожарные лестницы. Обнимать меня при маме он не стал, чтобы не устраивать соревнования, только положил ладонь мне на затылок, тяжёлую и тёплую, и подержал так пару секунд.

– Ты ела? – спросил он.

– Не помню.

– Значит, нет. Садись.

За ужином мама говорила за всех. Она перечислила, что сделает с Натаном, с его машиной, с его матерью, которая на помолвке называла меня «наша девочка», и с его коллегой, которую мама в глаза не видела, но уже ненавидела за серьги-полумесяцы. О серьгах я ей не рассказывала, и откуда она это узнала, осталось загадкой. Папа ел молча и время от времени задавал вопросы, на которые можно было ответить цифрами, и от этого мне становилось легче. Вернут ли деньги за зал? Нет. Кто подписывал договор с флористом? Я. Освободят ли меня от аренды письменно? Да, обещают до конца недели. Ты уверена, что письменно? Уверена, папа.

Бабушка весь ужин почти молчала, и это пугало больше всех маминых проклятий, вместе взятых. Бабушка Мэгги молчала только за картами и на похоронах.

После ужина мы, как всегда, сели играть в джин-рамми, потому что в нашей семье карты были чем-то вроде религии. Раздавала бабушка, и руки у неё были прежние, ловкие, с распухшими суставами и тонким золотым кольцом, которое она не снимала пятьдесят лет. Она выиграла первую партию, потом вторую. На третьей я сбросила не ту карту, бабушка тут же объявила джин, и я машинально сказала:

– Подожди. Покажи правила.

– Какие ещё правила? Ты играешь в это с шести лет.

– Там есть пункт про сброс после…

– Эвелин Маргарет Паркер. – Бабушка положила карты и посмотрела на меня поверх очков. – Ты проиграла. Смирись.

Я засмеялась, и бабушка тоже – громко, хрипло, своим знаменитым смехом, на который в ресторанах оборачивались официанты. А потом смех оборвался. Она прижала ладонь к груди и сидела, глядя в одну точку и мелко, часто дыша. Мама вскочила и загремела на кухне ящиком с таблетками. Папа молча пододвинул свой стул к бабушкиному. А я сидела с картами в руке и видела то, на что раньше не позволяла себе смотреть: синеву у краёв её губ, отёкшие щиколотки над туфлями, которые стали ей тесны, и то, как она старается дышать неглубоко, будто воздух вдруг подорожал.

– Перестаньте на меня таращиться, – сказала она через минуту, когда отпустило.

Позже, когда мама ушла мыть посуду, а папа пошёл за курткой, чтобы проводить бабушку до её лифта, я осталась с ней в прихожей, пока она медленно застёгивала пальто. Она перехватила мою руку. Пальцы у неё были холодные.

– Слушай меня, – тихо сказала бабушка. – Ты мне ничего не должна. Ни свадьбы, ни платья, ни танца. Платье я в любом случае надену, хоть за молоком, хоть на собственные похороны.

– Ба.

– И ты ни в чём не виновата. Этот Натан просто идиот и не стоит твоего мизинца.

Она поцеловала меня в щёку и ушла, опираясь на папину руку, а я осталась в прихожей с чувством, что меня отругали за преступление, которого я ещё не совершила.

Я пошла на кухню помочь маме и остановилась в коридоре: папа вернулся раньше, чем я думала, и говорил с ней вполголоса у раковины. Текла вода, звякали тарелки, но его голос, низкий и ровный, прорезал этот шум.

– …кардиолог сказал, клапан сужается быстрее, чем они думали. Направляют в специализированный центр, на полное обследование. Говорит, без вмешательства…

– Не при Эви, – оборвала мама. – Слышишь? Только не сейчас. Ей и так хватает.

Вода продолжала течь. Я тихо вернулась в гостиную, села на диван и уставилась в телефон, будто пишу сообщение.

