POLARIS

Они миновали дорогу и вышли на широкую плитку перед входом. Люди двигались мимо, кто‑то оборачивался на Кристиана с тем странным ощущением «видел где‑то», но взгляд сразу соскальзывал: очки, смягчённые черты, обычная походка — всё работало.

Он вдруг остановился так резко, что Марта по инерции сделала ещё шаг и почти врезалась в него. Чтобы не влететь, она автоматически выставила вперёд руки, упираясь ладонями ему в грудь.

Кристиан поймал её за талию — легко, одним движением, как будто так и планировал. Пальцы легли уверенно, чуть сильнее, чем требовалось просто для равновесия, и на миг притянули её к себе, сокращая дистанцию до неприлично близкой.

Где‑то совсем рядом дверцы торгового центра открылись, выпуская тёплый воздух и запах кофе. Мимо прошла пара, кто‑то засмеялся. Но у Марты в этот момент сузился весь мир до его рук на своей талии, до мельчайших движений мышц под её ладонями и до одной‑единственной мысли: «Чёрт, ну точно не девственник».

Она сглотнула, чувствуя, как лёгкий жар поднимается к щекам, и выдавила:

— Ненавижу. Я просто ненавижу недосказанности.

Кристиан отпустил её так же легко, как поймал.

— С недосказанностями живут дольше.

Он потянул дверь торгового центра на себя, и они плавно оказались в тамбуре. Марта сделала глубокий вдох, пару раз моргнула, сбрасывая остатки смущения, и резко хлопнула ладонями:

— Ладно, так и быть, закрыли тему. На сегодня.

— Какую именно? — невинно поинтересовался Кристиан.

— Ту, в которой ты делаешь вид, что у тебя тайна века, — отрезала Марта. — Теперь у нас новая тема «поддержка маскировочной легенды». Переходим, так сказать, к практике выживания.

Она развернулась к нему и стала загибать пальцы:

— Смотри сюда. План минимум: трусы, носки, базовые футболки, одна нормальная рубашка, одна худи, одни джинсы и пара спортивок. План максимум — я доживу до вечера и не сойду с ума от ценников.

— Я думал, ты уже сошла с ума от собственных вопросов, — спокойно заметил он, оглядывая пространство.

«Камеры, указатели, лифты. Толпа рыхлая, опасных точек мало».

Привычный скан окружения сработал автоматически, как дыхание — и тут же он поймал себя на этом.

«Обычный парень. Ты обычный. Парень».

Кристиан почти физически заставил себя опустить взгляд от потолка к витрине ближайшего магазина.

— Это другое безумие, творческое, — отмахнулась Марта. — Сейчас у нас бытовое.

Она ткнула пальцем в сторону ближайшего магазина с огромной надписью «-40%» и улыбающейся моделью в белье:

— Начнём с базового слоя цивилизации. Бельё. Теперь у тебя будет личное право выбора расцветки трусов. Это прорыв в области прав биооружия.

— Я не уверен, что готов к такой ответственности.

— Никто не готов, — вздохнула Марта. — Но мы всё равно это делаем.

Она останавливается перед входом в магазин, оборачивается к нему почти официально:

— Итак. Ты не смотришь по углам, а делаешь вид, что интересуешься фасоном. Ты не сканируешь камеры, а смотришь, где примерочные. Справишься?

— Вполне.

— Вот и отлично! Погнали.

— Марта, — негромко зовёт он, входя за ней в зал.

Она оборачивается через плечо:

— Что?

— Если что‑то будет слишком, — он чуть мотает головой в сторону прилавков, людей, — ты тоже можешь говорить «нет». Не только я.

Марта моргает, на секунду сбитая этой сменой ролей.

— Учишь меня личным границам?

— Учусь на твоих, — спокойно отвечает он. — Кажется, так это работает в обычной жизни.

Она смотрит на него ещё полсекунды, потом коротко кивает — почти серьёзно, без улыбки:

— Договорились.

И тут же возвращается к своему привычному тону:

— А теперь выбирай, какой цвет трусов ты хочешь, чтобы я ассоциировала с твоей новой свободной жизнью.

— Чёрный, — отвечает он без раздумий.

— Классика, — вздыхает Марта. — И ведь даже тут ты ничего лишнего не скажешь.

Проходит около получаса. Они переходят из магазина в магазин: яркие вывески, запах стерильности и новой ткани. Марта то и дело нарочно говорит чуть громче обычного, цепляясь за витрины, ценники, мимо проходящих людей — создаёт вокруг них шумовой кокон.

