Автобиография йога

Красивое лицо моего наставника обрамляли пышные кудри. Его темные глаза были бесхитростны и прозрачны, как у ребенка. Все движения его хрупкого тела отмечала спокойная неторопливость. Всегда нежный и любящий, он был твердо уверен в том, что все сущее пронизано истиной бесконечного сознания. Многие из наших счастливых часов, проведенных вместе, были посвящены глубокой крийя-медитации.

Кебалананда был известным знатоком древних шастр, или священных книг. Его эрудиция принесла ему титул «Шастри Махасайя», и именно так к нему обычно обращались. Но мои успехи в изучении санскрита недостойны упоминания. Я искал любую возможность отложить в сторону прозаическую грамматику и поговорить о йоге и Лахири Махасайе. Однажды молодой наставник оказал мне услугу, поведав о своей жизни рядом с Мастером:

– Мне выпала редкая удача – целых десять лет оставаться рядом с Лахири Махасайей. Его дом в Бенаресе был целью моего ежевечернего паломничества. Гуру всегда находился в маленькой гостиной на втором этаже. Когда он сидел в позе лотоса на деревянном стуле без спинки, ученики окружали его полукругом, словно бусины в ожерелье. Его глаза сверкали и танцевали от божественной радости. Они были всегда полузакрыты, когда он смотрел сквозь внутренний телескоп в сферу вечного блаженства. Он почти никогда не говорил подолгу. Иногда его взгляд останавливался на каком-нибудь ученике, которому в тот момент нужна была помощь, и тогда целебные слова извергались, как лавина света.

От взгляда Мастера во мне расцветал неописуемый покой. Я был пропитан его ароматом, словно исходящим от лотоса бесконечности. Быть рядом с ним, даже не обмениваясь ни единым словом по несколько дней, – это опыт, который изменил все мое существо. Если на пути моей концентрации возникал какой-либо невидимый барьер, я медитировал у стоп гуру. Так я легко постигал самые сложные состояния. В присутствии менее значительных учителей такие ощущения от меня ускользали. Учитель был живым храмом Божьим, тайные двери которого открыты для всех учеников благодаря преданности.

Лахири Махасайя не был книжным толкователем Священных писаний. Он погружался в «божественную библиотеку» без особых усилий. Фонтаны слов и мыслей изливались из источника его всеведения. У него был удивительный ключ, который открывал доступ к глубокой философской науке, много веков назад заложенной в Ведах [Прим. 4–6]. Если его просили объяснить различные уровни сознания, упомянутые в древних текстах, он с улыбкой соглашался: «Я пройду через эти состояния и тогда расскажу вам о своих ощущениях». Таким образом, он был диаметрально не похож на учителей, которые заучивают наизусть Священные писания, а затем излагают нереализованные абстракции. Наш неразговорчивый Гуру часто давал ближайшим ученикам такое наставление: «Пожалуйста, разъясняйте священные строфы по мере того, как их смысл до вас доходит. Я буду направлять ваши мысли, чтобы получилось правильное толкование». Таким образом, многие высказывания Лахири Махасайи были записаны вместе с подробными комментариями различных учеников.

Учитель никогда не советовал впадать в рабскую веру: «Обретите уверенность в присутствии Бога через свой собственный радостный контакт с ним в медитации». С какой бы проблемой ни сталкивался ученик, для ее решения гуру советовал крийя-йогу.

«Когда меня больше не будет в этом теле и я не смогу направлять вас, – говорил он, – йогический ключ не утратит своей эффективности. Эту технику нельзя связать, свернуть и забыть, как теоретическое вдохновение. Неустанно продолжайте свой путь к освобождению с помощью крийи, сила которой заключается в практике».

По моему личному мнению, крийя, как средство, ведущее людей к спасению за счет их собственных усилий, – это самый эффективный из всех методов, которые разработал человек в его стремлении к Бесконечному. Благодаря ее использованию всемогущий Бог, сокрытый во всех людях, стал зримо воплощаться в теле Лахири Махасайи и в телах множества его учеников», – таким искренним свидетельством Кебалананда завершил свою речь.