В метро я, конечно, сделала то, чего делать было нельзя. Загуглила. Я архитектор, а не кардиолог, и прекрасно понимала, что интернет не знает мою бабушку, её сердце и её упрямство, но открыла одну статью, вторую, потом медицинский форум, где чья-то дочь писала о своей матери. «Тяжёлый симптомный стеноз», «без лечения», «прогноз». Цифры там были короткие и страшные, и мой натренированный на расчёты мозг тут же сложил их в простую мысль: если я сейчас отменю свадьбу и перенесу её на следующий год, бабушка может её не увидеть. Может, конечно, и увидеть. Но «может» было последним словом, на которое я в тот вечер готова была поставить.

Когда я поднималась к себе на третий этаж, позвонила Рене.

– Эвелин, дорогая, прости, что поздно! – Голос у неё был бодрый, будто на дворе полдень. – Просто хотела напомнить про пятницу. И флорист спрашивает, оставляем ли мы пионы в арке или делаем микс с ранункулюсами, потому что…

– Рене. – Я прислонилась лбом к своей двери. – Дайте мне сутки.

В трубке воцарилась тишина. За всё время нашего знакомства Рене ни разу не молчала дольше двух секунд.

– Конечно, – сказала она наконец совсем другим голосом, человеческим и тихим. – Сутки. Я ничего не трогаю.

Шарлотта пришла в десять со своим аварийным набором: бутылка красного, огромная пачка чипсов с уксусом, плитка горького шоколада и упаковка бумажных платков, которую она швырнула на диван со словами «на всякий случай, без давления». Она обняла меня в дверях, долго и молча, потом отстранилась и окинула взглядом квартиру. Я знала, что она видит: схему рассадки, всё ещё прилепленную скотчем к стене над столом, платье в чехле на дверце шкафа, нетронутую стопку карточек.

– Ты ничего не отменила, – сказала она.

– Я дала себе сутки.

– Сутки на что?

– На то, чтобы подумать.

Шарлотта посмотрела на меня так же пристально и тревожно, как в школе, когда я говорила, что всё в порядке, а у меня в рюкзаке лежал дохлый голубь. Она открыла было рот, но я сунула ей бокал, и она решила отложить допрос.

Минут через двадцать, когда мы сидели на полу, привалившись к дивану, с чипсами между нами, Шарлотта полезла в телефон и сунула мне экран.

– Это тебе. Терапевтическое.

На экране был Джулиан Эшфорд. Мокрый, в прилипшей к груди белой рубашке, с каплями шампанского на подбородке и лицом человека, который только что узнал, что мир устроен несправедливо. Рядом блондинка в чёрном платье замерла с пустым бокалом. Заголовок обещал скандал, шампанское и отвергнутую невесту.

Я засмеялась. Смеялась так, что пришлось прижать ко рту ладонь, потом вторую, а потом я просто легла на пол и хохотала в потолок, пока не заболел живот. Шарлотта смотрела на меня с таким облегчением, будто это было частью врачебного плана.

– Его наконец кто-то облил, – выговорила я, вытирая глаза. – Жаль, что не овсянкой.

– Я передам ему твои пожелания.

– Не надо. Он и так знает, что я о нём думаю.

– Он ещё вчера заявил маме, что женится, – добавила Шарлотта, отправляя в рот чипсину. – Скоро. На ком, не сказал. По-моему, он сам не знает.

– Бедная женщина, – с искренним сочувствием сказала я. – Кем бы она ни была, я пошлю ей соболезнования.

Шарлотта фыркнула в бокал. Потом посерьёзнела и отставила вино.

– Эви. Что ты собираешься делать?

– Не знаю.

– Неправда. У тебя лицо, как перед дебатами. Ты что-то считаешь.

Я не ответила. Шарлотта знала меня восемнадцать лет и слишком хорошо читала моё лицо, поэтому я просто положила голову ей на плечо. Она замолчала и гладила меня по волосам, пока бутылка не опустела. Уходя в полночь, она ещё раз обняла меня в дверях и пообещала, что если я сделаю какую-нибудь глупость, не посоветовавшись с ней, она расскажет моей маме про татуировку у меня на лодыжке, которую мама до сих пор считает переводной.