— Смотри, тут ещё скидки на куртки… ага, «только сегодня», как всегда, — бросает она в воздух, будто комментирует для невидимой аудитории.

Сама себе она кажется слегка фальшивой: эта болтовня слишком нарочита, но лучше уж так, чем тишина, в которой мозг начнёт рисовать его руки на её талии ещё раз.

Она шумит ещё активнее — трогает вешалку, почти вслух возмущается:

— Сто сорок за простую рубашку? Да они там с ума сошли…

Кристиан стоит перед витриной. В стекле отражается парень в худи, очках, с опущенными плечами. «Обычный». Без формы, без знаков, без нашивок. Без чего‑то, что говорило бы: вот его место, вот его функция.

Раньше ему одежду просто выдавали. «Твоё — вот это». Цвет, фасон, количество карманов — всё определялось задачей. Там не было вопроса «нравится — не нравится». Было только «подходит — не подходит для операции».

Теперь перед ним ряды вешалок. «Выберите себе». Это странно давит. Почти так же, как тишина перед началом задания.

Кристиан переводит взгляд со своего отражения на стойку с футболками. Рука сначала тянется к чёрной — как к привычному варианту — но он останавливается, отводит руку в сторону и берёт белую. Ту же модель, к которой привык, но не цвет, под который его затачивали годами.

Он поворачивает футболку лицом к себе, смотрит на неё, потом снова — на отражение. На долю секунды взгляд невольно уходит не на себя, а в сторону, где стоит Марта.

Кристиан наконец подмечает, что она хватает вешалки чуть резче, чем надо, смеётся не совсем в такт словам, держит ценник так, будто тот должен её прикрывать. Теперь он очень ясно чувствует: источник её напряжения — не цены.

В бою Кристиан привык: если в системе есть незакрытый узел, он будет тянуть на себя внимание, пока не хлопнет. Здесь — та же логика.

На выдохе он разворачивается и идёт к ней.

Марта как раз ругается на очередной ценник, возмущённо шепча что‑то про «за такие деньги она должна ещё и налоги за меня заплатить». Плечи чуть приподняты, челюсть напряжена.

Он останавливается рядом.

— Отвечая на твой вопрос...

Марта моргает:

— Какой ещё… — и тут же сама себя обрывает. — Оу... Продолжай.

— Опыт есть.

Никаких подробностей. Просто факт, который он кладёт между ними, как любое другое: «я служил там‑то», «у меня такое‑то звание», «я правша». Для него это почти техническое действие: закрыть незавершённый процесс.

И, не разворачивая тему дальше, сразу даёт им обоим удобный выход:

— Что под это подойдёт? — он чуть приподнимает футболку.

Марта ещё несколько секунд смотрит на него и вдруг ей неожиданно становится легче. Как будто кто‑то наконец перестал скрести по внутренней стенке ложкой. Она выдыхает и улыбается. По‑настоящему, без нервной кривизны.

На секунду ей даже хочется сказать какое‑нибудь идиотское «поздравляю», но она вовремя сглатывает эту глупость.

— Белая — это уже смело. Значит, снизу нужен тёмный контраст, чтобы не смотреться, как санитар. Пошли.

Через минуту у Кристиана в руках собирается полный комплект: брюки, ботинки, кожаная куртка, футболка.

Марта отступает, смотрит на всю эту стопку и кивает:

— Вот. Теперь ты похож на человека, который закономерно может понравиться приличной женщине. В том числе и журналистке, — подмигивает.

И толкает его в сторону примерочных:

— Давай, пошёл. Я должна увидеть, на что я тут трачу свои стилистические таланты.

Кристиан хмыкает, но послушно уходит в примерочную.

Пока он там возится с одеждой, Марта прислоняется к стене и вдруг ловит себя на том, что в голове уже крутится только одно:

«Вот Габи расскажу — не поверит. Наш биосолдат сам выбрал футболку и честно подтвердил, что у него графа “сексуальный опыт” не пустая».

И мысль о нём автоматически перестраивается: не «мужик, который только что держал меня за талию», а «главный герой, которого я хочу свести с лучшей подругой, потому что их динамика будет просто космос».

Она почти физически чувствует, как возвращается к привычной роли: шипер, сценарист, режиссёр закулисья. Там, где ей комфортно. Там, где нет липкой личной неловкости — есть сюжет.