Лахири Махасайя совершил в присутствии моего наставника еще одно чудо, подобное чудесам Христа. Однажды Кебалананда рассказал эту историю, не отрывая взгляда от лежащих перед нами санскритских текстов:

• Один слепой ученик по имени Раму вызывал у меня искреннюю жалость. Я спрашивал себя, неужели ему никогда не придется увидеть свет – ведь он преданно служил нашему Учителю, в котором Божественное сияло в полную силу. Однажды утром я попытался поговорить с Раму, но несколько часов он терпеливо сидел, обмахивая Гуру самодельной панкхой из пальмовых листьев. Когда преданный наконец вышел из комнаты, я поспешил за ним.

«Раму, когда ты перестал видеть?» – «Господин, я слеп с самого рождения! Никогда мои глаза не были благословлены проблеском солнца». – «Наш всемогущий Гуру может тебе помочь. Пожалуйста, обратись с мольбой».

На следующий день Раму робко подошел к Лахири Махасайе. Ученику было стыдно просить, чтобы к его духовному изобилию добавилось физическое богатство, однако он собрался с духом: «Учитель, в тебе живет Просветитель космоса. Молю тебя, обрати Его свет в мои глаза, чтобы я почувствовал, как меркнет в сравнении с ним сияние солнца». – «Раму, кто-то намеренно поставил меня в щекотливое положение. У меня нет целительной силы». – «Господин, Бесконечный внутри тебя наверняка умеет исцелять». – «Что ж, Раму, это другое дело. Пределов для Бога нет нигде! Тот, кто зажигает звезды и клетки плоти таинственным сиянием жизни, несомненно, способен дать твоим глазам свет понимания».

Учитель коснулся лба Раму в точке между бровями [Прим. 4–7]: «В течение семи дней сосредотачивай свой ум на этом месте и часто повторяй имя пророка Рамы [Прим. 4–8]. Великолепие солнца подарит тебе особый рассвет».

Через неделю – о чудо! – это случилось. Раму впервые увидел прекрасный лик природы. Всеведущий безошибочно велел своему ученику повторять имя Рамы, которого тот почитал больше всех остальных святых. Вера Раму стала той благочестиво вспаханной почвой, на которой проросло мощное семя постоянного исцеления, заложенное силой гуру.

Кебалананда на мгновение замолчал, а затем снова принялся чествовать своего Мастера щедрыми похвалами:

• Во всех чудесах, которые совершал Лахири Махасайя, была очевидная закономерность: Гуру не относился к ним личностно и никогда не допускал, чтобы принцип эго [Прим. 4–9] стал считать себя причиной происходящего. Благодаря совершенству безоговорочной преданности Мастер свободно пропускал через себя Высшую целительную силу.

Многочисленные тела, которые обрели чудесное исцеление благодаря Лахири Махасайе, в конечном итоге все равно оказались в огне кремации. Однако его подлинные, непреходящие чудеса – это безмолвные духовные пробуждения, которые он вызывал в учениках, и сами эти ученики, подобные Христу.

Что касается меня, то я так и не стал знатоком санскрита: то, чему научил меня Кебалананда, я назвал бы синтаксисом прорицателей.

[Прим. 4–1] Буквально – «отречение». От санскритского глагола, означающего «отбросить в сторону».

[Прим. 4–2] Последствия прошлых действий, в этой или прошлой жизни; от санскритского «кри» – «делать».

[Прим. 4–3] «Бхагавадгита», IX, 30–31. Кришна был величайшим пророком Индии, а Арджуна – его выдающимся учеником.

[Прим. 4–4] Я всегда называл его Ананта-да. Здесь «-да» – уважительный суффикс, который в индийской семье младшие братья и сестры добавляют к имени старшего брата.

[Прим. 4–5] На момент нашей встречи Кебалананда еще не вступил в Орден свами, и его обычно называли «Шастри Махасайя». Чтобы избежать путаницы с именем Лахири Махасайи (или Мастера Махасайи), я называю своего наставника по санскриту только его более поздним монашеским именем – Свами Кебалананда. Его биография недавно была опубликована на бенгальском языке. Кебалананда родился в 1863 году в округе Кхулна (Бенгалия), а оставил свое тело в Бенаресе в возрасте шестидесяти восьми лет. При рождении его назвали Ашутош Чаттерджи.