Когда дверь за ней закрылась, я вернулась к столу и долго смотрела на схему рассадки. Сто двадцать имён. Двенадцать столов. Бабушка за первым столом, в сиреневом платье, которое ей идёт. Квартет, пионы, читальня с лепным карнизом, торт с лимонным кремом, который я выбирала три дегустации подряд. Всё было готово, оплачено, подтверждено и стояло на своих местах, как здание, которому осталось достроить один этаж. Не хватало одного человека. И этот человек, как выяснилось, был самой заменяемой деталью всей конструкции. Натан доказал это лучше любого расчёта.

Мысль была безумная. Я посмотрела на неё со всех сторон, как смотрю на чужой проект, в котором подозреваю ошибку, и с ужасом поняла, что в несущих конструкциях ошибок нет. Только в моральных, юридических и всех остальных. Брак по договору. На год. Отдельные деньги, отдельные жизни, никакой любви, никаких иллюзий. Настоящая свадьба для бабушки, которая будет танцевать в своём сиреневом платье, и тихий развод через год, когда всё уляжется, когда её подлечат, когда я смогу сказать правду, не рискуя её сердцем.

Я открыла ноутбук, создала новый документ и после долгого раздумья напечатала заголовок: «Технические требования к жениху».

Первым пунктом я написала «Не Натан». Вторым – «Без судимостей». Третьим – «Умеет медленно танцевать, не наступая на ноги». Четвёртым, подумав, – «Не привлекает меня физически». Потом закрыла ноутбук, посидела в темноте, послушала, как за стеной ворочается соседская собака, и открыла его снова.

К двум часам ночи список был готов. Я написала Мэдди, бывшей однокурснице, которая знала по именам всех завсегдатаев бара на Атлантик-авеню и всех бруклинских предпринимателей, когда-либо пивших там негрони.

«Мэдди, у тебя есть знакомые одинокие мужчины, которым срочно нужна жена? Я не шучу».

Ответ пришёл через минуту.

«Ты пьяна?»

Я посмотрела на пустую бутылку на полу, на платье в чехле, на бабушкину фотографию в телефоне, оставшуюся без ответа, и напечатала:

«Трезва как никогда. Завтра в восемь?»

Глава 4

ЭВЕЛИН

За одиннадцать дней до свадьбы

Бар назывался «Гвоздь» и полностью оправдывал название: узкий, длинный, с кирпичными стенами, увешанными старыми инструментами, и стойкой из спасённой при сносе балки, в которую действительно были вбиты кованые гвозди. Я машинально отметила, что балку плохо обработали и через пару лет она пойдёт трещинами по торцам, и подумала, что если начну рассказывать об этом незнакомым мужчинам, замуж меня не возьмут даже по договору.

Мэдди уже сидела у стойки, в кожаной куртке и с неизменным негрони, и помахала мне так энергично, будто я вернулась с войны. Она была из тех людей, которые знают всех: бариста в соседнем квартале, владельца цветочной лавки, двух городских советников и половину бруклинских стартаперов, которые приходили сюда обсуждать, как изменят мир с помощью приложения для выгула собак.

– Покажи руки, – потребовала она, когда я села.

– Зачем?

– Хочу убедиться, что ты не дрожишь. Ты вчера в два ночи написала мне про срочную жену. Я решила, что тебя похитили и заставили печатать под дулом пистолета.

– Меня никто не похищал. Я просто посчитала.

– Ты всегда «просто считаешь», а потом мы оказываемся в Монреале без обратных билетов.

Монреаль случился один раз, на третьем курсе, и это была не моя вина. Я заказала белое вино, потому что хотела сохранить ясную голову, и коротко, без подробностей, рассказала Мэдди про Натана. Мэдди выругалась так изобретательно, что бармен уважительно поднял бровь, а потом смерила меня долгим взглядом.