Занавеска шуршит — он вот‑вот выйдет.

— Ну давай, герой, покажи, что там у нас с гражданским скином, — бормочет она себе под нос, уже вполне в своём нормальном, ехидно‑заинтересованном режиме.Кристиан выходит из примерочной, на секунду задерживается в проёме и, чуть наклонив голову, спрашивает:

— Подходит под легенду?

— Вид, конечно, убийственный, спору нет, — протягивает она. — Для привлечения женщин — идеально. Для легенды… вообще ни разу.

Она чуть дёргает пальцем за край одежды на его плече.

— Вышло слишком сексуально. С таким "гражданским" нас запомнят даже те, кто обычно в потолок смотрит, — продолжает она суховатым тоном, но в голосе угадывается довольство. — Красивое тело, да. Слишком красивое. Нам это сейчас не надо.

Марта отступает на шаг, прищуривается, прикидывая.

— Надо тебя прикрыть. Что-нибудь более свободное. А это приберём… на потом.

Вечер подбирается почти незаметно: серый свет за окнами густеет, подсветка в квартире Марты берёт на себя основную работу. На столе — недоеденная пицца, кружки с чаем и остатки какого‑то салата, который Габи больше ковыряла, чем ела.

Телевизор выключен: после последнего репортажа с Маркусом они договорились — «новости пока не включаем». Фоном играет тихая плейлистная чушь, почти не различимая.

Габи сидит боком к столу, с терминалом на коленях. Чуть поодаль, на краю столешницы, разложились «итоги» её дня: сложенный штатив, компактная камера, петличный микрофон, серый рекордер с тускло мигающим индикатором. Всё это Габи притащила с собой так же обыденно, как Марта — пиццу. Формально — «инструменты работы», по факту — билет Кристиана прямиком в эфир.

Марта растянулась в углу дивана, обнимая подушку и собственные колени, в домашнем растянутом свитере. Волосы собраны кое‑как, лицо без макияжа, но глаза всё такие же цепкие.

Кристиан устроился на стуле, отодвинутом чуть назад от стола — ровно настолько, чтобы видеть и их, и дверь, и часть окна. На нём новая футболка и тёмные джинсы, сидящие чуть лучше, чем утренние: результат недавнего рейда.

— Ну, подводя итоги, — Марта слегка дергает подбородком в сторону Кристиана, — сегодня мы с этим мужчиной покорили местный ТЦ. Вернее, пытались.

Габи приподнимает бровь, Кристиан чуть заметно отводит взгляд, будто заранее дистанцируется.

— Это было… местами адски неловко. — Она переводит глаза на Габи. — Представь себе взрослого мужика, который ведёт себя как помесь потерявшегося туриста и ворчливого старика. В примерочной стоял, как будто его сейчас расстреливать будут. Продавщица думала, мы его первый раз в люди вывели.

Кристиан что‑то беззлобно бурчит, Марта отмахивается и кивком указывает на него:

— В итоге мы всё‑таки собрали комплект выездного «гражданского». И… — она делает короткую паузу, — купили телефон. С камерой, мессенджерами, всем, чем полагается.

Габи слушает, подпирая щёку кулаком.

— Я, выходит, пропустила всё самое интересное.

Марта качает головой, чуть вытягиваясь на диване.

— Ты не пропустила, — спокойно отзывается она. — Ты просто не была на генеральной репетиции. Будут ещё выходы в люди, поверь.

Она косится на Кристиана, затем снова на Габи:

— Мы ж не за один день из него человека сделаем. Так что у тебя ещё будет шанс поводить Белого демона между витринами.

Габи фыркает, но в голосе уже меньше досады:

— Ладно. Тогда считай меня записавшейся на следующий выезд.

Она проводит пальцем по краю устройства, словно собираясь с мыслями.

— Я сегодня сидела на новостных лентах по тебе, — она коротко кивает в сторону Кристиана, — и по тому, как IceGrid отмывается после побега.

Она листает что‑то на экране, скорее по инерции:

— Жёлтая пресса уже разогрелась. Люди в комментариях тоже.

Габи отрывается от терминала, смотрит сначала на Марту, потом — мимо Кристиана, как будто специально не фиксируя на нём взгляд:

— Маркусу уже не верят. Все их официальные речи звучат как идеально отлакированный пресс‑релиз. И это нам на руку. Но если мы сейчас просто вывалим твоё интервью в сеть, — она неопределённо машет в сторону техники, — получим громкий всплеск на пару дней и волну истерики. В итоге всё объявят «фейком, склеенным в монтаже» и нам будет очень сложно реабилитироваться.