[Прим. 4–6] Четыре древние Веды включают в себя более ста дошедших до нас канонических трудов. В своем «Дневнике» Ральф У. Эмерсон отдал дань ведической мысли такими словами: «Она возвышенна, как жара, ночь и бездыханный океан. В ней собраны все религиозные чувства, все убеждения великой этики, которые, в свою очередь, посещают каждый благородный поэтический ум… Нет смысла откладывать книгу в сторону; если я доверяю себе в лесу или в лодке посреди пруда, то Природа тут же превращает меня в брахмана: вечная необходимость, вечная компенсация, непостижимая сила, нерушимая тишина… Вот ее кредо. Покой, говорит она мне, чистота и абсолютное отрешение – эти панацеи искупают все грехи и приводят тебя к блаженству Восьми Богов».

[Прим. 4–7] Место пребывания «единого», или духовного, ока. В момент смерти сознание человека обычно обращается к этому святому месту, что объясняет поднятые к небу глаза умерших.

[Прим. 4–8] Центральная священная фигура санскритского эпоса Рамаяны.

[Прим. 4–9] Аханкара, эгоизм; буквально «я делаю». Первопричина двойственности, или иллюзии майи, при которой субъект (эго) предстает как объект; создания воображают себя творцами.

Глава 5. «Благоухающий святой» демонстрирует чудеса

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом».

У меня не было такой соломоновой мудрости, которая могла бы меня утешить; выходя из дома, я внимательно оглядывался по сторонам в поисках лица предначертанного мне Гуру. Но мой путь не пересекался с его путем до тех пор, пока я не закончил учебу в средней школе.

Два года прошло между нашим с Амаром побегом в Гималаи и великим днем появления Шри Юктешвара в моей жизни. За это время я познакомился со многими мудрецами – Благоухающим Святым, Свами Тигром, Нагендрой Натхом Бхадури, Мастером Махасайей и знаменитым бенгальским ученым Джагадисом Чандрой Босом.

Моей встрече с Благоухающим Святым предшествовали две истории; в одной вы найдете гармонию, а в другой – повод посмеяться.

– Бог прост. Все остальное сложно. Не ищи абсолютных ценностей в относительном мире природы, – это философское рассуждение мягко коснулось моих ушей, когда я стоял перед изображением Кали в тишине храма. Обернувшись, я увидел высокого мужчину, чье одеяние – или, скорее, отсутствие одеяния – выдавало в нем странствующего садху.

– Вы поистине проникли в путаницу моих мыслей! – благодарно улыбнулся я. – Удивительное сочетание благих и ужасных аспектов природы, символом которых является Кали [Прим. 5–1], озадачивало и более мудрые головы, чем моя!

– Мало найдется тех, кто разгадает ее тайну! Добро и зло – сложная загадка, которую жизнь, на манер сфинкса, ставит перед каждым разумным существом. Не пытаясь найти решение, большинство людей расплачиваются жизнью – сегодня это такое же наказание, как во времена Фив. То тут, то там возвышается одинокий деятель, который ни за что не признает своего поражения. Из дуальности майи [Прим. 5–2] он извлекает непреложную истину единства.

– Вы говорите убедительно, господин.

– Я уже давно занимаюсь честным самоанализом. Я выбрал изысканно болезненный подход к мудрости. Самокопание, неустанное наблюдение за мыслями – это суровый и сокрушительный опыт. Он сокрушает самое стойкое эго. Но истинный самоанализ математически способствует появлению провидцев. Путь «самовыражения», индивидуального признания, ведет к появлению эгоистов, уверенных в своем праве частным образом интерпретировать Бога и Вселенную.

– Перед такой самонадеянной оригинальностью истина, конечно, смиренно отступает, – вставил я, искренне наслаждаясь этой беседой.

– Человек не сможет постичь вечную истину, пока не освободится от претензий. Людской разум, покрытый вековой тиной, кишит бесчисленными и отвратительными глобальными иллюзиями. Когда человек впервые вступает в схватку с внутренними врагами, меркнут любые мирские войны! С этими врагами не сравнится самый яростный противник, и их не одолеть с помощью устрашения или грубой силы! Вездесущие, неутомимые, преследующие человека даже во сне, искусно оснащенные миазматическим оружием, эти солдаты невежественной похоти стремятся уничтожить всех нас. Безрассуден тот, кто хоронит свои идеалы, покоряясь общей судьбе. Может ли он казаться каким-то иным, кроме как бессильным, деревянным, недостойным?