Она говорит ровно, но в голосе слышна привычная деловая жёсткость:

— Поэтому мне кажется, надо действовать аккуратнее. Докидывать информацию порциями, чтобы расшатать почву и создать более широкий резонанс. Сначала — сомнение. Потом — недоверие. Потом — запрос: «А где вообще сам Белый демон и что он скажет?». И вот в этот пик спроса — мы выложим твоё интервью.

Марта слушает, чуть щурясь, покачивает ногой.

— Идеальный день у нас уже есть, — спокойным голосом вставляет она. — Двенадцатое июля.

Габи сразу понимает, о чём речь, но всё равно переспрашивает:

— Годовщина окончания войны за Лёд.

— Ага, — Марта кивает. — Все герои в Канаде, все камеры там же, все официальные речи про мир, стабильность и великую благодарность POLARIS за «хрупкий баланс». Пик пафоса. Если в этот момент перебить общую трансляцию и вывести в эфир тебя, — она переводит взгляд на Кристиана, — с прямой, честной записью, это отзовётся гораздо громче, чем любой одиночный вброс сейчас.

Она чуть двигается, устраиваясь поудобнее:

— За эти недели мы успеем разнести по сетям вопросы, кусочки несостыковок, документы, утечки. Чтобы к двенадцатому все уже варились в ощущении, что что‑то не так, и ждали, когда кто‑то скажет: «Вот, смотрите, правда».

Габи медленно кивает.

— Я поддерживаю. — Она откидывает волосы назад. — Если всё сделать грамотно, к моменту твоего выхода в эфир люди уже будут подготовлены. Они будут не просто слушать, а искать, кому верить — ему или Маркусу. И в этот момент один живой, конкретный человек всегда побеждает корпоративный логотип.

Кристиан молча слушает их. Взгляд у него спокойный, сосредоточенный. Никаких возражений не следует — только лёгкое, почти незаметное движение подбородка, как немой знак, что план принят к рассмотрению.

Напряжение от обсуждения дат и рисков понемногу оседает, вместо него появляется что‑то более плотное, конкретное — ощущение, что разговоры про «когда‑нибудь» подошли к тому месту, где надо наконец сделать первый шаг.

Габи переводит взгляд с Марты на Кристиана, потом — на технику на столе. Она гасит лишние окна на терминале, пододвигает к себе штатив.

— Раз мы уже решили, что делаем, — негромко говорит она, раскладывая секции штатива, — стоит начать с самого простого: записать.

Она поднимается, разворачивает штатив и камеру к нему. Движения точные, отработанные. Камера щёлкает, становясь на место.

Габи подходит ближе, аккуратно крепит петличку на его худи, поправляет провод.

— Когда будешь готов начать, — тихо бросает она, проверяя уровень сигнала на рекордере, — я нажму «запись».

Кристиан смотрит прямо в линзу, как будто там уже сидит весь их североамериканский зрительный зал.

— Я готов, — говорит он.

Камера щёлкает пластиком, когда Габи нажимает на кнопку «стоп». Индикатор на рекордере гаснет, в комнате снова становится слишком тихо: только плейлистное бормотание да лёгкий треск от остывающей духовки.

Кристиан первый отводит взгляд от линзы. Снимает петличку, аккуратно кладёт на стол, как будто это что‑то хрупкое. Ничего не говорит — просто встаёт и уходит к окну, опираясь ладонью о подоконник.

Габи сидит там же, куда подсела к нему перед началом, но теперь будто не знает, куда деть руки. Пальцы автоматически тянутся к рекордеру, проверяют сохранение файла, уровень сигнала, таймкод. Всё в порядке.

И от этого только хуже.

Марта нарушает тишину первой:

— Охренеть, — выдыхает она, не вкладывая в слово ни грамма иронии.

Она откидывается на спинку дивана, зажимает рот ладонью и какое‑то время просто смотрит на Кристиана в профиль. Тот молчит, глядя в чёрное стекло окна, где вместо вида — их отражения и маленький прямоугольник камеры на столе.

— Это… — Габи пытается подобрать формулировку и срывается на честное: — Это было намного жёстче, чем я ожидала.

Она поворачивается на стуле к Кристиану, но тот всё ещё смотрит в окно, будто проверяет, не началась ли за стеклом новая война.

— Крис, — осторожно зовёт она. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

Он чуть поворачивает голову, не полностью.

— Я сделал то, о чём вас просил, — спокойно отвечает. — Рассказал правду. Настолько, насколько мне её дали увидеть изнутри.

Марта качает головой:

— Ты не просто «рассказал правду». Ты сейчас положил на стол такую картинку, что её любой школьник поймёт. И любой мэр, и любая домохозяйка в жопе мира.

Она стучит пальцами по колену, растрёпанно, непривычно для себя:

— Это не доклад для комиссии, не сводка с грифом. Это… это удар по голове. По очень широкой голове.

Габи медленно выдыхает, наконец отрываясь от техники. Откладывает рекордер в сторону, как будто боится обжечься.

— Я думала, нам придётся долго объяснять, подводить, вставлять комментарии, -- признаётся она. — Но после этого интервью…

Марта трет лицо ладонями:

— Чёрт. Ты понимаешь, что это интервью — такая штука, которую потом будут крутить на всех митингах, лекциях, разборках и судебных процессах лет десять?

Габи кивает, уже без тени сомнений. Она снова смотрит на рекордер, как на детонатор:

— Но если хотя бы раз это выйдет в эфир, дальше его никто уже не соберёт обратно. Это зацепит всех. Не только тех, кто и так ненавидит систему. Даже тех, кто верил в неё до последнего.

Тишина растягивается. В ней слышно, как где‑то за стеной сосед включает воду.

Кристиан отворачивается от окна окончательно, возвращается к столу. Берёт в руки рекордер, просто чтобы почувствовать его вес.

— Остаётся сделать так, чтобы хотя бы один раз оно всё‑таки вышло, — говорит он.

Габи смотрит на него долго, потом медленно кивает.

Марта подаётся вперёд, смотрит то на Габи, то на Кристиана:

— Ну что, господин символ? Готов к тому, что через четырнадцать дней половина страны будет обсуждать не легенду о чудовище, а твой голос?

Он задерживает на ней взгляд, потом переводит его на камеру, молча стоящую на штативе.

— Ради этого я и сбежал, — спокойно отвечает он.

Марта поднялась с дивана и, не говоря ни слова, ушла на кухню. Вернулась с бутылкой красного и тремя бокалами.

— Простите, но после такого я по протоколу обязана, — пробормотала она, уже открывая. — Это официальное отмечание исторического момента. Без фуршета, но с алкоголем.

Габи только хмыкнула, пододвигая к себе бокал.

Они чокнулись.

Вино оказалось терпким, слишком тяжёлым для позднего часа, но как будто именно этим и подходящим. Напряжение, висевшее в комнате, размазалось, потеряло остроту.

Кристиан держал свой бокал в руке, как лабораторный образец. Сделал первый глоток — больше из вежливости, чем из желания. Организм отнёсся к алкоголю так же, как и ко всем прочим попыткам повлиять на него химией: почти никак. Тепло по горлу, лёгкий привкус — и всё.

За весь вечер он так и не осилил больше половины. Внимательно выслушивал шутки Марты про «будущего звезду эфира», планы Габи по вбросам, иногда вставлял короткие, сухие реплики, когда речь заходила о деталях безопасности. Девочки спорили о формулировках, о том, как лучше подать тот или иной фрагмент, скатывались в смех от усталости — у него смех вызывал только лёгкий, автоматически контролируемый подъём уголка губ.

Когда часы перевалили за полночь, Марта сдалась первой. Зевнула, уткнулась лбом в подушку и пробормотала что‑то вроде:

— Я официально труп. Если завтра я не встану, передайте миру, что я была права.

Габи ещё пару минут бодалась с собой и терминалом, перепроверяя, что файл точно продублирован и зашифрован. Потом всё‑таки захлопнула крышку, допила вино, посмотрела на Кристиана мутноватым, но всё ещё цепким взглядом.

— Если кто‑то и украдёт это интервью, — сказала она, — он сначала охренеет, а потом всё равно пожалеет.

И пошла в комнату, уже на ходу стягивая худи.

Квартира постепенно стихла. Двери захлопнулись, вода в ванной смолкла, плейлист доиграл до какого‑то бесконечного эмбиента. Кристиан остался в гостиной один — с опустевшими бокалами, сложенной техникой и аккуратным прямоугольником камеры на столе.