– Уважаемый господин, неужели у вас нет сочувствия к сбитым с толку массам?

Мудрец на мгновение замолчал, а затем уклончиво ответил:

– Одновременно любить невидимого Бога, Вместилище всех добродетелей, и видимого человека, который, похоже, не обладает ни единой добродетелью, – непростая задача! Но изобретательность подобна лабиринту. Внутреннее исследование вскоре выявляет свойство, одинаково присущее всем человеческим умам, – стойкое родство эгоистических мотивов. Хоть в каком-то смысле братство людей становится явным. За этим открытием следует ошеломляющее смирение. Оно перерастает в сострадание к ближним, которые слепы к целительным возможностям души, ожидающей своего исследования.

– Святые всех времен, господин, переживали мирские горести так же, как и вы.

– Только поверхностный человек теряет чуткость к бедам других людей, погружаясь в свои собственные страдания, – суровое лицо садху заметно смягчилось. – Тот, кто практикует саморассечение скальпелем, познает распространение вселенской жалости. Ему дается освобождение от оглушительных требований эго. На такой почве расцветает любовь к Богу. Наконец, Творение обращается к своему Создателю, хотя бы для того чтобы в отчаянии спросить: «Почему, Господи, почему?» Низменные удары боли приводят человека к Бесконечному Присутствию, одна красота которого должна его манить.

Мы с незнакомым мудрецом стояли в калькуттском храме Калигхат, куда я зашел полюбоваться знаменитым великолепием. Мой случайный собеседник широким жестом показал, насколько бессмысленно это вычурное достоинство:

– Кирпичи и известковый раствор поют нам мелодию, которую никто не услышит; сердце открывается только для человеческого пения бытия.

Мы подошли к дверям, залитым манящим солнечным светом. Мимо нас во всех направлениях двигались толпы преданных.

– Ты молод, – мудрец задумчиво посмотрел на меня. – Индия тоже молода. Древние риши [Прим. 5–3] изложили неискоренимые принципы духовной жизни. Их заезженных изречений достаточно для наших дней и для нашей страны. Дисциплинарные предписания, которые остаются неизменными, несмотря на коварство материализма, по-прежнему формируют Индию. Много тысячелетий (ученые, донельзя смущенные, тщетно пытаются подсчитать, сколько именно!) скептическое время подтверждало ценность Вед. Прими это как свое наследие.

Когда я почтительно прощался с красноречивым садху, он высказал ясновидческое прозрение:

– После того, как ты сегодня отсюда уйдешь, тебя ожидает необычный опыт.

Я покинул территорию храма и бесцельно побрел дальше. Завернув за угол, я столкнулся со старым знакомым – одним из тех словоохотливых парней, чьи речевые способности игнорируют время и охватывают вечность.

– Я отпущу тебя очень скоро, если ты расскажешь мне все, что произошло за шесть лет нашей разлуки.

– Какой парадокс! Я вынужден покинуть тебя прямо сейчас.

Но он удержал мою руку, пытаясь все-таки расспросить о горячих новостях и лакомых сплетнях. Я с удивлением подумал, что он похож на голодного волка; чем дольше я говорил, тем более жадно он принюхивался к сказанному. Я мысленно обратился к богине Кали с просьбой подкинуть мне изящный способ побега.

Внезапно парень встрепенулся и куда-то отошел. Я вздохнул с облегчением и ускорил шаг, опасаясь рецидива информационной лихорадки. Услышав за спиной торопливые шаги, я ускорился вдвойне. Я не осмеливался оглянуться, но болтливый юноша одним прыжком догнал меня и весело хлопнул по плечу:

– Я забыл рассказать тебе о Гандхе Бабе (Благоухающем Святом), который почтил своим присутствием вон тот дом, – парень указал на жилище в нескольких ярдах от нас. – Познакомься с ним, он интересный. Возможно, тебя ожидает необычный опыт. Прощай.

На этот раз он действительно ушел.

У меня в голове всплыло предсказание садху из храма Калигхат, сформулированное в похожих выражениях. Весьма заинтригованный, я вошел в указанный дом, и меня провели в просторную гостиную. На толстом оранжевом ковре повсюду сидели люди, скрестив ноги. До моего слуха донесся благоговейный шепот:

– Взгляните на Гандху Бабу в леопардовой шкуре. Он может придать естественный аромат любому цветку, у которого от природы нет запаха, или оживить увядший цветок, или заставить кожу человека источать восхитительный аромат.