Он лёг не сразу. Машинально убрал со стола, проверил замки, привычным взглядом оценил обстановку — как будто ожидал внезапный штурм даже в этой тихой, усталой квартире. Лишь потом вернулся в комнату, сел на край раскладного дивана, на котором ему отвели место.

Попытался лечь.

Тело заняло позу, знакомую ему столько лет: на спине, руки свободны, дыхание ровное. Комната была темна, но не настолько, чтобы его что‑то пугало: после лабораторных камер и полевых баз этот полумрак казался почти уютным.

Сна не было.

Где‑то между вдохом и выдохом сознание просто развернулось назад, как плёнка.

Сначала — коридоры POLARIS. Белый свет, белые стены, белые халаты. Запах антисептика и пластика. Холодный металл кушеток, к которым его пристёгивали в детстве, чтобы не дёргался во время очередного теста или внедрения очередного препарата.

Голоса за стеклом: спокойные, деловые, безэмоциональные.

— Объект демонстрирует устойчивость к…

— Реакция в пределах ожидаемых показателей…

— Повышение болевого порога зафиксировано, побочных эффектов нет…

Потом — учебные полигоны. Те же голоса, но уже через динамики:

— Цель — поражена.

— Время выполнения — ниже нормы.

— Повторить с усложнением условий.

Серые фигуры мишеней менялись на голограммы, голограммы — на живых людей в защитных костюмах. Его учили стрелять, бить, резать, двигаться так, чтобы повалить, обезвредить, добить. Тело запоминало траектории, как чужой язык, выученный до автоматизма. Мышцы отзывались на каждую команду быстрее, чем сознание успевало оценить.

Похвала всегда звучала одинаково сухо:

— Программа усвоена.

— Показатели выше контрольной группы.

Потом — война.

Холод под бронёй, чёрные силуэты на белом фоне, хруст снега под сапогами. Радио в ухе, короткие команды, отчёты, коды. Люди вокруг — сначала просто «сопровождающий персонал», потом — «сослуживцы», потом — «потери».

Лица.

Ему не снились крики — звуки война давно отфильтровала в безопасный шум. Ему вспоминались именно лица. Солдаты, на которых он выходил в лоб, без колебаний. Те, кого он рвал в ближнем бою, кого валил выстрелами так же точно, как тренировочные мишени.

Кто‑то успевал испугаться. Кто‑то — только удивиться. Глаза расширялись одинаково.

В отчетах это называлось:

— Эффективность объекта на поле боя подтверждена.

— Потери противника значительно превышают прогноз.

Внутри это никак не называлось. Это просто было задачей. Цель — устранить. Угроза — ликвидирована. Следующая точка.

Он лежал в темноте квартиры, а перед глазами вспыхивали фрагменты: стробоскопом — лабораторный свет, снег, кровь на перчатках, чьи‑то мёртвые глаза, в которых застывал страх не перед ним как человеком, а перед тем, что он олицетворял.

Белый демон.

Глава 6

Рингтон врезается в тишину; Габи дёргается, морщится, пытаясь понять, где вообще находится. Чужая комната, серый полумрак, тяжёлые шторы. Рядом сопит Марта, свернувшись клубком и уткнувшись носом в подушку. Одеяло сбилось к ногам, от окна тянет прохладой. Рингтон не умолкает.

Габи тяжело вздыхает, переворачивается на другой бок — и замирает. Перед ней, почти вровень с матрасом, на корточках сидит Кристиан. Без футболки, босой, волосы растрёпаны. В руках — её телефон, экран светится холодным голубым. На экране крупно: «МАМА».

Он кидает на неё быстрый взгляд:

— Он не переставал. Я уже думал, это что‑то срочное.

Габи сонно тянется вперёд, забирает у него аппарат, отвечает, пару секунд невнятно бормочет в трубку, выслушивая поток слов с того конца.

— Обязательно. Всё, мам, давай. Я потом наберу, — наконец выдыхает она более разборчиво и сбрасывает звонок.

На секунду держит телефон в пальцах, потом, всё ещё наполовину во сне, разворачивает его к Кристину, суёт ему в ладонь.

— Положи… на тумбу, пожалуйста, — просит она сипло и уже почти снова заваливается на подушку, щурясь от тусклого экрана.Кристиан закатывает глаза, но без раздражения, поднимается, ставит телефон на тумбу у стены.