Я посмотрел прямо на святого, и его быстрый взгляд встретился с моим. То был полный бородатый мужчина со смуглой кожей и большими блестящими глазами.

– Сынок, я рад тебя видеть. Скажи, чего ты ищешь. Хочешь немного духов?

– Для чего? – его поведение показалось мне довольно ребяческим.

– Чтобы испытать чудесный способ наслаждаться духами.

– Ты используешь Бога для создания запахов?

– Ну и что с того? Бог все равно создает духи.

– Да, но Он создает хрупкие соцветия с лепестками, чтобы наслаждаться ими, пока они свежи, а затем выбрасывать. Ты умеешь материализовывать цветы?

– Я материализую запахи, дружок.

– Значит, парфюмерным фабрикам предстоит банкротство.

– Я позволю им продолжать заниматься своим делом! Моя цель – демонстрировать силу Бога.

– Сэр, неужели нужно лишний раз доказывать, что Бог есть? Разве Он и так не творит чудеса, во всем и повсюду?

– Да, но мы тоже должны проявлять часть Его бесконечного творческого разнообразия.

– Сколько времени тебе потребовалось, чтобы овладеть этим искусством?

– Двенадцать лет.

– Для создания ароматов астральными средствами! Похоже, мой достопочтенный святой, вы потратили дюжину лет на ароматы, которые можно приобрести за несколько рупий в цветочном магазине.

– Духи увядают вместе с цветами.

– Духи увядают со смертью. Почему я должен желать того, что доставляет удовольствие только телу?

– Господин философ, ты доставляешь удовольствие моему разуму. А теперь протяни правую руку.

Он сделал благословляющий жест. Я находился в нескольких футах от Гандха Бабы, и рядом не было никого другого, кто мог бы коснуться моего тела. Я протянул руку, но йог к ней не притронулся.

– Какой аромат ты хочешь?

– Розы.

– Да будет так.

К моему великому удивлению, из центра моей ладони донесся чарующий аромат розы. Я с улыбкой взял из ближайшей вазы большой белый цветок без запаха.

– Может ли этот цветок, который ничем не пахнет, пропитаться ароматом жасмина?

– Да будет так.

От лепестков мгновенно распространился запах жасмина. Я поблагодарил чудотворца и сел рядом с одним из его учеников. Тот сообщил мне, что Гандха Баба, чье настоящее имя было Вишудхананда, узнал много удивительных секретов йоги от какого-то тибетского мастера. Тот тибетский йог, как меня заверили, прожил более тысячи лет.

– Его ученик Гандха Баба не всегда совершает свои чудеса с ароматами в той простой словесной манере, которую ты только что наблюдал, – сказал ученик с явной гордостью за своего учителя. – Его методы бывают очень разными, что соответствует различиям в темпераментах людей. Он великолепен! Среди его последователей много представителей калькуттской интеллигенции.

Я внутренне решил не относить себя к их числу. Гуру, которого можно было бы назвать «чудесным» в буквальном смысле слова, мне не понравился. Вежливо поблагодарив Гандху Бабу, я ушел. По пути домой я размышлял о трех разных встречах, которые произошли в тот день.

Когда я вошел в наш дом на Гурпар-роуд, моя сестра Ума встретила меня восклицанием:

– Ты становишься таким стильным, когда пользуешься духами!

Не говоря ни слова, я жестом предложил ей понюхать мою руку.

– Какой приятный аромат розы! И удивительно сильный!

Подумав, что это «очень необычно», я молча поднес к ее ноздрям цветок с астральным ароматом.

– О, обожаю жасмин! – она схватила цветок.

На ее лице отразилось смешное недоумение, когда она несколько раз вдохнула аромат жасмина от цветка, который, как она хорошо знала, не имеет запаха. Реакция Умы развеяла мои подозрения, что Гандха Баба ввел меня в состояние гипноза, при котором только я один мог бы различать эти ароматы.

Позже я услышал от своего друга Алакананды, что Благоухающий Святой обладал силой, которую я искренне пожелал бы иметь миллионам голодающих в Азии, а сегодня и в Европе.

– Как-то раз я вместе с сотней других гостей находился в доме Гандхи Бабы в Бурдване, – сказал мне Алакананда. – Проходило какое-то торжественное мероприятие. Поскольку считалось, что йог обладает способностью извлекать предметы из воздуха, я, смеясь, попросил его материализовать несколько мандаринов (а сезон мандаринов тогда еще не начался). Воздушные «лучи» [Прим. 5–4], лежащие перед гостями на тарелках из банановых листьев, сразу же вздулись. Внутри каждой из них оказалось по одному очищенному мандарину. Я откусил свой кусочек с некоторым трепетом, но вкус фрукта показался мне восхитительным.

Прошли годы, и я, благодаря внутреннему осознанию, понял, как Гандха Баба осуществлял свои материализации. Его метод, увы, недоступен для голодных орд этого мира.

Различные сенсорные раздражители, на которые реагирует человек, – тактильные, зрительные, вкусовые, слуховые и обонятельные – вызываются колебаниями электронов и протонов. Эти вибрации, в свою очередь, регулируются «жизнетронами» – так мы называем неуловимые (даже по сравнению с атомарными) жизненные силы, или энергии, разумно заряженные пятью различными чувственными субстанциями-идеями.

Гандха Баба, настраивая себя на космическую силу с помощью определенных йогических практик, умел направлять жизнетроны таким образом, что они перестраивали свою вибрационную структуру и объективизировали желаемый результат. Его цветочные ароматы, фрукты и другие чудеса были реальной материализацией земных вибраций, а не внутренними ощущениями, вызванными гипнотическим путем [Прим. 5–5].

Чудеса, подобные тем, что демонстрирует Благоухающий Святой, зрелищны, но с духовной точки зрения бесполезны. Они не служат никакой особой цели, кроме развлечения, и представляют собой отход от серьезного поиска Бога.

Врачи при проведении небольших операций используют гипноз как своего рода психотропный хлороформ для людей, которые плохо переносят анестезию. Но если человек часто подвергается гипнотическому воздействию, то оно становится вредным: в этом случае возникает негативный психологический эффект, от которого со временем разрушаются клетки мозга. Гипноз – это вторжение на территорию чужого сознания. Его временные проявления не имеют ничего общего с чудесами, которые совершают люди, достигшие божественной осознанности. Пробудившись в Боге, истинные святые осуществляют изменения в этом мире грез посредством воли, гармонично настроенной на Созидательного Космического Сновидца.

Мастера порицают показную демонстрацию необычных способностей. Персидский мистик Абу Саид однажды посмеялся над факирами, которые гордились своей чудесной властью над водой, воздухом и пространством.

– Лягушка тоже чувствует себя в воде как дома! – с легким презрением заметил Абу Саид. – Ворона и стервятник запросто летают по воздуху; дьявол одновременно присутствует и на Востоке, и на Западе! Истинный человек – это тот, кто живет праведно среди своих собратьев, покупает и продает, но при этом ни на мгновение не забывает о Боге!

В другой раз этот великий персидский учитель так выразил свой взгляд на религиозную жизнь:

– Отбросить то, что у тебя в голове (эгоистичные желания и амбиции), свободно отдавать то, что у тебя в руках, и никогда не уклоняться от ударов судьбы!

Ни беспристрастный мудрец из храма Калигхат, ни йог, обученный в Тибете, не утолили ту жажду, с которой я искал своего Гуру. Для того чтобы это признать, мое сердце не нуждалось в наставнике. Оно так громко восклицало «Браво!» лишь потому, что его совсем не часто вызывали из тишины. Когда я, наконец, встретил Учителя, он на собственном примере показал мне, что такое настоящий человек.

[Прим. 5–1] Кали олицетворяет вечный принцип природы. Традиционно ее изображают в виде четырехрукой женщины, стоящей на форме Бога Шивы, или Бесконечного, потому что природа, или феноменальный мир, коренится в умопостигаемой сущности (noumenon). Четыре руки символизируют основные атрибуты – два благотворных и два разрушительных, – указывая на сущностную двойственность материи или творения.

[Прим. 5–2] Космическая иллюзия, буквально «измеряющий». Майя – это магическая сила творения, благодаря которой в Неизмеримом и Неразделимом со всей очевидностью присутствуют границы и деления. Ральф У. Эмерсон написал следующее стихотворение, озаглавив его «Майя»: